Книга Аарона

МЫ ПРОРАБОТАЛИ ВМЕСТЕ НЕДЕЛЮ, когда какая-то старая полька схватила Адину и начала кричать «Контрабандистка! Контрабандистка!» в тот момент, когда проходили назад через ворота, и Лутек схватил старуху и начал кричать то же самое, а друг его отца был вынужден передать всех троих зеленой и синей полиции, чтобы те сами разобрались. Мы с Софией отошли на квартал, прежде чем остановиться и понаблюдать за ситуацией. По нашим правилам, когда кого-то останавливали, остальные должны были обязательно продолжать идти. Старая женщина сотворила такой рэкет[6], что было слышно там, где мы стояли. София сказала, что Лутек подбросил то, что нес, ей в сумку.

– Теперь точно затянется, – сказала она, и я ответил, что она, наверное, права. Нам некуда было пойти. Она переживала, что Адину побьют, даже если потом и отпустят, и сказала, что лучше бы она оказалась на ее месте. Когда ее поймали, синий полицейский побил ее, но не так сильно, благодаря тому, что она была хорошенькой.

– И что делает стариков такими? – спросила она.

Я ответил, что не знаю.

Она рассказала, что через несколько дней после сдачи города кто-то сказал ее матери, что отец ее отца, то есть второй дедушка Софии, хочет ее видеть. До этого София никогда его не встречала. Он был каким-то раввинским ученым, но она не знала, каким именно.

Я ждал, когда она продолжит. Мне было приятно, что мы вот так разговариваем.

Она сказала, что, по словам ее родителей, у этого деда полно денег, она не знала откуда, и что мать очень обрадовалась, потому что надеялась, что это обстоятельство поможет им эмигрировать. София никогда не виделась с дедом, потому что когда ее отец взял в жены не ортодоксальную еврейку, отец отца сказал, что в его понимании он теперь все равно что мертв, он его уже похоронил и скорбел о кончине.

– И каким он оказался? – спросил я.

– Единственное, что рассказал мне отец, – это что старик писал письма Богу, – сказала она. – Мне это показалось неинтересной идеей. Я размышляла о том, что он с ними делает.

– И каким он оказался? – спросил я.

– Все, что когда-либо говорила о нем моя мать, – это что он мог копать деньги из-под земли, – ответила она.

Какой-то трамвай пропищал тормозами за поворотом Хлодной, и, когда она прикрыла рот пальцами, я захотел, чтобы она оказалась сейчас в каком-то тихом и безопасном месте.

– Так вот теперь меня призвали с ним повидаться – только меня, и мама очень обрадовалась и с нетерпением ждала, а отец разозлился на нее за то, что всех переполошила. Я помню, как они суетились насчет того, что мне надеть, а затем меня доставили в большой темный дом и сказали войти. Дверь открыла старая женщина, которая тут же исчезла, а я поднялась на один лестничный пролет. Я не различала, куда иду, и должна была искать дорогу на ощупь, переходя между лестничными пролетами, но видела свет на верхнем этаже. Верхний этаж представлял собой длинную темную комнату с наклонным потолком. В конце комнаты за забитым книгами столом сидел старик с бородой. Отдельные стопки книг доходили до потолка. На подоконниках мансардных окон тоже стояли стопки книг. Всюду висела паутина, она была даже у него на лампе, и я замерла, ожидая, когда он что-нибудь скажет. В конце концов я поздоровалась, но он мог быть и глухим. Он поднял голову и знаком указал подойти поближе. Когда я подходила, мне пришлось нагибаться, чтобы не зацепить паутину. Я была на полпути, когда он поднял ладонь, и я остановилась, и он некоторое время за мной наблюдал. Где-то в комнате тикали часы. Я снова поздоровалась с ним, потом сделала еще шаг, и он снова поднял ладонь. Тогда я сказала ему, кто я. Выражение его лица не изменилось, и он сделал взмах рукой вверх, приказывая мне уходить. Я сделала шаг назад, проверяя, действительно ли он имел в виду именно это, и он вернулся к своему чтению.

– Неужели после всего он с тобой даже не заговорил? – спросил я.

Зеленые и синие полицейские потеряли терпение и начали бить Адину и Лутека по голове. Адина прикрыла голову руками, поэтому один из полицейских бил ее по рукам. Затем он прекратил, и все вернулись на свои посты.

– Мне не следует даже находиться рядом с тобой, ты такой запущенный, – сказала мне София. Я положил руку на шею, как будто мог таким образом прикрыть вшей.

Лутек и Адина убежали вниз по Желязной улице, а старая женщина осталась стоять, разговаривая сама с собой еще несколько минут, прежде чем наконец не ушла. Когда она исчезла, София встала и стряхнула грязь с юбки.

– Когда началась война, в плане еды мне всегда удавалось быть хитрее и выкручиваться, в то время как отец и брат стояли и стояли в очередях и так ничего и не могли получить, – сказала она. – Мама думает, что я держусь на ногах благодаря бездонному кладезю вредности. – Она ткнула в грудь большим пальцем. – Я думаю, что она права. Я это чувствую у себя прямо вот тут.

ТИФ БУШЕВАЛ И РАСПРОСТРАНЯЛСЯ ПОВСЮДУ, и дом Софии оказался полностью им охвачен. Она носила при себе жестянку с маслом и парафином, чтобы натираться и отгонять вшей, кроме того, она запретила мне садиться на расстоянии вытянутой руки от нее. Лутеку она тоже запретила, но когда она это сказала ему, он ответил: «Да кто захочет?» Мы наблюдали за уличной торговлей на Гесии. Напротив нас женщина продавала детское белье и подкладку от пальто. Когда она увидела, что мы на нее смотрим, она подняла свое добро с таким видом, будто продавала горшок золота, и сказала нам, что, наверное, с ума сошла – отдавать эти вещи за такие гроши. Бродяжка рядом с ней сидел на руках и держал свою кружку голыми ступнями. Мы ждали в том месте, потому что один человек должен был принести нам заказ, и он опаздывал.

– Может, он тоже подхватил тиф, – сказала София, на что Лутек заметил, что тиф – это очередная тема, от которой его уже тошнит. Значит, мы весь день должны говорить только о еде, как и он, поинтересовалась София, и он ответил, что точно не знает, кто из нас скучнее. Богачи говорили только о том, когда они получат прививку, а бедняки говорили лишь о том, когда они подхватят тиф.

Мама поинтересовалась, были ли мои друзья чистыми, и я сказал ей, что у меня больше вшей, чем у любого из них. Тогда она потащила меня обратно к раковине и еще раз смочила керосином мою голову, шею и грудь. Братья, которые уже собирались на работу, крепко меня держали и подбадривали маму.

– Дышишь ты хорошо, – сказала она, когда я высвободился и она послушала мое дыхание. Она сказала мне держаться подальше от карантинных улиц.

София рассказала, что санитарный инспектор, который отвечал за их дом, поведал ее отцу, что улица Крохмальная была главным распространителем заразы в гетто, и добавил, что немцы сказали, что сожгли бы ее, будь у них такая возможность.

– Я рад, что никто из наших знакомых не живет на улице Крохмальной, – ответил я ей.

Адина сказала, что эта улица была сейчас в любом случае забаррикадирована и всех вывозили большими грузовиками в бани на Спокойной. Было заметно, что ей стало жалко Софию, которая, стоило ей найти одну вошь, вела себя так, как будто настал конец света.

– Разве бани помогают? – спросила София.

Адина сказала, что как-то раз спросила об этом одного человека, но вместо ответа он сказал ей, что детям и рыбам не следует иметь голос.

– Как раз в банях ты и цепляешь вшей, – сказал Лутек. – Или еще в очередях на выведение вшей. А сера, которой они пользуются, все равно ничего не убивает.

– Бритый как гой, – насмешливо бросил в его сторону бродяжка, который сидел рядом с женщиной. – Где твои пейсы? Разве в твоей семье их не носят? Может, они теперь вышли из моды?

– А ты кто такой, главный раввин Варшавы? Заткни свой рот, – ответил ему Лутек.

Человек, которого мы ждали, так и не появился, и пришло время нового дела, которое мы называли «ловля трамвая». У нас была договоренность с синим полицейским, который работал на сопровождении трамвая под номером 10. Это София на него вышла. Арийским трамваям запрещалось останавливаться в гетто, но номер 10 должен был замедлять скорость, когда сворачивал на Заменгофа, там дежурила Адина, которая оставляла шляпку на голове, если все шло по плану, и тогда Лутек и я бежали за мешками, которые сбрасывались с трамвая.

Однажды нас поймала зеленая полиция, они погнались за Лутеком вместо меня, а я спрятался в магазине, где продавались спички, сигареты и маленькие бутылочки самодельных лекарств, до тех пор, пока хозяин не решил, что я собираюсь что-нибудь украсть, после чего вышвырнул меня за дверь. Ко мне подошел желтый полицейский, который стоял с велосипедом рядом с молодой женщиной. На нем была его собственная куртка и брюки, а из желтой формы – кепка и повязка. Ростом он был ниже меня, и у него были огромные уши. Он взял меня за рукав и поинтересовался, что это у меня в мешке, а я ответил, что мне нужно идти. Он улыбнулся и поднял палец, красуясь перед женщиной. Она была не очень высокой, но все равно выше, чем он.

– Ты меня не узнаешь? – спросил он, и тогда-то я его узнал: он работал одним из бригадиров на фабрике двоюродного брата отца, тем самым, который посылал меня чесать полотно. Его звали Лейкин.

– Сапоги у тебя что надо, – сказал я ему.

– Ей они тоже нравятся, – сказал он, и женщина покраснела. – Сам знаешь, как говорят: констебль в туфлях – это все равно что полконстебля.

Я повторил ему, что должен идти. Он сказал, что я по-настоящему ничего не должен и что у меня выбор: или сесть на руль его велосипеда, или пойти за ним пешком до следующего квартала, где он расскажет немцам о том, что нашел контрабандиста.

Куда я должен с ним идти, спросил я, и он ответил, что он отвезет меня домой. Я спросил почему, и он сказал, что ему нравится делать людям одолжения.

– Мы, коротышки, должны держаться вместе, – сказал он. Он привязал мой мешок лука к раме на заднем колесе, и коснулся козырька кепки в знак прощания с женщиной. Затем он придержал руль, чтобы я мог на него взобраться. Я хотел ему сказать, что его велосипед слишком большой для него, но побоялся, что тогда он меня сдаст немцам.

– До скорой встречи, – сказал он женщине, и она рассмеялась и ответила «Кто знает», когда он отъезжал.

Я был таким костлявым, что ручки велосипеда делали мне больно, когда велосипед подпрыгивал на брусчатке. Я не знал, видел ли кто-то из моих друзей, что произошло.

Он спросил, знаю ли я кого-нибудь еще в Еврейской Службе Порядка. Я ответил, что нет. Он спросил, много ли молодых людей из тех, которых я знаю, хотели бы служить в Службе Порядка. Я ответил, что нет. Какое-то время он молча крутил педали, а потом сказал, что это странно: он получил работу только потому, что его двоюродный брат записал его имя в список. Кто-то вручил ему фуражку, желтую повязку и кодекс с правилами, и вот так просто он оказался на службе.

– Конечно, у нас была кое-какая подготовка, – добавил он в ответ на мое молчание. – Ты мне подыщешь ловильный крюк, – сказал он через несколько кварталов, после того как высадил меня перед моим домом. – Мне нужен добротный ловильный крюк.

– Откуда мне знать, где можно достать этот ловильный крюк? – спросил я у него.

– А откуда кому знать, где достать что угодно? – сказал он в ответ. – Посмотри по углам. И передай от меня привет отцу.

Потом он щелкнул меня пальцем по носу, оттолкнулся и укатил.

ЗНАЯ О ТОМ, ЧТО КВАРТИРЫ ВСЕ РАВНО БУДУТ РЕКВИЗИРОВАТЬ, отец сказал, что он начал подыскивать квартирантов, которые могли хоть что-нибудь платить, потому что было бы неплохо нам, евреям, хоть раз в неделю видеть селедку у себя на столе. Мама сказала, что она согласится только в том случае, если тот, кого он подыщет, сначала пройдет дезинфекционные службы, а потом предоставит их сертификаты о выведении вшей. Она думала, что так покончит с этой проблемой, поскольку очереди на тех станциях тянулись на дни и ночи, но на следующее утро на пороге возникла семья из четырех человек, и один за одним они протягивали ей сертификаты, попутно занося в квартиру все, что принесли из вещей. На каждом из них было по многу слоев одежды, чтобы не мерзнуть и чтобы было легче их переносить. Они не производили впечатления чистых, но, как сказал маме отец, они были не грязнее, чем все остальные. «Должно быть, они купили свои сертификаты вместо того, чтобы отстоять очередь», – сказала мама, и то же самое подумали мы с отцом, но только пожали плечами.

В качестве жеста доброй воли они принесли переваренную кашу с консервированной брюквой, немного фаршированной капусты, которая оказалась намного аппетитнее, и крошечную баночку меда, которую, как сказал отец, можно было придержать для бартера.

Глава семейства оказался высоким мужчиной, который отпускал шуточки, а его жена была низенькой со злыми глазами и казалась разочарованной всем, что было в нашей квартире. Она посмотрела на нашу кухню и сказала: «Лед в горшке, замерзшие краны и ни капли воды». Их дочь сообщила, что ей девятнадцать, а сын сказал, что проголодался. Он был примерно моего возраста. Уже за едой он поделился, что его зовут Борис.

Его родители и сестра заняли кухню, а мои мать с отцом заняли спальню, поэтому остальным пришлось спать в коридоре. Там было еще холоднее. Его ноги лежали перед моим лицом. Посреди ночи он, казалось, догадался, что я не могу заснуть, и начал говорить тихим голосом. Он рассказал, что его семья заняла предыдущую квартиру, где они жили, что они просто вселились в нее с другой семьей. Потом эту квартиру у них отобрали немцы. Он сказал, что в приюте в синагоге все мальчишки воровали хлеб из соседских семей, а то, что они не могли съесть, меняли на гвозди от подков, которыми играли. Он сказал, что достал мед за пределами гетто, когда человек из С. П. отвернулся и притворился, что не видит, как он выходит и заходит обратно. Я спросил, что он имеет в виду под человеком из С. П., и оказалось, что так он называл желтую полицию, потому что их так звали немцы – Ordnungsdienst – или Служба Порядка. Когда мы немного послушали, как храпят мои братья, он спросил, кажется ли он мне сильным.

– Ты это со мной разговариваешь? – спросил я. Он ответил, да, с тобой. Он еще раз спросил, думаю ли я, что он выглядит сильным. Я ответил, наверное.

Он сказал, это потому, что он действительно сильный.

– Контрабандисты едят больше, чем другие люди, потому что они тяжелее работают, – сказал он. У него на щеках были следы от ветрянки, и у него был такой вид, будто он спит на одном полу с заразным больным.

Я сказал ему, что контрабандисты обычно не сообщают всем на свете, что они контрабандисты, и он фыркнул.

– Мне не больно верится, что ты из гестапо, – сказал он.

– Чем черт не шутит, – ответил я ему.

Он спросил, как долго мы тут живем. Он сказал, что терпеть не мог родную деревню и, когда они с друзьями топтались в огороде соседа, сосед выбежал из дома и пытался их побить кожаным ремнем. Потом он отвязывал собаку и та их кусала. Собаки ненавидят бедняков, добавил он, продолжая свою мысль. Он говорил, активно жестикулируя, как натуральный еврей.

Он рассказал, что его вышвырнули из польской Ассоциации скаутов после того, как на замечание, что как еврей он не мог дать присягу на христианской Библии, он предложил командиру своего отряда дать присягу на каталоге запчастей. Он сказал, что его единственный настоящий друг не пришел попрощаться в день их отъезда. Он сказал, что все эти обстоятельства шли ему на пользу, потому что благодаря им он никогда не чувствовал тоску по дому. И было лучше ни по ком не скучать.

Он сказал, что его отец любил приложиться к бутылке и я, должно быть, уже заметил, что он никогда не отказывался поднять тост.

– И почему бы ему отказываться? – спросил он.

Если он ожидал возражений, от меня он их не получил.

– С моей мамулей у вас тоже скоро начнутся проблемы, – сообщил он мне. Он сказал, что пройдет совсем немного времени, и она приобретет уверенность, что ее обманывают, и она будет вечно на кого-нибудь кричать по этому поводу. Я поинтересовался, будут ли у нас проблемы и с его сестрой, и он ответил, что она была такой стеснительной, что как-то сказала ему: если она когда-нибудь выйдет замуж, то церемония будет проходить в чулане, где ее никто не увидит.

Я спросил, что случилось с рукой его сестры, и он ответил, что по дороге в Варшаву его отец разрешил ему взять удила повозки, и он повел ее так неудачно, что, когда они ехали через мост, перевернул всю конструкцию в канаву.

Я спросил, как им удалось поставить повозку обратно на колеса, и он сказал, что придумывает подобные истории, потому что считает необходимым разобраться в собственной голове, что ты можешь сделать, а чего не можешь, и благодаря им он вырос человеком, который держит ухо востро. Настолько, насколько он вообще вырос, добавил я, и он сказал, что покажет мне результаты своего роста при первой удачной возможности. Я рассказал о нем нашей группе и повторил некоторые из его рассказов, и Лутек сказал, что завтра я могу привести его с собой. Адина хотела знать, с чего бы это, и он сказал, что ей не стоит по этому поводу волноваться, потому что друг Шимайи Борис, скорее всего, долго не протянет, особенно учитывая наши планы.

– Почему ты меня так зовешь? – спросил я.

– Разве не так тебя зовут твои братья? – спросил он.

Ночью, когда все заснули, я передал Борису, что ему стоит прийти познакомиться с группой. Он сказал, что с нетерпением ждет, когда станет нашим главарем. Я сказал ему, что все, о чем ему нужно беспокоиться, – это что уроки начнутся с восходом солнца на следующее утро, поэтому ему нужно хорошенько отдохнуть.

МАМА И ПАПА РАССТРОИЛИСЬ, КОГДА УСЛЫШАЛИ НОВОСТЬ о том, что три трамвайные линии для евреев вскоре закроются, да еще в худшее время зимы. Мама вопрошала, за что ей приходится жить в такие чудовищные времена, а отец сказал ей, что будущее, скорее всего, готовит и еще кое-что похуже. Все трамвайные маршруты должны были заменить только одним маршрутом, вместо номера к нему крепился щиток со звездой Давида. Лутек сказал, что более насущная наша проблема – то, что через гетто перестанут пускать арийские трамваи, и через месяц так и произошло.

По этому поводу не последовало никакого объявления, и мы ждали три дня, прежде чем сами додумались. Тогда София спросила, что нам теперь делать, и Борис ответил, что можно начать с того, чтобы перестать быть паиньками. Чтобы продемонстрировать, что он имел в виду, он присоединился к Лутеку, когда тот относил последний сброшенный с трамвая мешок, и сказал парням, которые его заказали, что они ничего не получат, пока не заплатят больше денег.

– Уговор есть уговор, – ответил один из парней.

– Это они согласились на ваши условия. А я ни с чем не соглашался, – сказал Борис, и, по словам Лутека, они обменивались любезностями, и те парни даже начали им угрожать, но в конечном итоге испугались многочисленных патрулей, которые сновали туда-сюда. Он сказал, что Борис держал всех так, как будто даже не замечал полицию, пока не получил, что хотел: не только дополнительный мешок картошки, но и немного розенкового вина[7]. И тем, и другим он поделился со всеми нами.

ЗА УЖИНОМ ОТЕЦ СКАЗАЛ, что ему кажется: куда бы он ни шел, за ним непременно следуют немецкие солдаты. Мама переполошилась и спросила, с чего бы это, и он сказал, что не имеет ни малейшего понятия.

Семья Бориса тихо переговаривалась в задней комнате, и отец предположил, «может, они замышляют переворот».

Мама в который раз подняла вопрос о том, чтобы достать арийские документы, и сказала нам, что невестка Черняковых заверила ее, будто бы это вполне реально и не так уж дорого, но когда она назвала сумму, отец так громко воскликнул: «И это за каждого человека?», что ей пришлось на него шикнуть. Она сообщила, что именно столько стоит свидетельство о рождении вместе с удостоверением личности. Она добавила, что можно найти дешевле, но те выглядели подозрительно даже на первый взгляд.

Отец спросил, как, по ее мнению, нам питаться, пока мы будем копить такую громадную сумму денег, и с кем связываться, чтобы попросить о помощи на той стороне, или мы будем там одни-одинешеньки. Он указал на меня и спросил: «И ты думаешь, этому удастся сойти за арийца?» Он ей напомнил, как она сама говорила, что стоило мне раскрыть рот, во мне сразу слышно еврея.

Мама с грустью посмотрела на меня и сказала: «Аарон, что ты об этом думаешь?»

– Я думаю, что нам и здесь вполне сносно живется, – ответил ей я. Я чувствовал, как у меня горят уши.

– Ну вот, – сказал отец. – Даже он думает, что нам лучше остаться.

Мама сказала, что спросит у моих братьев, когда те вернутся, но по ее интонации уже можно было понять, что она сдалась.

А братья так и не вернулись домой, потому на улице у входа в нашу квартиру их подобрали солдаты с желтыми полицейскими и отправили в рабочие батальоны. Мы слышали крики, но не поняли, что произошло. Мама оттолкнула меня от окна, а потом прибежал сосед, чтобы рассказать о случившемся. Она сказала, что один мужчина вытащил деньги из кармана и дал немного каждому солдату и полицейским, поэтому они его отпустили.

Она решила, что их забрали в Юзефув[8]. По крайней мере так сказал один из полицейских. Отец вытащил все деньги, которые хранились у нас в заначке, и выскочил, пытаясь догнать их прежде, чем они доберутся до полицейского участка. Я ринулся за ним. Время приближалось к комендантскому часу.

Колонна маршировала бегом, а желтые полицейские шли позади, покрикивая и стукая толстыми палками тех, кто отставал. Немцы впереди то и дело оглядывались, и тогда крики и битье усиливались.

– Послушайте, – выкрикнул отец, когда подбежал достаточно близко к последнему желтому полицейскому.

– Убирайся, если не хочешь к ним присоединиться, – предупредил его полицейский. Отец отстал, но я вырвал деньги у него из руки и побежал вперед, потому что заметил впереди Лейкина.

– Вы только посмотрите, кто тут, – сказал Лейкин, когда я упал на ступеньку рядом с ним. – Что, хочешь пойти в трудовой лагерь? А где мой ловильный крюк?

– Я нашел один прекрасный экземпляр, – сказал я ему. – Но у меня к тебе тоже предложение. – Я показал ему деньги, которые прятал под подкладкой пальто.

– Кого спасаем? – спросил он. Я указал на братьев, которые стояли в нескольких рядах впереди. Поглощенные горем, они до сих пор нас не заметили. – А какая мне от этого польза? – добавил он.

– Получишь еще больше этого, – сказал я ему. Правда, насколько мне было известно, у нас не осталось больше ни гроша.

Он заставил нас промаршировать еще квартал, просто чтобы меня помучить, и после этого что-то сказал сопровождавшему полицейскому, они оба ушли вперед, вытянули моих братьев из шеренги и оттащили назад к отцу, который издал такой вопль счастья и облегчения, что чуть не сдал нас всех с потрохами.

– МНЕ НУЖНО ДОСТАТЬ ЛОВИЛЬНЫЙ КРЮК, – сообщил я Лутеку.

– Ловильный крюк? – переспросил он. – На что тебе понадобился ловильный крюк?

Мы опять стояли у старых добрых ворот на улице Лежно, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Шел снег. Лутек пытался восстановить нашу старую договоренность, но друг его отца с трудом справлялся с горой уже имеющихся сделок, поэтому заставлял нас ждать. Лутек беспрестанно втягивал сопли и затем выплевывал их, наблюдая, как они застывают. Наши башмаки вымокли насквозь и расползались, и мы притопывали на месте.

– У меня есть один контакт, которым можно воспользоваться, – сказал я ему.

– Интересно, кто он такой? – спросил он.

– Один парень, с которым я познакомился. Тебе не обязательно обо всем знать, – сказал я ему.

– Решил устроить собственный бизнес? – спросил он.