Книга Аарона

– Она английская, – заметил он, показывая нам бирку. Они с Лутеком продолжали препираться, споря, мог ли он дать этой матери еще меньше.

Мы попрощались за час до комендантского часа, и я был уже на полпути домой, когда кто-то схватил меня за воротник.

– Ловильный крюк пришелся мне по душе, – произнес Лейкин.

– Приятно слышать, – ответил я, вырываясь. – Мне нужно домой.

– Тебе вечно нужно домой, – сказал Лейкин, как будто в этом крылась какая-то давняя тайна.

Он шел рядом и что-то жевал, не предложив поделиться со мной.

– Мои друзья с Крохмальной улицы хотят побольше знать о том, кто что делает на разных воротах, – сказал он. Он имел в виду желтую полицию, штаб-квартира которой переехала на Крохмальную в январе. Я знал об этом, потому что теперь Лутеку приходилось выбирать другой маршрут через малое гетто.

– А я тут при чем? – спросил я.

– Да создается впечатление, что ты шныряешь повсюду. Я всего лишь подумал, что ты подмечаешь разные вещи.

– Я не мастак замечать разные вещи, – ответил я ему.

– Ну, что-то ты все-таки замечаешь, – сказал он.

Я продолжал идти. Я остановился на остановке трамвая, но там никого не было. Должно быть, трамвай только ушел.

– Вся штука заключается в том, чтобы подмечать всякое разное, – сказал он. – Не то чтобы кто-то хочет как-то навредить общему делу.

Я подождал еще несколько минут и зашагал дальше. Верх одного из моих башмаков совсем оторвался и шлепал при каждом шаге.

– Кроме того, я мог бы дать знать о кое-каких возможностях, в случае если они появятся, – сказал он. – Например, сейчас имеется немного конфискованного лука, который еще никуда не сдали.

– Я думаю, что из нас двоих повсюду шныряешь скорее ты, – сказал я ему.

Он пожал плечами, как будто привык к подобным комплиментам.

– К слову, одной из обязанностей Еврейской Службы Порядка является принятие решений о том, какие квартиры подлежат реквизиции с целью последующего заселения новоприбывшими гражданами, – сказал он.

– Ну, наша квартира уже и так битком набита, – ответил я.

– О, в некоторых квартирах живут по пятнадцать-двадцать человек на комнату, – сказал он мне. – Ты и представить себе не можешь.

Я остановился и попытался перевязать тряпичные штрипки вокруг башмака. Я не мог поверить, что плачу из-за башмака.

– И, конечно, на повестке остается вопрос о том, что будут делать твои друзья, если узнают, что ты сотрудничаешь со Службой, – сказал он. И когда я не ответил и на это, он спросил: – Или ты им уже рассказал?

– Ну что ж, поразмысли об этом, – добавил он, когда мы прошли еще один-два квартала, а я так ничего и не ответил. А когда еще через полквартала я оглянулся, его уже не было.

ВОЗЛЕ МОЕГО ДОМА ПРОИСХОДИЛА КАКАЯ-ТО НЕРАЗБЕРИХА. Группка немцев что-то пинала в кругу, по-немецки ругаясь на то, что она пинала. Я еще никогда не слышал, чтобы люди так кричали. Прохожие останавливались посреди улицы, чтобы понаблюдать. Я не хотел подходить слишком близко, но они были прямо напротив моей двери.

Кто-то лежал на боку на брусчатке, и, когда он застонал от боли, я узнал отца. Я остановился, а потом протолкался ближе, как сделал бы в очереди на трамвай. Еще несколько ударов – и немцы, продолжая его окружать, перестали кричать и теперь разговаривали между собой. Пока они его разглядывали, он ползал у них под ногами. Он увидел меня, но виду не показал. Чувство, что я должен что-то предпринять, приподнимало меня на носках. Я и хотел, но, когда пришло время, у меня сдали нервы. Я остался стоять посреди улицы.

Он поднял вверх колени и согнул плечи, и один из немцев ударил его еще раз так, что он крутнулся вокруг своей оси. После этого он лежал, не двигаясь. Я подумал, что настоящий сын подошел бы к нему и начал сам кричать на немцев. Они перебросились парой замечаний с какими-то любопытствующими немцами на противоположной стороне улицы. Затем все начали толкаться и цыкать друг на друга, а потом ушли.

Несколько человек подошли к отцу, я был в их числе. Рукава и спина его пальто были пропитаны грязью. «Не надо», – сказал он, когда я нагнулся ему помочь. Сначала он встал на четвереньки, а затем поднялся на ноги, немного шатаясь, и пошлепал прочь от нашей двери.

Я последовал за ним. Его походка постепенно возвращалась к привычной. Он свернул на первом углу, к которому мы подошли, и мне удалось его нагнать. Я то и дело заглядывал ему в лицо. Он повернул и на следующем углу, и потом еще раз. Когда четвертый поворот вывел нас обратно к нашему кварталу, он остановился, чтобы убедиться, что немцы ушли. При входе в подъезд он заставил меня первым подниматься по лестнице.

Мама начала расспрашивать, что случилось, и он сказал, что его сбила повозка. Мама расстроилась и закипятила воды, чтобы помочь ему почиститься, и сказала, что его так могли и убить. Он просил ее пришить пару латок на локти моего пальто и пожаловался, что на мне все торчит лохмотьями. Он долго мыл лицо у раковины. Мама расстроилась еще и из-за его пальто, которое не только выпачкалось в грязи, но и лишилось одного из карманов. Она все ныла и ныла из-за подкладки, и в конце концов отец не выдержал и прикрикнул, чтобы она прекратила говорить о пальто, и это ее так испугало и задело, что она больше не произнесла ни слова.

Отец Бориса просунул голову в проем и спросил, все ли в порядке. Когда никто не ответил, Борис выкрикнул из коридора: «В него въехала повозка». Отец начал снова мыть лицо.

Какое-то время после этого случая каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его там на улице. Ночью я не мог уснуть из-за странных мыслей, которые продолжали роиться у меня в голове. Когда я проснулся, у меня во рту была кровь и мама сказала, похоже на то, что я прикусил язык.

Что-то изменилось в папе после этого случая, он несколько дней не ходил на работу. Сидел за кухонным столом у окна, повернувшись ко всем спиной, приложив к голове влажное полотенце, и держал на коленях чашку чая, которую сделала для него мама. Она говорила, что все в порядке и мы просто должны ненадолго оставить его в покое. Иногда он смотрел на меня так, как будто немцы выбили всю смелость из нас обоих. Когда мы с Борисом выходили из квартиры и я попрощался, он легонько мне кивнул.

В ИЮНЕ СТАЛО ТАК ЖАРКО, ЧТО НИКТО НЕ МОГ УСНУТЬ, затем в ту ночь, когда немного похолодало, немцы решили прогнать мимо нашей квартиры всю свою армию.

Целую ночь танки продирались по улицам и по мосту через Вислу. Грузовики грохотали за ними вслед. Мы все стояли у окна и наблюдали за этим, потому что лежать было все равно невозможно. Вся квартира дрожала, и все, что не крепко стояло, звякало и тряслось. Нам пришлось убрать чашки с полок и положить их на пол. Каждые несколько часов мама восклицала что-нибудь в духе «сколько это еще будет продолжаться». Сначала папа пытался лежать в кровати, но через какое-то время даже ему пришлось подняться. Когда взошло солнце, мы все кроме мамы спустились вниз на тротуар, откуда открывался лучший вид.

Процессия продолжалась до полудня. Все немцы Германии ехали куда-то в этих грузовиках. Отец Бориса сказал, что он ни разу в жизни не видел такие машины, как у немцев, но я с трудом различал его слова из-за шума. Солдаты свисали везде и отовсюду. Никто не мог улицу перейти. Одна бездомная собака попыталась перебежать и чуть не лишилась хвоста.

На боках танков белой краской были написаны всевозможные немецкие слоганы. Чаще всего мы видели слоган со словами: «STALIN, WIR KOMMEN»[9]

Некоторые ребятишки поменьше были взбудоражены видом огромных грузовиков, которые тянули гигантские артиллерийские установки. От темно-коричневых дизельных выхлопов у нас всех заболела голова, и мы вернулись в квартиру.

В ту ночь мы слышали взрывы в городе, а на следующее утро сообщили, что русские бомбили Варшаву. Бомбы упали на Окече, Театральную площадь и на трамвай рядом с Александровским мостом, при этом убив всех пассажиров.

– Что это ты все говоришь о своей матери? – спросил позже в то утро Борис. – Думаешь, нам всем хочется слушать про твою мать? Думаешь, у нас самих нет матерей и нам не нужно о них волноваться?

– Мне определенно стоит волноваться по поводу моей, – согласилась Адина.

Улицы кишели больными, и все говорили, что тиф продолжает распространяться. Отец сказал матери, что Бог утопил шелудивого, чтобы спасти остальную паству, и мама в ответ дала ему пощечину. Я рассказал об этом банде.

– И твой отец просто позволил ей себя ударить? – спросил Борис.

По его мнению, даже тиф мог принести пользу нашему делу, и он снова оказался прав, когда Лейкин пришел ко мне в квартиру и сказал, что Служба создает специальную группу, которая за дополнительные продовольственные карточки будет развешивать таблички про дезинфекцию и карантин. Он позволил мне привести всю группу, и мы три дня развешивали таблички.

– А как он тебя нашел? – поинтересовалась София, когда мы вешали табличку на дезинфекционную станцию.

– Может, я ему нравлюсь, – ответил ей я.

– Да ты никому не нравишься, – сказал Борис.

– В этом он совершенно прав, – подтвердила Адина.

Я использовал дополнительные карточки на покупку ржаной муки, каши и картошки. Борис принес по миске мясного супа каждому члену своей семьи.

Мама всех нас проверила на предмет высыпаний. Она протерла мне руку до мяса, чтобы перепроверить пятнышко, которое ее волновало.

– Немцы бросили нас всех в одну кучу и спустили с цепи ту самую эпидемию, которую пытались предотвратить, – сказала она.

– Представляю, как шокировали бы их твои слова, – сказал ей отец.

Мать Софии перенесла Сальцию в больницу, которая специализировалась на лечении заражения крови, но там ей сообщили, что ни в одной больнице не осталось места для больных другими заболеваниями. Все четыре больницы теперь лечили только эпидемию. Она сказала, что ее отец был раздавлен горем, потому что обе Брыжские девочки умерли в госпитале на Ставках.

– Что еще за Брыжские девочки? – спросил я, и она напомнила. – Теперь понял, – ответил я ей.

– Шимайя думает только о себе самом, – сказала она, и Борис с Лутеком засмеялись.

– Аарон, – поправил я.

– Аарон думает только о себе самом. Разве ты хоть иногда думаешь о других? – спросила она. – «Если ты, Моисей, умрешь от жажды, и скрижали превратятся в песок».

– Что это значит? – спросил я.

– Так говорил мой дедушка, – ответила она. – Когда кто-то его разочаровывал.

– А я-то что сделал? – спросил я.

– Ты ее разочаровал, – пояснил Борис.

– И что такое все понимают, чего я не пойму? – спросил я.

Мне надоело быть изгоем, на которого всем наплевать. Особенно ей.

Мне хотелось кого-нибудь стукнуть.

– Ты продолжаешь притворяться, что все так и должно быть, – сказала София.

– Почему ты говоришь это обо мне, а не обо всех остальных? – спросил я.

– Ох, перестань меня донимать, – сказала она.

– Я тебя не донимаю, – ответил я ей.

– И пойди помойся, – сказала она, а потом взяла Адину за руку и ушла.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, ЕЩЕ ПЕРЕД ТЕМ, КАК РАССВЕЛО, кто-то начал тарабанить в нашу дверь. Маме пришлось перешагнуть через меня в коридоре, чтобы выяснить, кто это. Когда она открыла дверь, какой-то немец сообщил ей: «Мне нужно двадцать человек». Он говорил на ломаном польском, но мы все равно его поняли. Он опустил взгляд на пол, посмотрел на нас, а потом переступил через нас и обыскал квартиру. Проходя по спальням, он перешел на немецкий, повторяя: «Raus, raus»[10]. Он увел в коридор моего отца и братьев, а также отца Бориса. Прежде чем за ними захлопнулась дверь, мы увидели снаружи еще и желтого полицейского. Они разговаривали, и моя мама ходила от двери к плите и обратно к двери, а потом вернулся отец и сообщил: «Они сказали, что мы все отправляемся в трудовой батальон на несколько дней и что все будет хорошо. Мы будем работать, и нас будут кормить».

– О нет, о нет, о нет, о нет, – повторяла мама, а Борис крикнул, чтобы кто-нибудь закрыл дверь, потому что сквозняк.

– Перестань, – приказал ей отец. – По крайней мере с немцами мы можем быть уверены, что получим что-нибудь на обед. Немного горячего супа или что-нибудь такое.

Она начала с ним спорить, но он сказал, что новость о работе – хороший знак, потому что те, кто будет возвращаться, смогут захватить немного еды с собой. Он поцеловал ее, потом наклонился и поцеловал меня. Он посмотрел мне в глаза, как будто что-то собирался сказать, после чего встал и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

После этого мама бросила на нас такой взгляд, как будто некая катастрофа выползла из самих стен.

– Убери ее отсюда, – в конце концов сказала мне мать Бориса. – Я закончу уборку. Иди постой где-нибудь в очереди, – сказала она моей маме и вырвала подстилку из ее рук. – Сделай что-нибудь полезное, чтобы прокормить свою семью.

Мама села за кухонный стол и закрыла лицо руками.

– Ну что ты, – сказал я ей. – Какой смысл сидеть тут и ждать, сложа руки.

Это была одна из ее фразочек, и именно она помогла маме подняться. Она взяла шляпу и сумочку и повела меня на улицу вслед за собой.

Магазины на Гесии были пустыми, и на картонках, которые стояли в витрине, было написано ПУСТЫЕ КОРОБКИ. Женщина, которая мела мусор туда-сюда старой соломенной метлой на выходе из одного магазина, сообщила маме, что позже утром на одной бойне на Гжибовской можно будет купить немного мяса, и мы отправились прямо туда.

Проходя мимо Джельной, мы увидели толпу, которая собралась вокруг парочки женщин, разливавших серое молоко из грязной жестянки. Мама прочитала их картонную табличку и повела меня дальше со словами, что они просят слишком дорого.

Она шла и разговаривала сама с собой. Она говорила, что нам ничего не будет стоить просто взглянуть. Она говорила, может, они выложат конину, смоченную в уксусе и воде, которые делают мясо более нежным.

Перед фотографической студией на аркаде она поправила туфлю. На оконной витрине было написано WehrmachtSOLDATEN. Мимо проехал рикша, и она пожаловалась, что сейчас все, у кого только остались руки и ноги, повскакивали на велосипеды и сделались китайскими кули.

– Твой несчастный отец, – сказала она.

– Ты все еще прихрамываешь, – сказал я ей.

– Им следовало бы брать только одиноких мужчин. Сначала они брали на работу только одиноких, – сказала она. – Поэтому все срочно начали играть свадьбы.

– Тебе нужно снова поправить туфлю? – спросил я.

– А что с твоими? – спросила она.

– Перевязка помогла, – ответил я ей.

Мы прошли мимо мальчишки-скрипача, который играл «Ba’al Shem Tov» за монетки. Он прекратил играть, пережидая, когда я отойду от его кружки подальше.

– Не знаю, отчего немцы вечно отыскивают твоего отца, – сказала она. – В Шаббат двое из них избили его за то, что он не отдал им честь.

– Я видел отметины, – сказал я.

– Другой побил его, потому что он отдал честь, – сказала она. – Этот сказал ему: «Ты не из моей армии».

– Почти все возвращаются из рабочих бригад через пару-тройку дней, – наконец сказал ей я.

– Я думала, что они пробудут здесь несколько месяцев, заставят пахать на них, а потом уйдут и мы снова будем мирно себе жить, – сказала она.

– Ты про немцев? – спросил я.

Она ничего не ответила.

– Думаешь, твой друг из еврейской полиции мог бы помочь нам разузнать, куда их забрали? – спросила она. – Мелкий пишер[11] с большими ушами?