Искусство возможности: Как сыграть свою лучшую партию в карьере и жизни

– Как вы думаете, Марианна, вашей матери приятно видеть, как вы плачете и унижаетесь из-за денег? – спросила я. – Доставляет ли ей удовольствие каждый год давать вам деньги и знать при этом, что вы по-прежнему бедны и вынуждены считать каждую копейку?

Марианна отрицательно покачала головой и отвернулась, скрывая слезы.

– Какая сумма, по вашему мнению, смогла бы изменить вашу жизнь и облегчила бы положение вашей семьи не только в настоящее время, но и в будущем?

Я видела, что собеседница мучительно ищет ответ на мой вопрос. Сумма, которую она наконец назвала, в двадцать раз превышала ту, которую Марианна намеревалась попросить у матери.

Я попросила Марианну обдумать не только тот вклад, который могла бы внести ее мать в благополучие дочери, но, что еще важнее, и тот вклад в жизнь матери, который могла бы сделать сама Марианна, – как дочь, чья семья не находится больше на грани финансовой катастрофы. Ей было очень нелегко изменить отношение к своей жизни и увидеть в себе человека, способного облагодетельствовать свою мать, превратив свою семью из бедной в преуспевающую. Но в этом-то и состояла моя цель.

И Марианна решилась на риск. В следующие выходные она навестила свою мать с твердым намерением поделиться с ней энтузиазмом по поводу той новой жизни, которую она избрала для себя и своей семьи, испытывая невероятный трепет от одной мысли о том, что мать сможет помочь ей в осуществлении этой мечты.

– Ну как все прошло? – поинтересовалась я у Марианны при встрече, хотя ответ уже был ясен по тому, как она выглядела и как держалась.

Оказалось, что этот визит к матери был самым лучшим за всю ее взрослую жизнь. Мать Марианны была невероятно рада тому, что ей выпала возможность оказать дочери столь ощутимую пользу.

– Но это еще не все, – добавила Марианна, смеясь. – Когда я вернулась домой, на автоответчике меня ожидали сообщения от двух моих сестер. Они спрашивали, что случилось с нашей матерью. Оказалось, что она совершенно неожиданно подарила такую же сумму денег и моим сестрам!

Игра «Вклад» хороша тем, что изменяет не только того, кто ее начал. Изменения лишают прежней значимости критерии индивидуальности и обладания, составляющих основу Мира измерений, и заменяют нехватку ресурсов безграничным изобилием.

Словно круги на воде

Бен. После того как я стал относиться к своей работе как к месту, где я вношу вклад, а не добиваюсь успеха, мне захотелось вовлечь в эту игру и студентов консерватории. Я решил на первом занятии нового учебного года предложить студентам написать сочинение не только о том, почему они заслуживают оценку А, но и о том, как они «выложились» на прошлой неделе. Они, естественно, решили, что я имею в виду их творческую жизнь, какой вклад они внесли с точки зрения музыки. Но я объяснил, что им следует вкратце сообщить о чем-то таком, что они могли бы назвать вкладом, – от оказания помощи старушке, переходящей улицу, и до ситуации, когда им удалось вызвать на откровенность близкого человека.

Это упражнение оказывает поразительное воздействие на мнение людей о самих себе. Ведь им не приходится признаваться, что они мало времени уделяли самостоятельным занятиям, что проявили безответственность или были грубы. Они должны описать себя как вклад. К следующему занятию я попросил студентов описать, каким вкладом они были в течение прошедшей недели. Им надо было наблюдать за собой – просто наблюдать! – а затем прийти в аудиторию и поделиться с одногруппниками своими наблюдениями. Наконец, для выполнения третьего задания студенты должны были мысленно перенестись на неделю вперед и представить себя в роли вклада. Им следовало «забросить» себя в будущее, как гальку в море, и вообразить, что каждый их поступок оказывает влияние на окружающий мир, подобно кругам от гальки, разбегающимся по поверхности воды.

Эти упражнения содержат элемент психологической практики, которая идет параллельно шлифовке мастерства игры на музыкальных инструментах. Они тренируют силу духа. Чтобы быть искусным исполнителем, необходимо избавиться от страха перед сценой и научиться управлять своей нервной системой. Упражнения на ощущение себя вкладом – своеобразная смазка музыкального механизма, позволяющая более эффективно передавать послания от Брамса или Бетховена.

Я говорю студентам:

– Представьте, что вы – пианист и встречаете человека, не знающего о существовании Прелюдии ми-минор Шопена и тем более никогда ее не слышавшего. Вы можете усадить его рядом с собой у пианино и сказать: «Прислушайтесь к партии правой руки. Обратите внимание, как она развивается на протяжении четырех тактов и затем резко обрывается. Вы слышите, как у левой руки постоянно меняется гармония? Она подчеркивает каждую ноту мелодии…» – и т. д. и т. п. Увлеченно и самозабвенно делясь с вашим знакомым всеми тонкостями музыкального произведения, разве вы вспомните о том, что можете нервничать? Разумеется, нет! Но ведь то же самое происходит при исполнении произведения на концерте – вы обращаете внимание слушателей на красоту музыки и мастерство композитора.

Рейчел Мерсер, студентка консерватории Новой Англии, посещающая мои лекции, в конце семестра написала следующее письмо.

Сейчас я уже знаю, как воплощать в жизнь ту возможность, которая позволяет изменять к лучшему мир и общаться с людьми, делясь с ними своим вдохновением и счастьем. Я знаю, что музыка – не просто мастерство пальцев или виртуозное владение смычком. Эта вибрация сродни сердцебиению, свойственная всем людям и соединяющая их. Моя задача и мое стремление – охранять эту невидимую и хрупкую нить, способствуя ее положительному влиянию на все стороны нашей жизни…

Рассматривая самих себя и других как вклад, мы перестаем беспокоиться о возможных неудачах и начинаем строить такие отношения с другими людьми, которые готовят арену для позитивных изменений. Положительные последствия игры «Вклад» носят глубинный характер и проявляются лишь со временем. Они не столь очевидны и предсказуемы, как наличие известной триады – денег, славы и власти – у победителя игры «Успех». Мы никогда не знаем наверняка, как они выглядят, каким образом дадут о себе знать и откуда придут.

Поступок Сары

Бен. Оказавшись свидетельницей моей беседы с некоторыми людьми, одна молодая женщина позвонила мне и попросила выступить перед жильцами Еврейского дома престарелых. Заглянув в свой ежедневник, я обнаружил, что в предложенный ею день я свободен после обеда. Но надо сказать, что у меня было запланировано очень много дел, в том числе концерт в выходные, и я осознавал, что прибавлять к списку важных дел еще одно – затея довольно безрассудная. Однако все мои сомнения были развеяны воспоминаниями о том, что мой собственный отец провел последние годы жизни в подобном заведении. Потому в конце концов я принял приглашение.

Назначенный день настал, а я все еще не знал, о чем буду рассказывать на предстоящей встрече, и сильно из-за этого нервничал. Прилетев утром из Вашингтона в Бостон, я погрузился в беседы, лекции, студенческие семинары, подготовку к концерту, и меньше всего мне хотелось думать о встрече с группой пожилых людей. Я даже попытался отменить эту встречу, но женщина-организатор настаивала на необходимости моего визита, ссылаясь на то, что на выступлении будут присутствовать люди, знавшие моего отца, и что ей не хотелось бы разочаровывать их отказом. Я согласился прийти, но при условии, что уйду ровно в три. А начало встречи было запланировано на два часа.

Появившись без десяти два в довольно невзрачном помещении со складными сиденьями, я заметил в зале лишь одного слушателя, точнее, слушательницу – пожилую женщину в пятом ряду. Она сказала мне, что ее зовут Сара. Я поговорил с ней пару минут, затем предложил пересесть поближе. Но Сара не желала менять место.

– Я всегда здесь сижу, – ответила она.

Я доброжелательно подзадорил ее:

– Кто знает, Сара… А вдруг от того, что вы пересядете на другое место, сегодня произойдет что-нибудь новое?

Сара не захотела принимать мой вызов:

– Вы в своем уме? В моем-то возрасте! Мне восемьдесят три года!

Произнося эти слова, она встала и, словно пытаясь доказать свою правоту, пересела с пятого ряда на четвертый. Мне показалось странным, что, кроме Сары, в зале по-прежнему никого не было – получалось, что я отложил столько важных дел лишь для того, чтобы выступать перед одной только Сарой. К счастью, зал постепенно заполнился, и в начале третьего довольно многочисленная аудитория с нетерпением ожидала начала моего выступления. Сара была далеко не самой пожилой слушательницей, поскольку одному из присутствующих перевалило за 103 года. Мой доклад назывался «Новые возможности».

Я рассказал немало историй, большей частью о моем отце, который до конца своих дней защищал красоту и ценности Старого Света, несмотря на то что к концу жизни полностью ослеп. Моему отцу пришлось немало пережить – пехотинцем он принимал участие в Первой мировой войне и в 1938 г. принял непростое для себя решение перебраться вместе с семьей из Германии в Англию, расставшись с матерью и ее сестрами, не пожелавшими покинуть родину. Эти женщины потом погибли в концлагере… Однажды я спросил его, почему он никогда не расстраивается и не сердится. Он ответил: «Я попросту понял, что, испытывая чувство горечи, человек не может жить полноценной жизнью». Уже будучи глубоким стариком, он завоевал любовь обитателей и сотрудников дома престарелых Croham Leigh благодаря своему умению смотреть на любую ситуацию под неожиданным углом зрения. «Не бывает плохой погоды, – любил повторять отец, – бывает неподходящая одежда». Даже в последний день своей жизни отец пытался шутить, а ведь все, что у него тогда оставалось, – это слух, речь и чувство юмора. Мой брат Люк, который лечил отца, вошел в комнату и сообщил о своем присутствии. Умирающий пациент ответил своему врачу: «Чем я могу быть вам полезен?» – и слабо улыбнулся. Это были его последние слова… В тот вечер он умер.

На той встрече в бостонском доме престарелых мы говорили о многом. Наш смех и наше пение в 50 голосов наполнили светом тусклое прежде помещение. Мы бросили вызов традиционным взглядам на преклонный возраст и открыли немало новых возможностей даже у пожилых людей.

В половине четвертого я обратился к аудитории с предложением задавать вопросы. Нашлось много желающих. Одна дама с сильным немецко-еврейским акцентом спросила:

– Зачем вы обгэменяли себя, гэшив пгийти сюда? Ведь вы – талантливый молодой человек. Зачем вам тгатить свое вгэмя на гогстку стагиков вгоде нас?

Захваченный врасплох, я сознался, что с утра и сам не раз задавал себе этот вопрос.

– Но с тех пор так много всего произошло… – я искал подходящие слова, которые выразили бы чувство глубокой причастности, волнение и умиротворенность, наполнявшие мою душу в тот момент. Я остановил взгляд на Саре: – Когда я пришел сюда, Сара сидела в пятом ряду, а сейчас она уже в четвертом!

И тут Сара встала, вскинула кулак и крикнула:

– Вы еще ничего не видели! Это только начало!

И мы дружно зааплодировали. Мы хлопали, хлопали, хлопали… Мы хлопали уже не Саре, а своей радости от ощущения себя живыми.

Когда я покидал зал, на часах было без десяти четыре. Я шел по улице, вдыхал свежий воздух и был готов выкроить время на что угодно. Весь мой опыт был лишь одной веточкой целого веера возможностей.

Позже я припомнил притчу, которую мой отец рассказывал, чтобы показать, как мало мы знаем о тех дарах, которые приберегает для нас мироздание.

Четыре молодых человека сидят подле умирающего отца. Старик, собрав последние силы, сообщает сыновьям, что в поле зарыты несметные сокровища. Сквозь слезы сыновья кричат наперебой: «Где, отец? Где? На каком поле?» Но, увы, слишком поздно. На следующий день после похорон молодые люди, вооружившись кирками и лопатами, приступают к работе и перекапывают от края до края все принадлежащие им поля. Конечно же, они ничего не находят и, разочаровавшись, прекращают поиски.

Но на следующий год они собрали такой богатый урожай, какого в тех краях никогда прежде не видывали.

Занятие 5

Лидер не по должности

Бен. Дирижера публика обычно балует благосклонным вниманием; ему легко впасть в соблазн и поверить, будто уникален и экстраординарен не его дар, а его личность. Рассказывают, будто легендарный маэстро Герберт фон Караян после выступления выбегал на улицу, крича на ходу таксисту: «Быстрее, быстрее!»

– Куда? – спрашивал таксист.

– Неважно, – нетерпеливо отвечал фон Караян. – Везите куда угодно, я нужен везде!

Великому дирижеру, обладающему редким творческим даром, музыканты оркестра готовы простить многие странности и даже пороки, относясь к ним с той же снисходительностью, с какой семья воспринимает капризы женщины, готовящейся стать матерью. До сих пор в мире музыки, как, впрочем, и в других сферах жизни, лидер, считающий себя лучше других, подавляет тех самых людей, от которых зависит воплощение его идей.

Дирижер, личность магическая с точки зрения публики, обладает почти мистической властью. И музыкантов оркестра немало удивляет, что корпоративный мир интересуется точкой зрения дирижера на лидерство или что образ оркестра столь распространен в литературе по менеджменту – ведь профессия дирижера остается едва ли не последним оплотом «деспотизма» в современном цивилизованном мире!

Широко известна история о великом итальянском маэстро Тосканини, чья раздражительность и крайне тиранические замашки, как, впрочем, и его непревзойденный музыкальный талант, стали легендой. Говорят, однажды в приступе гнева он уволил пожилого музыканта из басовой секции прямо посреди репетиции. Бедняга, представляя, как он вернется домой и сообщит жене печальную весть о том, что он лишился работы, принялся упаковывать инструмент, бормоча себе под нос проклятья. Покидая зал, музыкант перестал сдерживаться и крикнул Тосканини:

– Самодур! Сукин сын!

Тосканини был абсолютно, непоколебимо уверен в том, что музыкант не осмелится пререкаться с дирижером, поэтому прорычал в ответ:

– Поздно извиняться!

Подобную власть дирижера над оркестром – широко распространенную, а то и общепринятую еще лет 50 назад, – редко встретишь сегодня. Но тщеславие и тирания превалируют в мире музыки даже в наш просвещенный век. Поэтому рядовой музыкант, безмолвный и смиренный, подавляемый своевольным дирижером, бесчувственным руководством и чрезмерно бдительными профсоюзами, – не такая уж редкость, как может показаться. Возможно, этим в какой-то степени объясняются результаты одного из недавних исследований различных профессий – согласно его данным, музыканты оркестра, хотя и не относятся к самым недовольным своей участью, демонстрируют более низкий уровень удовлетворения от работы, чем тюремная стража[8].

Безмолвный дирижер

Я дирижировал уже почти 20 лет, когда меня однажды осенило, что дирижер оркестра не играет, т. е. физически не извлекает звуков из инструментов. Его фотография может красоваться на обложке компакт-дисков, где он запечатлен в выразительной позе, но его истинное назначение – наделять силой других людей. И если прежде я спрашивал себя «Насколько я хорош как дирижер?», то теперь я стал задавать себе вопрос «Что делает группу людей живой и увлеченной?». И когда я осознал себя в новом качестве «безмолвного дирижера», мой подход к работе настолько изменился, что музыканты оркестра стали спрашивать меня: «Что с Вами произошло?»

Прежде меня беспокоило лишь то, насколько моя интерпретация музыкального произведения будет оценена публикой, или, если говорить совсем откровенно, понравится ли она критикам, поскольку от них зависят новые возможности и еще больший успех. Чтобы донести до слушателей мое понимание произведения, мне необходимо было подчинить своей воле музыкантов оркестра, заставить их передавать мое видение и сделать все возможное, чтобы они послушно выполняли мои дирижерские указания. Теперь, в свете сделанного мною «открытия», я стал придавать особое значение тому, помогаю ли я музыкантам исполнить каждую фразу произведения так хорошо, как они только способны. Прежде, когда я исповедовал абсолютную власть и видел только инструменты, а не музыкантов, подобные мысли довольно редко приходили мне в голову.

Но как мне узнать мнение музыкантов оркестра о том, способствую ли я их самореализации? Конечно, о многом говорят их глаза, которые, как известно, никогда не лгут, а также осанка и манера поведения. Но в какой-то момент я понял, что мне нужна более точная информация и более тесные отношения. Мои глаза встречались с глазами музыкантов в переполненном помещении, но этого мне было недостаточно. Я хотел услышать их мнение. Однако практически невозможно поговорить с каждым из почти что сотни музыкантов оркестра в течение репетиции; насколько мне известно, никто никогда и не пытался. Так сложилось, что все общение на репетиции оркестра сводится к передаче информации от дирижера к музыкантам, а не наоборот. Правда, некоторые ведущие музыканты, особенно концертмейстеры, общаются с дирижером, но почти всегда в вопросительной форме, причем каждый вопрос начинается с притворно-робкого: «Маэстро…»

«В сущности каждое обращение музыкантов к дирижеру во время репетиции носит вопросительный характер, даже если по сути это утверждение», – пишут Сеймур и Роберт Левины в журнале Harmony.

Однажды [одному из нас] довелось слышать, как кларнетист-солист одного из лучших оркестров Америки спросил дирижера, не хочет ли тот «расставить над нотами точки», чтобы духовые инструменты исполнили их стаккато. (Точка над нотой означает, что ее следует сыграть стаккато – отрывисто.) Это многозначительное заявление, замаскированное под вопрос, передает как не слишком уважительное отношение кларнетиста к группе духовых инструментов, так и некоторое его презрение к дирижеру, который не в состоянии заметить проблему. Но, чтобы поддерживать миф о всеведении дирижера, любой комментарий следует оформлять в виде вопроса – а как еще рядовой музыкант может сообщить что-то высшему существу? Согласно устоявшемуся мифу, музыкант может лишь черпать из источника знаний, но не пополнять его[9].

Однажды, когда мы репетировали Шестую симфонию Малера, я извинился перед музыкантами Лондонского филармонического оркестра. Дело было так. После одного из пассажей я рявкнул: «Колокола, почему не вступаете?!» – и тут же сообразил, что им и не надо вступать. Тогда, совершенно естественно, я обратился к ударным: «Прошу прощения, я был не прав. Я вижу, что вы вступаете позже». После репетиции, к немалому моему удивлению, ко мне независимо друг от друга подошли три человека и сказали, что не могут припомнить, когда в последний раз им доводилось слышать извинения дирижера, признающего свою ошибку. Один из них добавил, что музыкантов очень угнетает, когда дирижер выходит из себя и ругает оркестрантов за свои собственные ошибки, наивно полагая, что никто этого не замечает. Беседы со многими руководителями и менеджерами позволили мне сделать вывод, что оркестр – далеко не единственная иерархическая структура, где происходит подобное.

Белые листы

Чтобы наладить обратную связь с оркестром, перед началом каждой репетиции я стал прикреплять к пюпитрам по чистому листу бумаги. Предполагалось, что музыканты будут записывать на них свои наблюдения, замечания или предложения, чтобы я знал, каким образом помочь им исполнять музыку еще искуснее. Поначалу я приготовился выслушивать критику, но, к моему удивлению, ответы на «белых листах», как мы стали их называть, редко принимали форму замечаний. Сперва заметки музыкантов ограничивались практической стороной и, в частности, согласованностью между отдельными партиями инструментов и партитурой. Убедившись со временем, что я искренне интересуюсь их мнением, они стали поддерживать меня, но не в угоду моей должности или моему эго. Они доверили мне ответственную роль проводника, способствующего полной реализации возможностей, предоставляемых музыкой. В настоящее время практика «белых листов» применяется во всех оркестрах, которыми я дирижирую. Комментарии музыкантов облегчают дальнейшее обсуждение спорных вопросов и, как правило, связаны с моим дирижированием либо с интерпретацией произведения. Музыканты не стесняются просить меня, например, сыграть какую-то часть произведения не на четыре счета, а на два, чтобы они лучше поняли музыкальную тему.

Нередко я получаю «белые листки», отражающие такое глубокое понимание музыкального произведения, что они заставляют меня изменить мою собственную интерпретацию. В оркестре почти сто музыкантов, и среди них есть замечательные исполнители – одни тонко чувствуют инструмент, другие необычайно глубоко понимают структуру музыкального произведения, динамику его внутреннего развития. Но их никто и никогда об этом не спрашивает!

Всякий раз, заимствуя идею у кого-либо из оркестрантов, я стараюсь встретиться с ним взглядом во время исполнения «его предложения» – и на репетициях, и даже на концерте. И – о, чудо! – этот момент становится мигом торжества автора идеи!

– Вы играли мое крещендо! – сказала мне как-то одна виолончелистка, и при этом в ее голосе прозвучали одновременно и удивление, и гордость, и радость от успешного выступления. В то утро во время генеральной репетиции она написала на своем «белом листе», что мы недостаточно ярко исполняем кульминационный момент в произведении Брукнера.

Евгений Ленер, один из самых одаренных и образованных музыкантов, которых мне довелось знать, несколько десятилетий играл в составе ведущих оркестров Америки. Он выступал и с легендарным Kollish Quartet, и с выдающимся Jilliard String Quartet, и со многими другими известными коллективами. Многие замечательные музыканты Бостона считают, что Евгений Ленер оказал решающее воздействие на их музыкальную жизнь. Как часто я советовался с ним по поводу трудных вопросов интерпретации, чтобы постичь яркий и проникновенный смысл музыкальных произведений!

Насколько я знаю, ни один дирижер из числа работавших с Бостонским симфоническим оркестром никогда не консультировался с Евгением, не проявлял интереса к его выдающимся знаниям и глубокому пониманию музыкальных произведений. Ситуация просто немыслимая! Как-то раз, когда я в роли приглашенного профессора читал курс интерпретации в Бостоне, я пригласил г-на Ленера на занятие и в присутствии всех студентов поставил вопрос ребром:

– Как вы можете день за днем и год за годом играть в оркестрах, которыми дирижируют люди, знающие гораздо меньше вас?

Со свойственной ему скромностью Ленер никак не отреагировал на комплимент, но признался, что ему и вправду есть что сказать в ответ.

«Однажды, в первый год моей работы в оркестре, произошел вот какой случай. Мы репетировали Баха с дирижером Кусевицким, и ему никак не удавалось добиться желаемого результата – все получалось не так, как он хотел. К счастью, на одну из репетиций пришла Надя Буланжер – давний друг Кусевицкого, прекрасный педагог и дирижер, и Кусевицкий решил посоветоваться с ней. «Надя, будь добра, не могла бы ты подойти сюда и занять место дирижера? Я хочу стать в конце зала и послушать, как все звучит». Г-жа Буланжер подошла к музыкантам, дала им несколько указаний, после чего оркестр без труда справился с трудным пассажем. С тех пор на каждой репетиции я ждал, что дирижер скажет мне: «Ленер, идите сюда и дирижируйте, а я стану в конце зала и послушаю, как все звучит». Но прошло 43 года, и шансов, что меня попросят помочь, все меньше и меньше. Но все равно, пока я жил подобными ожиданиями, мне ни разу не довелось скучать на репетиции – я все время думал о том, что я скажу оркестру, когда меня об этом попросят».

Не так давно я в качестве приглашенного дирижера работал с оркестром Королевского музыкального колледжа в Лондоне. На одной из репетиций я, как обычно, рассказал о Евгении как о примере самоотдачи и увлеченности. А затем внезапно обратился к скрипачу, сидевшему за четвертым пюпитром в группе вторых скрипок, – его страстная любовь к музыке была очевидна для меня с самой первой минуты: «Джон, идите сюда и дирижируйте вместо меня. А я стану в конце зала и послушаю, как все звучит». В тот день на своем «белом листе» он написал, что благодаря мне осуществилась самая дерзкая мечта его жизни. Передо мной открылись необыкновенные возможности оркестра, и я с радостью принялся делать такие же подарки и другим музыкантам. Один из них позже написал мне: «Прежде я весьма критически относился к дирижерам, но теперь знаю, что их ремесло требует таких же усилий, как и игра на инструменте». Другие признавались, что, побывав на месте дирижера, перестали воспринимать себя в качестве пассивных участников и, подобно г-ну Ленеру, заняли активную позицию в жизни своего музыкального коллектива.

Сколько величия мы готовы подарить

Дирижер сам решает, кто будет играть в его оркестре. Даже когда его приглашают в уже сформировавшийся коллектив, он все равно вырабатывает собственное мнение о каждом музыканте. Глядя на исполнителей, сидящих с безразличным видом, он может счесть их равнодушными и безнадежными, а может разглядеть в них искру Божью, правда, едва тлеющую. Тогда дирижер говорит себе: «Ну конечно! Им пришлось укротить свою страстную натуру из-за духа конкуренции, присущего профессии музыканта. Но им все еще хочется, чтобы в них разглядели настоящих музыкантов, какими они остаются в глубине души». Глядя на оркестр, дирижер может увидеть усталых и недовольных людей, а может распознать под тусклой оболочкой утонченные и яркие сердца истинных любителей музыки.

Перед лидером любой организации стоит труднейший вопрос: сколько величия он готов подарить своим подчиненным? Потому что на всех уровнях руководства крайне важно, какими мы видим людей, находящихся под нашим началом. Лидер – это не обязательно дирижер, президент или менеджер. Есть примеры более глубокого и зрелого лидерства – музыкант, заряжающий своей энергией и энтузиазмом весь оркестр и делящийся с коллегами своим пониманием дирижерского замысла, или отец, формирующий в своем ребенке потребность быть полезным людям.

Вера в энтузиазм и талант подопечных – характерная черта безмолвного руководителя, независимо от того, будет ли он дирижером оркестра, руководителем компании или воспитателем ясельной группы детского сада. Как этому руководителю узнать о том, насколько успешно он воплощает в жизнь свои планы? Он может посмотреть в глаза подчиненным и спросить самого себя: «Если все они не светятся радостью, то кто я такой и что делаю?» Он может вызвать их на откровенность. Он может обратиться к их желаниям. Он может вручить им на время свою дирижерскую палочку.

Нынешний день был для меня особенным. Я поняла, что лидерство – это не обязанность, потому что никто не обязан вести других за собой. Это – дар, сокровище, сверкающее серебро, напоминающее о том, почему каждый момент по-своему ярок и важен. Об этом даре можно узнать, посмотрев в глаза, услышав голос, величественную песню, которая проникает в самые глубины души, рассказывая о безграничных возможностях. Все меняется, когда вы полностью, до конца отдаетесь любимому делу.

Аманда Бурр, студентка Walnut Hill School

Лидеры повсюду

Бен. В 1999 г. во время нашего турне по Кубе с Молодежным филармоническим оркестром мы решили начать концерт в Гаване с двух произведений, которые собирались исполнить совместно с Национальным молодежным оркестром Кубы, сидя плечом к плечу с кубинскими музыкантами. Первая композиция, которую нам предстояло сыграть, была создана выдающимся кубинским дирижером. Она была яркой и колоритной, со множеством разнообразных кубинских ритмов. Я решил не торопить события и не разучивать это произведение со своими музыкантами, поскольку им выпала редкая возможность репетировать под началом самого автора.

Маэстро Гвидо Лопес Гавилан приступил к репетициям, однако довольно скоро выяснилось, что сложные кубинские ритмы слишком непривычны для американских музыкантов – произведение было им явно не по зубам. Они просто не могли играть такую музыку. Маэстро забеспокоился, затем не на шутку расстроился, потом был вынужден признать собственное поражение. Он так и заявил: «Боюсь, у нас ничего не получится. Придется отменить выступление».

Такой поворот событий меня совершенно не устраивал. Совместный концерт был ключевым моментом нашего турне: каждому музыканту предстояло продемонстрировать свою способность играть в паре с иностранным коллегой, сидя с ним за одним пюпитром. Недолго думая, я выбежал на сцену и через переводчика обратился к кубинским исполнителям:

– Вы должны научить своего соседа по пюпитру кубинским ритмам!

Американским же музыкантам я сказал:

– Доверьтесь кубинцам, они вам помогут.

После этого я попросил маэстро начать репетицию заново.

То, что произошло потом, поразило всех нас. Американские музыканты смотрели не на дирижера, а на своих партнеров. Кубинские музыканты, всегда отличающиеся особой экспрессивностью, невероятно оживились и вели своих американских партнеров, помогая музыке движениями своих инструментов. Мои подопечные, наслаждаясь вниманием, которое им оказывали, всецело отдались игре и стали исполнять кубинские ритмы именно так, как требовалось. Маэстро Гавилан, столь же удивленный и довольный, как и я сам, кивал мне в знак того, что все будет в порядке.

Затем пришла моя очередь. Я взошел на подиум, чтобы дирижировать вторым произведением, открывавшим программу, – увертюрой к «Кандиду» Бернстайна, невероятно трудной, хотя и небольшой по размеру. Ввиду чрезвычайной сложности этого шедевра мы выслали ноты кубинским коллегам еще за три месяца до приезда, чтобы они успели подготовиться к выступлению. Когда все было готово к первой репетиции, я мимоходом спросил у кубинского дирижера, понравилось ли им работать над этим произведением. «Понравилось? Да мы его в глаза не видели», – недоуменно ответил дирижер. Оказалось, что все это время ноты лежали мертвым грузом в местном почтовом отделении.

Я почувствовал, как кровь отливает от моего лица. Меня охватила самая настоящая паника – ведь подготовить такое произведение в таких условиях абсолютно невозможно! Нашему молодежному оркестру потребовалось на это несколько месяцев! Я растерянно взглянул на музыкантов и, к своему удивлению, заметил, что они улыбаются. Ну конечно! Все, что от нас требовалось, – это повторить только что изобретенный прием, только наоборот! Теперь пришла очередь американских музыкантов вести своих кубинских коллег сквозь дебри нотных линеек. И все получилось идеально. Снова музыка рождалась не по указке дирижера, а непосредственно в оркестровой яме. Энергетика каждого музыканта достигла невероятной мощи. Совершенно замечательной была и готовность молодых кубинских исполнителей следовать за своими американскими коллегами, которые справились с трудной задачей куда успешнее, чем самый блестящий дирижер.

Как и рассказ Евгения Ленера, история о молодых музыкантах освещает еще одну сторону понятия «безмолвный дирижер». Лидер не нуждается в подиуме. Он может тихонько сидеть на краешке стула, внимательно слушая и вникая в суть процесса, готовый в любой момент взять в руки дирижерскую палочку. Помните притчу о раввине? Лидером, как и Мессией, может быть любой из нас.

Мистер Зандер!

Это мой первый «белый лист». Я очутилась в последнем ряду группы струнных, хотя всегда сидела в первом, и это оказалось для меня очень трудным испытанием. Но спустя девять дней с начала нашей совместной работы мне открылся истинный смысл игры в оркестре. Благодаря Вашему энтузиазму я поверила в то, что обладаю внутренней силой, позволяющей мне оставаться на высоте независимо от того, где я сижу. И я решила, что буду вести за собой музыкантов, занимая свое 11-е кресло. Спасибо Вам за то, что помогли мне понять это. С этого дня я буду лидером каждой группы виолончелей, где мне придется играть. И совершенно неважно, где я при этом буду сидеть.

Георгина, виолончелистка Национального молодежного оркестра Новой Зеландии

А сейчас – заключительная история о страстном и преданном своему делу человеке, коллеге Евгения Ленера, который был несомненным лидером, несмотря на то что занимал рядовое кресло и держал в руках такую маленькую фанфару, что практически никто его не замечал. Все слышали лишь удивительный результат.

Музыканты легендарного Kolisch Quartet имели обыкновение исполнять весь свой репертуар по памяти, в том числе и невероятно сложные произведения Шенберга, Веберна, Бартока и Берга. Евгений Ленер был скрипачом этого квартета в 1930-е гг. Ленер любил рассказывать о замечательных выступлениях этого коллектива, а также и о том, что то один, то другой музыкант внезапно забывал свою партию. Хотя Ленер и восхищался установившимся между музыкантами уважением и взаимопониманием, но вместе с тем признавал, что не было практически ни одного концерта, когда чьи-то ошибки едва не приводили к срыву всего выступления. Трудно измерить такие качества, как внимание, живое участие и хорошая реакция, необходимые музыкантам на любом выступлении, но однажды произошло событие, которое заставило исполнителей по-новому оценить их.

Посреди медленной части скрипичного квартета Бетховена, опус 95, Ленер обнаружил – перед началом своего соло! – что напрочь забыл свою партию, хотя прежде с ним такого никогда не бывало. И все же зал услышал опус 95 именно таким, каким он был задуман автором: скрипичное соло прозвучало во всей своей красе. Даже первый скрипач Рудольф Колиш и виолончелист Беннар Хейфец, целиком погруженные в музыку и исполнявшие свои партии с закрытыми глазами, совершенно не заметили того, что Ленер «вышел из игры». Партию Ленера исполнил второй скрипач Феликс Хунер, вовремя вступивший вместо своего коллеги и не пропустивший ни единой ноты. Он исполнил сольную партию на своем инструменте, полностью воспроизведя звучание первой скрипки, хотя его инструмент был настроен на тон выше. Ленер был ошеломлен и по окончании концерта, уже за кулисами, спросил у Хунера, как тот догадался, что надо выручать коллегу. Хунер пожал плечами и ответил: «Я увидел, что твой третий палец находится не над той струной, и понял, что ты, должно быть, забыл свою партию».

Занятие 6

Правило № 6

Руководитель крупной корпорации принимает в своем кабинете коллегу; в неформальной обстановке обсуждаются важные финансовые вопросы. Внезапно в кабинет врывается мужчина с перекошенным от ярости лицом, начинает кричать, топать ногами и стучать кулаком по столу. Хозяин кабинета совершенно спокойно заявляет: «Питер, потрудись-ка вспомнить правило № 6», после чего Питер мгновенно успокаивается, приносит извинения и уходит.

Менеджеры возвращаются к своей беседе, но через некоторое время их прерывает растрепанная женщина, истерично размахивающая руками. И на это вторжение начальник реагирует аналогичным образом:

– Мэри, вспомни, пожалуйста, правило № 6.

И женщина немедленно приходит в себя, извиняется и удаляется.

Когда подобная ситуация повторяется в третий раз, гость, недоумевая, обращается к своему коллеге:

– Мой дорогой друг! Я много всего повидал в своей жизни, но вы меня заинтриговали! Не поделитесь ли вы со мной секретом правила № 6?

– Все очень просто, – отвечает хозяин кабинета. – Правило № 6 звучит следующим образом: «Не относись к себе чересчур серьезно».

– О! Отличное правило… – говорит гость и, минуту поразмыслив, интересуется: – А как же звучат остальные?

И в ответ слышит:

– А других правил нет.

Бен. Меня часто приглашают в различные учреждения выступить с лекцией о лидерстве. И однажды я рассказал правило № 6 группе генеральных директоров одной из европейских компаний. Когда я вернулся в тот город несколько месяцев спустя, меня отвезли в главный офис компании и пригласили в кабинет президента. Я был немало удивлен, заметив на столе табличку, повернутую надписью к креслу президента и гласившую: «Помни правило № 6».

Президент сообщил мне тогда, что такие таблички стоят на столах у всех менеджеров компании. Он признался, что атмосфера сотрудничества и уважения, возникшая благодаря этому незатейливому новшеству, благотворно повлияла на общий климат в компании.

Упражнение, предлагаемое в этой главе, поможет вам научиться вести себя естественно – от этого окружающие вас люди тоже почувствуют себя легче и свободнее.

Это не означает, что мы должны требовать от других не относиться к себе слишком серьезно. Исключением будет случай, когда целая группа людей договаривается взять на вооружение это правило, как мы наблюдали в приведенном выше примере. В самой напряженной ситуации предложение избавиться от излишней серьезности прозвучит как призыв к перемирию. Юмор и смех, как мы знаем, – лучший способ прийти в себя. Юмор способен примирить враждующие стороны в ситуациях, когда камнем преткновения стали чьи-либо неисправимые недостатки, неразбериха в отношениях и непонимание. И особенно в случаях, когда мы ловим себя на том, что вешаем ярлыки, предъявляем непомерные требования, унижаем других или кричим на них во все горло.

Дорогой Бен!

Я узнала от Вас о том, какие разнообразные роли может играть юмор в работе с другими людьми – расслабляющую, освобождающую, освежающую. Мне вспомнилась одна репетиция перед декабрьским концертом, когда мы пытались разучить концерт Бартока. Я чувствовала себя довольно скверно. Насколько я помню, большинству из нас, в том числе и мне самой, в тот день пришлось не только отработать несколько репетиций, но и пройти тестирование. Я была интеллектуально и эмоционально истощена. Тем не менее ото всех нас требовалось осмысленное восприятие нот. «Начнем со второй части, – сказали Вы нам. – И НИКАКИХ ОШИБОК». Не знаю, как остальные, но о себе могу сказать, что каждый мой мускул напрягся, и мне захотелось умчаться прочь и забиться в дальний угол. Вы словно почувствовали это, потому что, на мгновение задумавшись, добавили: «Если вы сделаете ошибку… корова весом 130 кг свалится вам на голову». То ли представив себе эту картину, то ли оттого, что никто не ожидал услышать от Вас такие слова, мы дружно рассмеялись, и все пошло гораздо лучше, чем прежде, в том числе и концерт Бартока. Судя по всему, расслабиться и взбодриться в тот момент мне помогло именно слово «корова».

Кейт Беннетт, из «белого листа», который она написала, еще играя в Молодежном филармоническом оркестре

Правило № 6 помогает разглядеть (и держать в некотором отдалении) ту часть нас самих, которая сформировалась в условиях соперничества, диктуемых Миром измерений. В нашей беседе будем называть эту часть Вычисляющим Я. Одна из основных характеристик Вычисляющего Я, как мы убедимся дальше, состоит в том, что оно претендует на очень серьезное отношение к себе. Освоив правило № 6, мы уговорим это Вычисляющее Я стать «мягче», так мы избавимся от его давления на нас.

Вычисляющее Я

Вычисляющее Я связано с выживанием в мире дефицита. Его голос, голос Питера или Мэри, относится к тому же разряду, что крики и плач, знаменующие наш приход на землю, а также застенчивая улыбка или топание ногами, возникающие потом и рассчитанные на то, чтобы на нас обратили внимание.

Ребенок представляет собой совершенное устройство по притягиванию внимания, бьющее тревогу при первых же симптомах того, что он забыт или с ним не считаются. Он нуждается в заботе и защите сильных, сведущих людей, помогающих ему справиться с трудностями. Сама природа толкает его на этот путь, наделяя достаточным запасом страха и агрессии, побуждающих его крепко держаться за источники жизненной энергии. Обучение через отношения с другими людьми ставит его перед задачей первостепенной важности – надо постичь иерархию, определить местонахождение силы и власти, освоить те способы, с помощью которых другие люди сумеют его воспринять. Умение ребенка управлять подобной ситуацией, манипулировать вниманием других людей для него намного важнее, чем настоящий контроль среднестатистического взрослого в повседневной жизни.