Книга Аарона

– Ну, ты-то мне не говоришь обо всех, с кем встречаешься, – сказал я. Я не знал, почему решил ему не рассказывать.

– Что правда, то правда, – согласился он.

– Так ты поможешь мне или нет? – спросил я.

Он подышал на ладони и потер щеки, а потом дал мне адрес магазина на улице Ниской.

– Принеси что-нибудь взамен, – сказал он мне.

Затем что-то на другой стороне улицы привлекло его внимание.

– Он готов с нами встретиться, – сказал Лутек.

МОИ РОДИТЕЛИ ТАК РАДОВАЛИСЬ ВОЗВРАЩЕНИЮ БРАТЬЕВ, что подключили к празднованию даже семейство Бориса. Отец предложил открыть мед, но папа Бориса сказал, что нам стоит придержать его для более торжественного повода. Например, на окончание войны, сказал мой брат, после чего добавил, что слышал, будто бы недавно были бомбежки Берлина. Он вечно болтал о новых мирных договорах, которые, как он слышал, выдвигались на обсуждение через то ли шведов, то ли швейцарцев, а может, через папу римского. Все сидели вокруг стола, курили каждый свои сигареты и рассказывали всем о том, что слышали. Мой отец всегда говорил, что если дать евреям минуту наедине с самими собой, они начнут производить слухи. Мама Бориса сказала, что их деревенский раввин годом ранее предсказывал, что война закончится в этом месяце, поскольку кабалистические расчеты показывали, что чаша еврейских страданий наполнилась до краев. Ее муж произнес ироничное «ура» и предложил поднять тост за такие хорошие новости. Он налил немного водки себе и моему отцу.

Выпив, он начал рассказывать: «Приходит Гитлер к генерал-губернатору и спрашивает, какие меры предпринимаются для угнетения евреев. Генерал-губернатор говорит о всевозможных правах и привилегиях, которые были отобраны, но Гитлера это не удовлетворяет. Генерал-губернатор говорит обо всех вещах, которые украли у евреев, но Гитлер все равно недоволен. Тогда он говорит о гетто и всех болезнях и грязи, но Гитлер все равно остается недовольным. Наконец, генерал-губернатор говорит: «Да, еще я основал Организацию Самопомощи Евреям», на что Гитлер восклицает: «Ну вот теперь ты попал в точку!»

Мои братья засмеялись вместе с ним.

– Давайте выпьем еще и за еврейскую полицию, – мрачно сказал отец, когда они перестали смеяться.

Мы притихли. За окном было слышно, как уличный торговец рекламирует свою газировку и карбид кальция.

– Ну что ж, помог праздничному настроению, – сказал отец Бориса.

К тому времени мама достаточно успокоилась, чтобы улыбнуться.

– Вначале мне нравилась задумка с еврейской полицией, – наконец произнесла она. – Если уж приходится слушать приказы от поляка или от еврея, то почему бы и не от еврея? К тому же они не переворачивали корзины продавцов и не топтали вещи всех подряд.

– Это до того, как они начали сгонять в трудовые лагеря тех, кто слишком беден, чтобы откупиться, – сказал отец.

– Да, то было раньше, – сказала мама.

И после этого праздник по-настоящему закончился. Позже она снова спросила отца, мог ли он вернуть меня на фабрику, и, когда он сказал, что ему повезло, что он сам сохранил должность, она спросила, что он собирается делать, когда я в один прекрасный день не вернусь домой. Он ответил, что детей не сгоняют в трудовые лагеря, и напомнил, что с моим ростом я кажусь даже младше своих лет.

– Если с ним что-нибудь случится, я больше и не гляну в твою сторону, – сказала мама.

– Ты и так на меня больше не смотришь, – сказал отец.

– Эй, мы тут пытаемся уснуть! – крикнул один из братьев из коридора, где все устроились на ночлег.

– Они ругаются прямо как мои родители, – сказал Борис, и в темноте это прозвучало так, как будто он ждал, что я с ним соглашусь.

– Думаю, он спит, – наконец произнес мой брат.

– Нет, он не спит, – сказал ему Борис.

ИЗ-ЗА ТОГО ЧТО МАМА БЫЛА ТАК НЕСЧАСТНА, я познакомил ее с Софией и Адиной, и они обе понравились ей больше Лутека, как я и предполагал. Адина спросила: «С чего это мы встречаемся с твоей матерью? Неужели у нас помолвка?», но София ответила, что все понимает, и сказала Адине, что та не умрет, если сделает кому-нибудь доброе дело. Мы встретились в кафе, и моя мама настояла на том, чтобы купить девочкам чай, несмотря на то, что я видел, как ее расстроила потраченная сумма. Она спросила об их семьях, и на ее лице появилось выражение крайнего соболезнования, когда она услышала их печальные истории. Затем, когда наша встреча подходила к концу, она сказала, что ее подруга, которая приходилась невесткой Чернякову, рассказала ей о представлениях в сиротском доме Януша Корчака, и спросила, не хотим ли мы пойти.

Адина посмотрела на меня, и выражение моего лица ясно говорило о том, что я понятия не имел, что мама собирается такое сделать.

– Не думаю, что девушки хотят смотреть на кукольные спектакли для детей, – сказал я маме.

– Это не кукольные спектакли, – ответила она.

– Я видела их парад, когда им пришлось перебираться в гетто, – сказала ей София. – Это был натуральный цирк.

– Я их тоже видел, – сказал я.

– А ты видел повозки с геранями?

София сказала, что слышала всевозможные байки о Корчаке: будто его увезли в лес и застрелили; будто его забрали в один из лагерей; будто его посадили на лодку до Палестины. Проблема заключалась в том, что он отправился прямо в гестапо, чтобы опротестовать конфискацию какой-то жалкой картошки, да к тому же, придя туда, отказался надевать повязку. Выяснилось, что его побили и бросили в камеру, но через месяц все-таки отпустили.

– Они его отпустили? – спросила Адина, заинтересовавшись этой частью рассказа. – Почему?

София потерла большим пальцем подушечки остальных пальцев.

– Разве он богат? – спросила Адина.

– У него имеются богатые друзья, – сказала ей София. Она сказала, что также слышала, будто его привратника-поляка в тот же день побили чуть ли не до смерти, потому что он лично подал прошение о том, чтобы пойти в гетто вместе с сиротским домом, однако арийцы больше не имели права работать на евреев.

Мы вчетвером слушали разговоры за соседними столиками. Я видел разочарование в маминых глазах.

– Пашут и воруют, пашут и воруют, вот такие времена у нас настали, – сказала она.

Девочки только посмотрели на нее и допили чай. София держала кубик сахара между губами и высунутым языком, и наконец он полностью растворился. Мама поднялась и вытерла глаза. Ну что ж, произнесла она, если нам интересно, новый сиротский дом теперь располагался на улице Хлодной, в малом гетто.

– Мы пойдем, – сказала София.

– Конечно. Там может быть весело, – посмотрела на нее Адина.

– Да, может быть весело, – повторила София.

Мама осталась довольна и вышла прежде, чем мы могли бы изменить решение.

Адина сказала:

– Тебе не удастся заставить Лутека и Бориса пойти.

И София ответила:

– Я даже не буду пытаться.

В тот вечер за ужином мама сообщила всем радостную новость, на что отец Бориса задался вопросом, почему немцы отпустили Корчака.

– Может быть, они сделали его информатором, – сказал Борис.

– Может, он дал им кучу золота, – предположил мой брат.

– Немцы знают, что он – лучший детский специалист и реформатор образования во всей Европе, – сказал отец. – Его знают даже в Англии и Франции. Он, должно быть, самый защищенный еврей в гетто.

– Большая шишка, – сказал Борис.

– Это с ним случился скандал перед войной? – спросил отец Бориса.

– Что еще за скандал? – спросила мама.

Отец Бориса поднял руки в знак того, что не хотел никого обидеть.

– Он потерял свою радиопрограмму и должность в суде для несовершеннолетних, – сказал отец. – Он отправился в путешествие в Палестину, и после этого люди больше не могли смотреть сквозь пальцы на тот факт, что он на самом деле – не поляк Януш Корчак, а еврей Хенрик Гольдсмит.

На улице послышались выстрелы, мы все затихли и прислушались. Суп был сварен из свекольной кожуры и листьев крапивы с маленькими комочками каши.

– Никому не хотелось ставить еврея во главе польских малолетних преступников, – добавил отец. Но я продолжал размышлять о том, почему немцы все-таки отпустили Корчака, а все остальные начали думать о чем-то другом.

В СИРОТСКОМ ДОМЕ ТАБЛИЧКА С НАДПИСЬЮ «Коммерческая школа Ресслера второй ступени» была перечеркнута, и под ней на бечевке висела деревянная доска, которая сообщала, что это – «Детская республика». Маленькие девочки в костюмах, сшитых из кусочков бумаги и прочих лоскутов, провели нас внутрь и указали на складные стулья перед сценой.

– И кого ты должна играть? – спросил я девочку, которая вела меня.

Бумага на ней была в основном окрашена в зеленый, и она сказала:

– Я – дракон.

Сцена представляла собой платформу в конце главной комнаты на первом этаже. Когда все стулья заполнились и люди уже подпирали заднюю стенку, полная женщина, которую я видел, когда Старый Доктор тянул ее по улице, вошла через заднюю дверь и все начали аплодировать. Она принесла кактус, который поставила впереди сцены. Она поприветствовала всех в сиротском доме и сказала, что ее зовут Стефания Вильжинска и что она является старшим учителем. Она представила кактус как свою любимую сиротку и домашний талисман, и все рассмеялись, как будто знали, о чем она говорит. Затем она сказала, что ей доставляет большое удовольствие представить величайшего гуманиста и интеллектуала Польши.

Все снова зааплодировали, и через ту же дверь вошел Корчак. На нем была бумажная корона, и люди начали над ней смеяться. Полная женщина заняла место в переднем ряду.

– Кто-нибудь должен дать стул для того толстого мужчины сзади, – сказал Корчак. – Он кажется слишком респектабельным, чтобы стоять.

Самые маленькие дети в аудитории решили, что это уморительно.

– Всем нравятся мои грубые словечки, – сказал он, когда дети утихли. – Даже разодетым дамам и элегантным джентльменам. Правда, они держатся на расстоянии и никогда не показываются мне на глаза, пока не заболеют их дети. Тогда начинается: «Ну пожалуйста, пожалуйста, вы должны прийти», – хоть посреди ночи.

– Значит, он – доктор? – прошептала моей маме Адина. Мама рассказала ей, что он был известным доктором, а еще раньше работал военным врачом во время войны между Россией и Японией, и в мировую войну, и в гражданскую войну в России.

Он извинился перед теми, кого он назвал «высшим обществом», за периодическое употребление идиша. Он сказал, что хотел бы представить одно из своих выступлений на радио, которое называлось «Одиночество ребенка», прежде чем передаст сцену участникам главного события вечера – домашнего спектакля самых талантливых малолетних граждан, собранных с варшавских чердаков и подвалов.

– Именно здесь можно обнаружить самых интересных людей нашего города, – сказал он, – забытых в чужом подвале.

Он прочистил горло и вытер очки платком, не торопя время. Затем он снова надел очки и начал.

Сначала было смешно, но потом стало грустнее. Я перестал слушать.

Когда выступление кончилось, все зааплодировали и дети подготовили сцену для пьесы.

– Мне понравилось, как он сказал о том, что одиночество – это порт, от которого он всегда отчаливает, – сказала София.

– Мне понравилось, когда он спросил: «Выбираете ли вы сами маршрут или следуете за течением?» – сказала мама.

– Я не следую ни за каким течением, – сказала Адина.

– Ты говоришь, как Борис, – сказала София.

Пьеса называлась «Три путешествия Хершкеле». Главный герой в головном уборе, который он с трудом держал на голове и наличие которого так и не объяснили, прячется в самолете, который направляется в Англию, и по прибытии уговаривает английского короля разрешить всем евреям эмигрировать в Палестину. Затем он прячется в самолете, который следует в Египет, и там находит целую комнату золота фараона, чтобы оплатить всем дорогу. После этого он прячется в самолете, который следует в Германию, и там встречается с Гитлером. Мальчик, который играл Гитлера, был очень хорош. Когда Гитлер увидел кучу золота, он пожалел о том, что натворил, и пригласил евреев вернуться, а главный герой ответил ему: нет, спасибо, но пообещал использовать остаток золота на покупку молока и масла для голодающих немецких детей. В конце на сцене остались только главный герой и Гитлер, и Гитлер поблагодарил героя и спросил, может ли он что-нибудь сделать в благодарность за молоко и масло, и герой ответил, что да, Гитлер мог издать закон, согласно которому все взрослые, проходя мимо детей на улице, должны склонять свои головы в знак стыда, и Гитлер сказал, что так и сделает. Потом герой спел песню о Десяти Заповедях, и вся труппа исполнила танец, после чего выступление закончилось.

Мама аплодировала даже после того, как все остальные прекратили. Она снова плакала.

– Знаю, тебе тоже понравилось, – сказала она мне.

Корчак снова вышел на сцену, чтобы поблагодарить коллектив пьесы, и все снова зааплодировали. Он поблагодарил всех за то, что пришли, и поздравил с тем, что мы все сироты вдвойне, потому что не имели государства и были евреями. Он попросил взрослых помнить о том, что к детям нужно относиться с любовью уже за то, кем они были, и с уважением в знак того, чем они могли стать в будущем. Он попросил детей помнить, что мы не можем оставлять мир в том состоянии, в котором он был, когда мы появились. И еще помнить о том, что нужно мыть руки. И пить кипяченую воду. И открывать окна, чтобы проветривать. Он посмотрел в ближайшее к нему окно и закончил словами о том, что, конечно, сначала нам следует подождать, когда потеплеет.

ДАЖЕ АДИНА ПРИШЛА К ВЫВОДУ, ЧТО ДОКТОР заслуживает уважения, даже если частичной причиной этого уважения было печенье, которое раздавали после спектакля. Позже она сказала, что уже не помнила, когда видела печенье в последний раз, а Борис разозлился, потому что мы не стащили немного для него и Лутека. Когда София сказала, что это не было настоящим печеньем, Адина заметила, что, может, оно и не было печеньем, но определенно было чем-то достаточно похожим.

Мы все были вечно голодными. «Я помню, как мама кормила нас овощами, потому что считала их здоровой пищей», – однажды утром сказала нам Адина так, как будто увидела сон.

Мы стояли перед магазином, который торговал поясами от грыжи, и кто-то кричал на своих детей с крыши дома. Кто-то в доме у нас за спиной на первом этаже все твердил своей жене, чтобы та добавила воды в карбидную лампу. Кто-то еще вылил прогорклое масло с подоконника этажом выше, и масло расплескалось по тротуару перед нашими ногами.

Стараниями Бориса мы начали торговать продуктовыми карточками людей, которые умерли или выехали из гетто, и Борис решил, что лучшие места для торговли рядом с пунктами выдачи, куда приходили мамы с маленькими детьми, и оказался прав. Торговались они с Лутеком, потому что остальные были не в состоянии выдержать детские взгляды. Лутек выторговал деревянные башмаки одного мальчика, держа продуктовые карточки перед носом его матери со словами, что он лишь просит ее накинуть какую-нибудь вещь, и если она хотела участвовать в торговле, ей нужно было научиться ставить себя на место другого. Она взяла карточки и потратила их на брюкву, а ее сын отправился домой босиком. Правда, на улице уже теплело. София говорила, что уже конец мая, хотя Борис полагал, что еще апрель. Лутек примерил деревянные башмаки и сказал, что, как он и предполагал, они идеально подошли.

– А какая польза от него? – сказал Лутеку Борис, имея в виду меня. Но девочки сказали ему оставить меня в покое.

– Моя сестра терпеть не могла шпинат, – произнесла Адина. – А мне он нравился.

– Ты продолжаешь об этом болтать? – поинтересовался Борис.

– Бывало, моя мама говорила, что я должна быть такой чистюлей, чтобы даже коленки блестели, – сказала София.

Я видел, как вши ползают в проборе у нее в волосах.

– Ты и сейчас довольно чистая, – сказал я ей.

Лутек сказал нам, что теперь их квартира стала чище, потому что отец и некоторые другие носильщики начали топить печи деревянными опилками, которые, помимо прочего, были еще и дешевле угля.

– Разве они греют? – спросила Адина.

– А сейчас ничего не греет, – ответил он ей.

– Проблема не в печах, – сказал Борис. – Здравствуй, мать, – обратился он к женщине, которая выходила из магазина с тремя маленькими детьми, при этом все они рыдали. – Возможно, я мог бы чем-нибудь помочь?

Когда они ушли, у него в руках осталась тяжелая шаль.