Летящая по волнам

Анна опять поспешила на палубу, чтобы помочь остальным раненым. Она перевязывала многочисленные раны, помогая коку накладывать шину на сломанную руку главного канонира. Тот стоически продолжал выполнять свои обязанности, владея лишь одной рукой; сломанная конечность висела на перевязи, которую канонир сделал из собственной рубахи. Разумеется, он вытерпел болезненную процедуру, ни разу не застонав.

Когда все было закончено, Анна отправилась к Джону на корму. Его глаза налились кровью, на морщинистом лице отражалась усталость. Он стоял, широко расставив ноги и постоянно вглядываясь в туман, который, казалось, стал понемногу рассеиваться. Начал моросить дождь, ветер крепчал. Над головами хлопали паруса, наполняясь бризом, который гнал «Элизу» по неспокойному морю вперед. Анна, пошатываясь, подошла к боцману и крепко взялась за леер.

– Мы продвигаемся вперед? – спросила она, чтобы завязать разговор.

Тот лишь кивнул.

– Тогда я снова пойду к капитану и мисс Фелисити.

Направляясь к каюте, Анна заметила, как сильно устала. Бессонная ночь и многочасовая работа брали свое. Девушке очень хотелось прилечь. Но для этого в ее распоряжении была лишь лавка. Борясь с усталостью, Анна тут же села на пол возле кровати, чтобы быть ближе к Дункану и Фелисити.

Спустя некоторое время Фелисити проснулась и, застонав, спросила, где она находится. Анна тут же успокоила ее и влила ей в рот немного макового молочка, которое несколько дней назад готовила для Питера. Фелисити сделала несколько глотков и вскоре стала вялой.

– Как дела у Дункана? – спросила она, не заметив, что лежит рядом с ним.

Прежде чем Анна успела ей что-то ответить, Фелисити снова заснула.

Анна валилась с ног от усталости. Корабль двигался в равномерном ритме – от волны к волне. Это убаюкивало, и вскоре глаза девушки сами собой закрылись. Ей снился Барбадос, кристально чистые лагуны, снежно-белые пляжи и ярко-зеленые поля сахарного тростника. Снился и Саммер-хилл – ее родной дом. Приют, полный любви, окутанный золотым солнечным светом.

Затем Гарольд Данмор все это разрушил. И, как это часто бывает, дружелюбный, светлый мир сна сменила зловещая темнота. Нахлынули страшные видения. Портниха встала на колени, проверяя длину подола: Анна примеряла свадебное платье. Ее отражение в зеркале… Не такая уж молодая, но довольно привлекательная невеста. Летящие юбки и украшенный роскошной вышивкой лиф – это платье так ей шло. Красивое, необычное… А потом появился Гарольд. Он ворвался в комнату с окровавленным ножом и заколол портниху, прежде чем подступить к самой Анне. Бегство без оглядки. На лестнице – мертвая горничная, ее тоже зарезал Гарольд. На веранде – мать с перерезанным горлом, под ней – лужа крови. А Гарольд уже спускается по лестнице.

Потом – джунгли. Анна бежала, бежала… С трудом ей удалось ускользнуть от убийцы. Он следовал за ней по пятам, а девушка все время путалась в длинном платье. Она слышала дыхание Гарольда, чувствовала, что его руки пахнут кровью. Он так близко! Она должна…

Задыхаясь, Анна проснулась. Кошмар тяжелым каменным жерновом давил ей на грудь. Она часто видела этот сон. Первое время – почти каждую ночь. Только в последние недели Гарольд стал ей сниться реже. Анна уже давненько не видела этого кошмара. Она связывала это с тем, что покинула Саммер-хилл. Чем дальше она от него удалялась, тем меньшую власть над ней имели сны. Решение уехать оттуда было правильным! «Почему же мне каждый раз так настойчиво приходится убеждать себя в этом?» – задала себе вопрос девушка. Вдруг Дункан проснулся и привлек к себе ее внимание.

– Анна, – пробормотал он сдавленным голосом. – Корабль… Мои люди… Господи, у меня гудит голова! Где Джон?

– Он все исполняет как нельзя лучше, – заверила капитана Анна, хотя понятия не имела, как все обстояло на самом деле. Она не знала даже, как долго проспала. – Джон принял командование на себя и сейчас заботится о том, чтобы мы живыми прибыли на место.

Она поднялась с пола и осмотрела Дункана. Капитан выглядел ужасно. Лицо под темной щетиной покрылось мертвенной бледностью, глаза глубоко ввалились в глазницы.

– Джон обо всем позаботится, – повторила Анна. – Мы ускользнули от голландцев и сейчас плывем вперед. Наверняка «Элиза» скоро доберется до английского побережья. Ты ранен, но рана на плече едва ли тяжелее той, которую ты получил во время шторма в прошлом году. Рана на голове тоже неглубокая. Я ее зашила.

– Что за черт…

Дункан заметил, что рядом с ним лежит Фелисити. Она по-прежнему спала – действие снадобья еще не закончилось. Обессиленный капитан пытался встать. Анна остановила его.

– Фелисити ранена, Дункан. Осколок вонзился ей в бок. Я перевязала ее, но Фелисити потеряла много крови, ей нужен покой.

– Дай мне встать, я пойду на нижнюю палубу. Мне хватит и гамака.

– Нет, так дело не пойдет. Вы оба тяжело ранены и должны лежать на удобной постели. Сейчас не до чрезмерной деликатности и щепетильности. Кровать достаточно широка для двоих. В конце концов, я каждую ночь сплю на ней вместе с Фелисити. Твои люди притащили тебя и Фелисити в каюту, и ты останешься здесь и отдохнешь. Хотя бы еще несколько часов. Иначе есть риск, что рана снова начнет кровоточить.

– У тебя хорошо получается раздавать приказы.

Дункан мрачно взглянул на Анну, а потом его стошнило. Девушка подставила ему заранее приготовленную кадку. Когда желудок Дункана освободился от остатков пищи, капитан застонал и опустился на кровать.

– Проклятье, что со мной? Отчего меня тошнит?

– Когда мачта сломалась, ее обломок упал тебе на голову, – Анна постаралась не засмеяться, – и теперь ты в полной мере сможешь ощутить, что такое морская болезнь.

С мрачным выражением лица Дункан отодвинул от себя кадку, а потом откатился как можно дальше от Фелисити.

– Как у нее дела? – поинтересовался он.

– Мне удалось остановить кровотечение, но рана глубокая, – вздохнула Анна. – Я не лекарь, мои знания и умения ограничиваются тем, чему меня научила мать и что я подсмотрела у цирюльника, когда он пользовал больных или раненых рабов и батраков. Швы на раны я накладываю совершенно обычные, а маковое молочко, которое я варю, снимает боль. Большего я сделать не могу.

Девушка удрученно замолчала и затем добавила:

– Может, человеку, который лучше меня владеет искусством врачевания, и удалось бы спасти жизнь Питеру.

– Не выросло еще такой травы, которая помогла бы от кровохарканья. Нужно молиться, чтобы у остальных не началась такая же хворь.

– Пока на борту еще никто не кашляет.

– Будем надеяться, что так будет и впредь.

Нахмурившись, Дункан осмотрел дыру в потолке каюты.

– Это торчит верхушка мачты? Внутрь попадают капли дождя. Нам нужно как можно скорее добраться до ближайшей верфи.

– Сначала ты должен выздороветь.

Капитан хотел что-то возразить, но его снова вырвало. Наружу не вышло ничего, кроме слизи и слюны. Кряхтя, Дункан вновь опустился на кровать. По выражению его лица было видно, что он не слишком-то обращает внимание на свое жалкое состояние.

– А что, если выпить немного рома? – проворчал капитан.

– Нет, спасибо, я его не переношу.

– Не тебе, а мне.

– О, конечно. Я достану для тебя немного рома на камбузе.

Анна подошла к двери.

– И скажи коку, чтобы он выдал людям дополнительный паек. Они натерпелись страха и заслужили немного выпивки.

– Слушаюсь, капитан.

Анна с облегчением улыбнулась. Она поспешила выполнить его приказание. Голос Дункана звучал уже почти так же властно, как раньше. Похоже, ему не понадобится много времени, чтобы восстановить здоровье. Оставалось лишь надеяться, что они преодолеют оставшийся до Англии путь без происшествий. Идя к камбузу, Анна тихо читала молитву.

17

Элизабет удобно устроилась в гамаке, который Олег повесил между двумя пальмами. После недавнего дождя природа сияла свежими красками. Теплый ветер быстро высушил влагу, и после обеда солнце блестело золотом. Широкое море было темно-синего цвета – на такую сверкающую роскошь невозможно было насмотреться. Легкий бриз покачивал пальмовые ветви над головой Элизабет. Восточный ветер гнал по лазурному небу белоснежные обрывки облаков.

До ее слуха долетел детский смех: Джонни весело играл с Сидом на песке. Малыш любил уродливого беззубого моряка, который все время шутил и придумывал новые игры, чтобы развлечь мальчика. Сид смастерил для Джонни примитивную маленькую удочку, на которую вдруг клюнула настоящая рыба. Малыш сначала ликовал, но потом стал громко всхлипывать, когда понял, что рыба умрет – ее собирались приготовить на костре. Однако Сиду пришлось спрятать нож и бросить рыбу обратно в воду, пока та еще жива.

Элизабет услышала его слова:

– Когда-нибудь ты научишься ловить и убивать рыбу. Только мертвую рыбу можно съесть, – подытожил Сид. – По крайней мере, в большинстве случаев. Я уже несколько раз ел рыбу живьем. Один раз мы просто умирали от жажды. Это случилось году в сорок третьем. Шесть недель без капли пресной воды. Остались лишь солоноватые остатки в бочках. У меня язык пересох. Ром тоже давно весь вышел. Большинство из нас уже хотели пить морскую воду, что неминуемо привело бы к гибели. Мы закинули сети. Кроме того, оснастили крючками веревки. И утром нам улыбнулась удача: клюнул большой тунец, громадное чудище в два раза больше моего роста. Ах, да что я говорю – в три раза! Мы затягивали его на борт вдесятером, вот сколько силы понадобилось, чтобы вытащить его из моря! А потом тунец лежал на палубе и трепыхался. Джим – так звали нашего тогдашнего кока, сейчас его уже списали на берег – вонзил в рыбу нож по самую рукоятку. Он точно знал, куда нужно бить. Джим хотел достать печенку, и, пресвятые небеса, он вырезал ее. Мы все получили по куску и проглотили ее сырой. Рыба еще долго трепыхалась, пока мы жрали ее печень.

Сид умолк.

– Что я хотел сказать? Хм. Ах да, мы говорили о мертвых рыбах.

Элизабет сдержала смех. Джонни вообще не слышал этот монолог. Мальчик прошлепал по небольшим волнам и с радостным визгом сообщил Сиду, что нашел громадную раковину.

Джерри сидел на песке в нескольких шагах от них и вырезал что-то из куска дерева, принесенного прибоем. Шотландец потребовал, чтобы малыш принес свое сокровище ему. Джерри по достоинству оценил находку и принялся рассказывать историю о том, как посреди открытого моря он нырнул на дно и нашел ракушку, которая была минимум в сто раз больше этой. В ней жила прекрасная принцесса, увешанная жемчугами, а вместо ног у нее был настоящий рыбий хвост.

– Я бы женился на ней, – объяснял Джерри мальчику, – если б не этот рыбий хвост… Я имею в виду: как же мужчине тогда исполнять супружеский долг?

– А что такое жупрушеский голд? – поинтересовался Джонни.

– Хм… об этом лучше спроси у мамы. Но не сейчас, а когда она закончит дремать после обеда.

Элизабет проснулась несколько минут назад и сквозь ячейки гамака незаметно подглядывала за идиллической сценой на пляже. Женщина наслаждалась игрой света и тени, ритмичным шумом моря. Но прежде всего – радостью своего сына, которого как нельзя лучше опекали Сид и Джерри. Их морские байки явно были приукрашены, однако трехлетний Джонни был еще слишком мал, чтобы отличить ложь от правды. Но это ничего, ведь в сказках об эльфах, троллях и великанах, которые иногда рассказывала Деирдре, тоже было много необычного.

Ухо Элизабет уловило плач. Похоже, ее маленькая дочка проголодалась. Краем глаза Элизабет заметила Цену. Держа Фейт на руках, та присела у ствола пальмы, к которой было привязано изголовье гамака. Девушка широко улыбнулась Элизабет. Взгляд женщины упал на барахтающийся сверток, который Цена держала на руках. Индианка приложила девочку к груди. Только что негодовавшая малышка сразу притихла, послышалось довольное чмоканье. Элизабет очень повезло, что Цена к ним прибилась. После преждевременных родов у индианки появилось молоко; его оказалось достаточно, чтобы она могла кормить малышку вместо Элизабет. Молодая мать впервые за долгое время смогла выспаться. Это была роскошь, которую женщина по-настоящему оценила после нескольких напряженных недель. Совсем прекращать кормление Элизабет не собиралась: она не знала, как надолго задержится у них Цена. Мисс Джейн много раз говорила, что из аборигенов не получится прислуги. Они не любят выполнять приказания белых, а делают только то, что приносит им радость, так, по крайней мере, считала вдова.

– Они как дети, живут одним днем, не знают ни спешки, ни обязательств. Ко всему, что может ограничить их свободу, они относятся с подозрением или неприятием.

Элизабет не смогла скрыть улыбку.

– Собственно, это очень разумная позиция. Нам всем хотелось бы так жить, – ответила она.

Мисс Джейн только неодобрительно хмыкнула. Вдова не горела от восторга, видя, что индианка кормит белого младенца своим молоком.

– Вы только посмотрите, какого маленького роста эти людишки, их молоко, наверное, никуда не годится.

Ее невозможно было переубедить, несмотря на то что у самой мисс Джейн раньше тоже была чернокожая рабыня, которая кормила ее дочерей грудью, потому что собственного молока у их матери не было. На Барбадосе черные кормилицы были вполне привычным явлением. Их молоко, конечно, ничем не отличалось от молока туземцев, поэтому Элизабет и слышать ничего не хотела о предрассудках мисс Джейн.

Цена жила у них уже несколько недель, и Фейт отлично росла. Молоком туземки девочка наедалась так же, как и материнским. А радостная улыбка на маленьком личике, когда индианка склонялась над колыбелькой, свидетельствовала о возникшем доверии. К другим жительницам поселения Цена тоже приноровилась, а вот мужчин не любила и обходила стороной. В основном она держалась неподалеку от Элизабет, словно маленькая коричневая тень. Круглое лицо с темными глазами наполовину скрывали черные густые волосы. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Цена по совету мисс Джейн носила сорочку из набивного ситца, грубые края которой доходили ей до колен. Ночью девушка спала на циновке рядом с колыбелью Фейт, чтобы быть тут как тут, когда малышка проснется. К девочке Цена относилась с большой нежностью, а когда брала ее на руки, просто светилась от счастья.

Когда с туземкой заговаривали, она часто загадочно улыбалась и ничего не отвечала. Цена очень редко пользовалась своим скудным словарным запасом. Казалось, она больше любила молчать. Иногда девушка помогала Эдмонду составлять глоссарий. Пастор спрашивал Цену, как на ее языке называется тот или иной предмет. Она подбирала подходящее слово, которое ирландец сразу же записывал. К своему ужасу, со временем Эдмонд сообразил, что среди карибских племен есть много различных диалектов, иногда абсолютно не похожих друг на друга. На одних говорили преимущественно женщины, на других – мужчины.

Элизабет наблюдала за молодой аборигенкой, которая уселась на корточки под пальмой и кормила Фейт грудью. Подол ситцевой сорочки девушка накинула на головку малышки, чтобы ни один солнечный луч не попал на чувствительную детскую кожу. Цена знала, что самые жаркие дневные часы девочка должна проводить в тени. Элизабет пришлось терпеливо растолковывать это ей. С Джонни в первый год жизни она тоже обращалась очень осторожно, и он редко бывал на солнце. Только когда малыш научился бегать и у него на голове отросла густая копна волос, защищавшая от солнца, Элизабет отправилась вместе с сыном на пляж, чтобы заняться своим любимейшим на сегодняшний день развлечением: они вместе носились по волнам и играли. Джонни самостоятельно научился плавать и нырять, и его совершенно невозможно было оттащить от воды. Его кожа стала такой же, как и у Элизабет, – цвета маслянистого лесного ореха. Теперь Джонни походил на моряков, которые целый день работают на солнце и ветру.

Фейт тоже быстро загорала; ее кожа уже сейчас начала заметно темнеть. Элизабет радовалась этому. Не все белые люди хорошо переносили тропическое солнце, особенно рыжие и белокурые англичане и ирландцы. Деирдре очень редко выходила из дому без шляпы и одежды с длинными рукавами, иначе девушке приходилось страдать от болезненных покраснений на коже. Она так и не смогла привыкнуть к нескончаемому карибскому лету. В жаркие полуденные и послеполуденные часы ирландка предпочитала оставаться в доме. Элизабет видела Деирдре из своего гамака: та сидела на веранде и чинила одежду. Джонни часто во время игр рвал свои вещи, да и взрослые мужчины иногда приносили дырявые рубахи или штаны. В хозяйстве мисс Джейн всегда было что подлатать. Женщины выполняли эту работу сообща, но Деирдре брала на себя бóльшую ее часть, потому что лучше остальных умела обращаться с иголкой и ниткой.

Мисс Джейн подошла с полной корзиной белья и что-то сказала Деирдре. Девушка подняла голову и улыбнулась в ответ. Дородная вдова отправилась к ручью, который протекал неподалеку от деревни. Там часто встречались жительницы поселения, чтобы постирать и поболтать. Так было и в этот день. Элизабет слышала смех и обрывки фраз. Жена мелкого торговца схватилась за правую щеку. Наверное, рассказывала о мучениях, которые причинял ей муж, когда два дня назад вырывал у нее гнилой зуб.

Жена шотландца, разбившего на краю поселения небольшую плантацию табака, красноречивыми жестами показывала объем талии своей служанки, которая вскоре должна была разродиться. Отцом этого ребенка был голландский торговец древесиной, который трагически погиб, захлебнувшись во время последнего большого шторма. Недалеко от женщин, выискивая рыбу, кружила водоплавающая птица. Из джунглей, расположенных за деревней у подножия гор, доносились крики обезьян. Радостный визг Джонни и добродушный смех моряков довершали идиллию. Также радовало довольное причмокивание Фейт и нежное воркование молодой индианки, которая что-то ласково говорила девочке.

В такие моменты Элизабет наслаждалась комфортом. Был бы рядом с ней Дункан, и ее жизнь можно было бы назвать идеальной. Доминика очень напоминала то место, в котором они мечтали построить свое будущее. Кое-кто – зачастую это была жена табачного плантатора, известная брюзга, – постоянно пророчил роковые события, связанные с наплывом на Доминику карибов и черных рабов с других островов. Но Элизабет не обращала внимания на эти мрачные прогнозы. Негров на острове в самом деле было много, но в поселении белых они не показывались. По крайней мере, Элизабет не видела тут ни одного. Приходившие к их жилищам карибы стремились что-нибудь продать или обменять. Слухи о воинственных индейцах с других островов, мечтавших расправиться с белыми, не имели под собой никаких оснований.

Элизабет все же решила подняться – она уже давно бездельничала. Привычным движением женщина выпрыгнула из гамака, потянулась и улыбнулась Цене. Большие глаза девушки смотрели на нее из-под густой копны волос. Элизабет убрала прилипшие к потной шее пряди, расправила помявшуюся во время лежания одежду – хлопчатобумажный халат без рукавов и с пояском. Из-за жары она отказалась от корсета, но вечером к ужину непременно собиралась его надеть. За столом мисс Джейн уделяла особое внимание традиционной одежде. Вдова уже возвращалась от ручья. Все ее тело тряслось от волнения.

– Вы только вообразите, один из карибов убил солдата!

– Кто это сказал? – поинтересовалась Элизабет.

– Англичане из гарнизона. Они отправили вооруженный отряд, так говорят вон те солдаты. – Вдова указала на мостки, к которым причалил баркас.

Жители поселения собрались на берегу и болтали с приезжими. Похоже, там шел оживленный спор. Несмотря на расстояние, слышались громкие возгласы.

– Что им здесь нужно? – спросила Элизабет.

– Они хотят выгнать дикарей! – выпалила мисс Джейн и невольно скривилась. – Видите, полковник Говард идет сюда. – Нахмурившись, она указала на седого мужчину в униформе, который приближался к дому. – Что ему от нас нужно?

– Цена, пойдем со мной! – воскликнула Элизабет.

Девушка-туземка тут же встала и последовала за ней в рубленый дом. Деирдре удивленно взглянула на Элизабет и Цену, когда те поднимались по ступеням веранды.

– Все в порядке, миледи?

– Ты уже заштопала мой корсет? А мое голубое платье погладила?

– Все лежит в вашей комнате.

Элизабет спокойно поблагодарила Деирдре и вошла вместе с Ценой в дом. В комнате женщина сняла халат и надела вместо него льняную нижнюю рубашку, поверх нее – корсет и наконец – голубое платье. Волосы Элизабет спрятала под чистым чепцом.

Когда она взглянула в узкое, запотевшее от сильной влажности зеркало, то не обнаружила в своем облике недостатков. Кроме того, что она была слишком загорелой как для благородной дамы. В остальном Элизабет выглядела именно такой, какой ей хотелось предстать перед командиром гарнизона, – безупречной английской леди. Через открытое окно женщина заметила, как Артур Говард, приветствуя, едва поклонился мисс Джейн и снял широкополую шляпу. На нем был выцветший на солнце, но чистый мундир с бандольерой, наполненной боеприпасами. Лицо полковника было угрюмым, худым и, несмотря на жару, бледным. Прямая негнущаяся спина выдавала внутреннее напряжение. Мисс Джейн стояла спиной к Элизабет, скептически склонив голову набок. Весь ее вид говорил о неприязни.

Элизабет решительно вздохнула и подошла к двери. Прежде чем выйти из комнаты, она повернулась к Цене.

– Ты останешься здесь, – сказала она молодой индианке, сидевшей на циновке с Фейт на руках.

Малышка издавала радостные звуки и дрыгала ручками и ножками. Цена прижимала малышку к себе и качала ее на руках. Лицо туземки оставалось невозмутимым, но Элизабет показалось, что во взгляде темных глаз отражается озабоченность. Решительно ступая, женщина вышла наружу и присоединилась к мисс Джейн, которая с облегчением обратилась к Элизабет:

– А вот и вы, миледи. Теперь вы сами сможете с ним поговорить.

Артур Говард смущенно кивнул. Он нерешительно поклонился.

– Думаю, мы еще не имели удовольствия познакомиться… – произнес он с подчеркнутой вежливостью.

– Леди Элизабет, дочь и единственная наследница лорда Рейли, настоящего виконта, – с гордостью объявила мисс Джейн. – Она со своими детьми и слугами пребывает у меня в гостях, пока ее супруг не вернется из Англии.

Мисс Джейн повернулась к Элизабет:

– А это полковник Артур Говард.

– Я слышала о вас, – с деланым безразличием ответила Элизабет. – Мне говорили, что вы прибыли на этот остров в качестве гарнизонного офицера. Что привело вас к нам, полковник?

– Я слышал, у вас живет одна из этих дикарок, – хрипло произнес он. – Я хотел бы ее допросить.

– Она не говорит на нашем языке. Кроме того, она не дикарка, а честная, достойная доверия молодая карибка. Ее зовут Цена, она кормилица моей дочери.

Заметив презрение в глазах полковника, Элизабет закипела от гнева. Она с трудом удержалась, чтобы не развернуться и, не говоря ни слова, уйти, оставив его, словно провинившегося лакея.