Летящая по волнам

Эти трое были невысокими, но жилистыми и сильными. На них не было одежды, кроме набедренных повязок. Руки и ноги были покрыты странными красно-черными символами, что еще больше подчеркивало их отличие от белых людей. Деирдре пониже надвинула шляпу на лоб – с одной стороны, чтобы лучше защититься от солнца, с другой – чтобы закрыться от глаз индейцев.

Река, петляя, уходила на юго-восток. Берега в этих местах были покрыты мангровыми зарослями, сплетенные ветки нависали над водой, давая приют многочисленным животным. То тут, то там квакали лягушки; между корнями били крыльями птицы, их громкое пение разносилось над рекой. Один раз Деирдре заметила на дереве громадную змею, а в другой – стайку ярких кричащих попугаев.

Воздух был таким густым, что казалось, будто его можно нарезать ломтями. Река здесь была намного ýже, чем у устья. По обоим берегам разрослись лианы. Поток сужался. Еще немного – и каноэ больше не сможет плыть вперед.

Вскоре индейцы подгребли к берегу, где вождь дал знак высаживаться из каноэ. Деирдре не сомневалась, что это был кацик. Он, как самый старший, давал указания двум другим. Тело девушки затекло в неудобной позе, она вспотела от влажной жары, и платье неприятно прилипло к телу. Деирдре озабоченно оглянулась на Эдмонда, который вслед за ней выходил на берег с мешком на плече. Лицо пастора еще больше раскраснелось от жары.

Их окружали джунгли, лабиринт из сочно-зеленых растений – из листьев, стеблей, корней, стволов, лиан, мха, соцветий… Все вилось и срасталось друг с другом, так что продвижение вперед казалось невозможным. Как только Деирдре подумала об этом, ей в голову вдруг пришла мысль: смогут ли они вместе с Эдмондом сбежать от этих индейцев?

«Не валяй дурака, – приказала она себе. – Никто ничего плохого тебе не сделает! Мы же желаем им добра». Трое индейцев вытащили каноэ на берег и оставили его вместе с веслами у раскидистого дерева-великана. Только теперь Деирдре заметила узкую тропку, которая вела вглубь леса, прямо в буйные заросли. В воздухе чувствовался запах дыма; где-то совсем недалеко слышался детский смех, а потом до ее слуха донеслись крики женщины. Деревня туземцев была совсем рядом.

– Мы на месте, – произнес Эдмонд.

Он был удивлен, словно не ожидал, что индейцы действительно приведут его к вожделенной цели.

– Да, – тихо ответила Деирдре. – Мы на месте.

Кацик повернулся и уставился на нее. Его взгляд был откровенным, выразительным. Туземец взял их с собой, потому что хотел заполучить ее. Деирдре хотела сказать об этом Эдмонду, но тот уже шагал по тропе в лес. Он шел вслед за двумя молодыми туземцами в их деревню.

Деирдре быстро последовала за ними, но едва успела сделать несколько шагов, как кто-то сзади сорвал с нее шляпу. Чья-то рука крепко схватила ее за волосы. Кацик распустил ее косу и разглаживал пальцами тяжелые рыжие завитки. Он восхищенно застонал, но, к облегчению девушки, отпустил волосы, толкнув ее в сторону деревни. Спотыкаясь, Деирдре попыталась догнать Эдмонда, но, идя все быстрее, по-прежнему чувствовала позади присутствие индейца – он не отставал от нее. Удары сердца отдавались в ушах Деирдре, словно раскаты грома. Ее охватил парализующий страх.

18

Дункан почувствовал боль в плече, когда спрыгнул с лошади и передал поводья конюху, ждавшему клиентов у платной конюшни. Лучше было бы нанять экипаж, хоть это и заняло бы больше времени. Ехать на старом жеребце, которого капитан взял на время у своего управляющего, было занятием не из приятных. Рана от древесной щепы заживала, но она пришлась почти на то же самое место, которое в прошлом году пострадало во время урагана на Барбадосе. Рубцевалась рана медленно. Двигая правой рукой, Дункан ощущал боль, являвшуюся следствием его нетерпения. Анна предупреждала: чем меньше он станет себя беречь, тем сильнее будут боли. Дункан знал, что она права, но это не удержало его. И уже спустя несколько дней после нападения голландского судна, туго перевязав плечо, капитан стоял на верхней палубе «Элизы» и следил за ходом ремонтных работ.

Джон провел фрегат по проливу до дома, до южного побережья Эссекса. Там они встали в сухой док. Дункан унаследовал эту верфь от дедушки и сейчас с облегчением обнаружил, что на ней все было в идеальном порядке. Дело процветало, сам Дункан и представить себе не мог ничего лучше. В прошлом году капитан передал управление предприятием Гаю Хокинсу. Тот превосходно справлялся со своими обязанностями: получал много заказов и даже нанял новых плотников. Для ремонтных работ людей на «Элизе» было достаточно. Орудийный обстрел с голландского судна повлек за собой незначительные разрушения, но через неделю судно обещали полностью подготовить к выходу в море.

Анна и Фелисити все еще находились в доме рядом с верфью, который Дункану тоже достался от деда. Гай Хокинс жил там со своей семьей; он быстро обустроил спальню для неожиданных гостей. Фелисити нужен был полный покой. После тяжелого ранения пройдет еще много времени, прежде чем она снова встанет на ноги. Анна присматривала за ней, как наседка за цыпленком, не позволяя своей подопечной и пальцем пошевелить. Она категорически заявила, что дальнейшее путешествие может и подождать. Анну не волновало то, что Фелисити просто с ума сходила от желания наконец-то отправиться в Голландию.

Дункан тем временем радовался тому, что обе девушки вообще остались живы. Скоро он непременно отвезет их в Рейли-Манор, где ему нужно проверить, все ли в порядке. А оттуда до Голландии Фелисити уж как-нибудь доберется. Он должен будет это организовать. Дункан чувствовал себя должником Фелисити. Он, конечно, позаботится о том, чтобы девушка добралась до своего жениха целой и невредимой.

Задумавшись, Дункан быстро шагал в направлении Уайтхолла. Утром прошел дождь, и, несмотря на то что было лето, стало прохладно. В воздухе висел туман, но свежести при этом не ощущалось. Из каменных труб поднимался дым бесчисленных очагов. Едкое зловоние растекалось по переулкам, смешиваясь с отвратительным запахом переполненных выгребных ям, так что каждый вдох приходилось делать с усилием. Из желобов и выступающих фасадов капало на мостовую. Проезжающая повозка прогрохотала по луже – из-под обитых железом колес разлетелись брызги.

Дункан отскочил в сторону, чтобы его не облило с головы до ног. Когда он свернул на главную улицу, ведущую к Уайтхоллу, из одного дома вышли двое купцов, одетых в черное. Они с подозрением глянули на него из-под низко надвинутых шляп и зашагали дальше. Женщина, которую Дункан обогнал, испуганно скосила на него глаза. Дункан сообразил, что его опаленное солнцем лицо и пояс, увешанный оружием, – большая редкость для этих мест. Но без сабли и пистолета он чувствовал бы себя как без рук. Для Дункана не существовало причин, по которым он мог бы отказаться от оружия, и уж тем более в Лондоне, где за каждым углом человека подстерегал разбойничий сброд. Капитан нарочно не запахивал полы накидки, чтобы каждый мог видеть: в случае необходимости ему есть чем себя защитить.

В тот день все в Лондоне нагоняло на Дункана печаль, которая не проходила даже при виде роскошных зданий. Дворец Уайтхолл, обновлявшийся несколько раз, включал в себя множество выстроившихся в ряд строений, которые выглядели, словно целый город. Под могучими стенами, внушавшими благоговение, Дункан чувствовал себя не в своей тарелке, хоть и бывал здесь не раз. Он задавал себе вопрос: неужели это тот самый Лондон, который надеялась обрести Анна? Сможет ли родина заменить оставленный ею Барбадос? В последний раз Анна была Лондоне еще ребенком, поэтому теперь, увидев этот город, должна была понять, то ли это место, о котором она столько мечтала. Такое ли оно родное и приветливое?

Когда Дункан приезжал в Лондон, ему всегда становилось не по себе. После морского раздолья и открытого, сияющего блеском тропического неба этот город казался ему тюрьмой. Впечатляющая архитектура дворцов и соборов, великолепие улиц и площадей не позволяли забыть о том, что в Лондоне жили сотни тысяч бедных, а зачастую и прозябающих в нищете людей. Единственной отрадой этого безрадостного существования была надежда на жизнь после смерти.

Перед зданием комендатуры Дункан обратился к караульному офицеру. Капитан предъявил свое каперское удостоверение, заверенное печатью адмиралтейства. Насколько ему было известно, этот документ все еще был действителен. От Гая Хокинса Дункан узнал, что политическая система осталась прежней. Теперь, когда у Англии появился новый враг – Голландия, Дункан рассчитывал на то, что сможет захватывать и грабить их корабли. Это было разрешено законом.

Караульный офицер внимательно изучил документ.

– Сейчас адмирала нет в Лондоне, – наконец произнес он. – Вы, конечно, знаете, что наша страна находится в состоянии войны. Адмиралу приходится командовать флагманским кораблем эскадры.

– Я слышал об этом.

Дункан старался сохранять вежливый тон, хоть и был очень расстроен. Конечно, он понимал, что Джорджа Эскью может вообще не оказаться в Лондоне, но все же надеялся увидеться с ним и в тот же день окончательно аннулировать проклятый смертный приговор.

– В таком случае я хотел бы встретиться с адмиралом Блейком, – произнес Дункан.

Блейк был главнокомандующим парламентским флотом и в иерархии адмиралтейства стоял на ступень выше, чем Эскью. Три года назад он лично выдал Дункану каперское удостоверение и определенно выказывал ему доверие.

– Сожалею, но его сейчас тоже нет.

– Тогда я хотел бы поговорить с лордом Монтегю.

Сэр Эдвард Монтегю – влиятельный член парламента – в свое время тоже принимал участие в разговоре, во время которого Дункан присягнул трем господам, командовавшим флотом, и обязался защищать интересы Англии.

Офицер снова внимательно изучил каперское удостоверение. Его глаза превратились в щелочки, над переносицей появилась глубокая складка.

– Капитан Дункан Хайнес, – медленно прочел он, водя указательным пальцем по строчкам. – Вы говорите, что прибыли с Карибов?

– Да, – ответил Дункан с растущим недовольством. – Я лично знаю трех вышеупомянутых персон и был гарантом у адмирала Эскью во время конфликта на острове Барбадос, помогал ему усмирять восстание.

Офицер, похоже, был явно не в восторге от этих слов. Складывалось впечатление, будто для него этот посетитель стал нарушителем спокойствия и офицеру хотелось поскорее от него избавиться. Дункан подавил в себе волну гнева. Осознание того, что он предпринял поездку верхом, только чтобы поспорить с придирчивым караульным офицером, повергло его в опасно раздраженное состояние.

– Вы не могли бы узнать, примет ли меня сэр Монтегю?

– Подождите здесь, – ответил офицер и исчез за дверью комендатуры, оставив Дункана снаружи.

В коридоре караульного помещения некоторые люди наблюдали за ним со смешанным чувством любопытства и скуки. Но потом они снова углубились в спор об огневой мощи «Резолюшн» – флагмана парламентского флота.

Дункан осторожно потер плечо. Боли снова усилились. После долгой поездки верхом он ощущал усталость во всем теле. Дункан как раз раздумывал над тем, в какой из гостиниц лучше остановиться на ночь – некоторые из них встретились ему на пути, – когда вернулся офицер.

– Пойдемте со мной, вас примут, – сказал он.

Что-то в выражении его лица показалось Дункану странным, и все же он нерешительно двинулся вперед.

– Взять его! – в тот же миг воскликнул офицер.

Прежде чем Дункан успел отступить, подбежавшие караульные набросились на него. Двое из них крепко схватили Дункана, а когда он стал защищаться, повалили на пол. Еще двое наставили на него свои пики. Офицер взвел курок кремневого пистолета.

– Если вы окажете сопротивление, я вас пристрелю! – крикнул он.

По его голосу было понятно, что он очень этого хочет.

Боль пронзила правую половину тела Дункана; он вскрикнул и обернулся, но не потому, что хотел защититься, – один из караульных заломил назад его правую руку. В плечо капитана словно вонзилась сотня ножей.

– Проклятье! – взревел он. – Отпустите меня! Я же не сопротивляюсь!

– Закуйте его в цепи и доставьте в Ньюгейтскую тюрьму[7], – приказал командир караульным. – Это опасный изменник, он приговорен к смерти.

Солдаты заковали Дункана в кандалы и, подгоняя сильными ударами палок, повели к тележке, которая доставила его в Ньюгейтскую тюрьму. Там капитана приковали цепью к стене в вонючей камере. Он в оцепенении сидел на полу, пытаясь совладать с болью. Ему было сложно мыслить ясно.

Дункан много слышал о пресловутой тюрьме за крепостными стенами городских ворот, где ожидали казни приговоренные к смерти. Но действительность оказалась еще ужаснее. От каменных стен веяло ледяным холодом, и Дункана пробирало до мозга костей. Сапоги, накидку и перевязи с оружием у него отняли: больше они ему не пригодятся. Громкие стоны и звон цепей сокамерников сливались в сплошную предсмертную какофонию, сопровождаемую гулкими тяжелыми шагами стражников и завыванием из соседних камер.

День постепенно перешел в ночь. Медленно опустилась мгла. Несмотря на усталость, Дункан не мог уснуть. Снова и снова его будили стоны, жалобные завывания или скрежет, который издавали его собственные цепи. Один раз Дункана пнул сокамерник.

– Потише, ты, ничтожество! – прошипел кто-то из темноты.

Снаружи лил дождь, порывы ветра сквозь зарешеченное окно приносили в камеру влагу, от которой все пропитывалось холодной пронизывающей сыростью.

С рассветом появился стражник, принесший жидкую овсяную похлебку. Дункан жадно глотал водянистое варево, зная, что другие заключенные тут же заберут у него еду, если он от нее откажется. Вид изнуренных, оголодавших людей, которых в камере было около двух десятков, говорил сам за себя. Оборванные, искусанные вшами, с налитыми кровью глазами, они сидели на грязных циновках, устилавших пол камеры. Двое или трое арестантов уставились на новенького, остальные апатично привалились к стене, словно уже давно потеряли надежду. Дункан взял себя в руки и хрипло спросил у мужчины, который сидел к нему ближе всех:

– Со стражниками разрешено разговаривать?

– Ты имеешь в виду, за деньги? – прозвучал в ответ сиплый голос.

Дункан кивнул, и обессиленный мужчина, от которого остались кожа да кости, а зубы были такими же черными, как и босые ступни, пожал плечами:

– Если у тебя есть деньги, то конечно. Но свою голову тебе этим все равно не спасти. Ты сможешь получить лишь еду получше или одеяло.

Мужчина настороженно глянул на новичка:

– Так у тебя есть?.. Деньги, я имею в виду.

– Конечно нет. Они отняли все, что было у меня при себе.

– Еще бы. Но ты же знаешь, что я говорю не об этих деньгах, а о тех, которые ты где-то спрятал.

– Может, и есть такие, а может, и нет.

– Я мог бы назвать тебе стражников, которые наверняка согласятся что-нибудь для тебя сделать.

Мужчина взглянул на Дункана оценивающе, словно прикидывая, чем тут можно поживиться.

– Тогда ты сэкономил бы драгоценное время. Ведь не каждый стражник согласится с тобой заговорить. Большинство из них просто берут деньги и ничего не делают.

– И что ты хочешь за свою услугу? Одеяло?

– Нет, оно мне больше не пригодится.

Мужчина наклонился вперед, позвякивая цепями, и Дункан отпрянул, почувствовав его зловонное дыхание.

– Я хочу кое-что для своей дочери. Ее зовут Нел, она работает прислугой в «Золотом якоре».

– Где это?

– У Лондонского моста. Трактир принадлежит моему двоюродному брату. Там полно всякого сброда, но моя Нел – честная, порядочная девочка. Я хочу, чтобы она получила эти деньги и вернулась обратно в Бедфорд. Мы оттуда родом, и там ей будет лучше. Ее тетка, моя сестра, все еще живет в Бедфорде. У нее небольшой дом, козы, овцы и прочее. Нел стоит туда перебраться.

– Как тебя зовут? – Дункан говорил тихо – остальным не обязательно было слышать их разговор.

– Сэмюель. Можешь называть меня Сэмом.

– И как ты здесь оказался, Сэм?

– Срезал мошну у знатного господина, чтобы купить обувку своей младшей дочке.

– Клянусь тебе могилой своей матери, что твоя дочка получит достаточно денег на обратную дорогу. Кроме того, я оставлю ей три золотые монеты, если стражник, имя которого ты мне сейчас назовешь, передаст мое послание и я выйду отсюда. И я твердо рассчитываю на то, что новость дойдет до человека, который должен ее получить.

– Договорились, – произнес Сэм. – Но у тебя будет не много времени. – Он махнул тощей рукой, указывая на других узников. – Нас всех пригласят через три дня, и тебя тоже.

– Пригласят? Куда?

– Ну, на танец. – Сэм жутко рассмеялся. – Исполнить пляску смерти на тайбернском дереве.

Дункану не нужно было объяснять дважды. Каждый ребенок знал об огромной треугольной виселице, на которой могли вздернуть одновременно до двух дюжин человек.

Отчаянию Дункана не было предела. Он и прежде все время мерз, а теперь никак не мог справиться с растекающимся по телу ледяным холодом. Дункан рассчитывал на то, что у него будет больше времени. Если в городе не было ни Эскью, ни Блейка, ни Монтегю, никто больше не мог ему помочь. Дункану все труднее было справляться с растущей безнадежностью. Лишь злость на Юджина Уинстона помогала ему держаться. Этот молодой нахал проявил удивительную пронырливость. Время, которое Дункан провел на Доминике, Уинстон использовал с выгодой для себя. Этот парень догадался, что капитан Хайнес отправится в Лондон и попытается аннулировать смертный приговор. И ему это непременно удалось бы, если бы к английским властям не попало послание Уинстона. Вероятно, он сумел отыскать в адмиралтействе человека, обладающего серьезным влиянием. Этот человек предупредил караульных офицеров о возможном появлении приговоренного к смерти изменника и сделал так, чтобы об этом ничего не узнали ни Монтегю, ни Блейк, ни Эскью – единственные люди, которым могла быть известна истина.

Часы тянулись мучительно долго. Ночью Дункан плохо спал и теперь все время клевал носом. Когда днем дверь в камеру распахнулась и заключенным раздали еду – серое месиво из капусты и размоченного хлеба, – опасения капитана оправдались. Ожидаемый стражник не появился, вместо него пришел другой. Когда Дункан хотел изложить свою просьбу, стражник недолго думая стукнул его дубинкой по голове. Оглушенный, Дункан остался лежать в помоях. Сэм осторожно помог ему подняться.

– Честно говоря, я думал, что это тот охранник, который обычно дежурит днем!

Сэм перепугался не меньше Дункана. До этого он был на десятом небе оттого, что на пути к виселице сможет позаботиться о будущем дочери.

Прошло еще два дня. У Дункана от удара дубинкой гудела голова, но боли в плече немного утихли. Несмотря на грязь и вонь, он испытывал голод, от которого сжимались внутренности. Вскоре от протухшей воды, которую давали заключенным, у них начался понос. Рядом с узниками стояла кадка, в которую они справляли нужду. Почти всегда на ней кто-нибудь сидел, поэтому остальным поневоле приходилось опорожняться прямо на пол. Вонь стояла ужасная, Дункан в жизни не сталкивался ни с чем подобным, если не считать трюма невольничьего корабля. За день до казни еду принес другой стражник.

– Это он? – тихо поинтересовался Дункан у Сэма.

Тот молча покачал лохматой головой, но капитану уже нечего было терять.

– Ты хочешь заработать денег? – спросил он у стражника.

– Много денег? – Мужчина плюнул перед собой и смерил Дункана насмешливым, вызывающим взглядом. – Откуда деньги у человека, который завтра будет болтаться на тайбернском дереве?

– Я говорю о золоте. О куче золота. Ты получишь его, если позаботишься о том, чтобы я отсюда выбрался.

В камере раздался гулкий смех. Громче всех хохотал стражник. Грубым пинком он отпихнул Дункана в сторону, а потом забрал пустые миски и развернулся, чтобы уйти.

– Тебе ничего не придется делать, просто передай от меня послание! – крикнул ему вслед Дункан.

Стражник невозмутимо захлопнул за собой дверь камеры, а заключенные, гремя цепями, набросились на еду.

Дункан сделал то, чем не занимался уже много лет, – он стал молиться.

Следующую ночь он провел, корчась от боли и мучаясь от кошмаров. Капитан не спал и не бодрствовал, и люди вокруг него тоже не находили себе покоя. Тихие всхлипывания, глухое бормотание молитв и приглушенные проклятия наполняли камеру – каждый по-своему выражал страх перед смертью. Когда забрезжило утро и стражник отпер тяжелую дверь, Дункан с трудом поднялся на ноги. Он ослаб от холода и голода и не мог стоять ровно – приходилось опираться о стену. Теперь стало понятно, почему Сэм и прочие сокамерники выглядели такими слабыми и истощенными: нескольких дней было достаточно, чтобы лишить человека сил.

В камеру вошло много стражников. Их сопровождал чиновник, который остановился у двери и с важным видом стал зачитывать с листа имена приговоренных. Стражники отстегнули цепи от стен и по одному вывели заключенных за дверь. Громкие крики отражались эхом. Громче всех всхлипывал и вопил Сэм. Но убивался он не из-за своей участи, а при мысли о дочке. Он снова и снова, рыдая, выкрикивал ее имя. А когда его выводили из камеры, обернулся к Дункану, с которого стражник уже снимал цепи.

– Попроси этого чиновника! – лепетал Сэм сквозь слезы. – Возможно, он тебе поможет! И не забудь, что ты мне обещал, если все получится!

Дункан не колебался. Он поспешно обратился к чиновнику:

– Десять золотых для вас, если вы передадите от меня послание члену парламента сэру Эдварду Монтегю. Найдите его в Уайтхолле и сообщите, что капитана Дункана Хайнеса должны повесить за то, что он помог английскому флоту захватить Барбадос. Скажите ему, что новый губернатор сфабриковал приговор в надежде, что моя жена заплатит ему за меня богатый выкуп.

Чиновник, пожилой пуританин в потертой мантии, казалось, совершенно не слушал мольбы приговоренного к казни. Сердито сдвинув брови и скривив рот, он коротко приказал: