Летящая по волнам

Ее бросило в жар, она чувствовала себя несчастной. Грудь болела, налившись молоком. Наверное, Фейт уже кричит от голода, ее давно нужно было покормить.

– Давайте пойдем домой. Я не хочу больше заставлять мисс Джейн ждать.

– Девочка, хочешь пойти с нами? – с надеждой спросил Эдмонд. – Мы могли бы поговорить… Ты станешь объяснять мне слова из твоего языка, а я тебе объясню слова из своего.

– Эдмонд! – поторопила его Деирдре. – Не думаю, что эта девушка захочет пойти с нами. К чему ей это?

– Ну, изучать чужой язык всегда полезно! К тому же тогда она сможет правильно молиться. – Священник вопросительно посмотрел на туземку: – Ты уже когда-нибудь молилась?

– Ей больше пригодилась бы ткань на платье, чем молитвы, – заметил Джерри.

Он старался не смотреть на обнаженную грудь молодой туземки, но безуспешно. Было заметно, как прыгает его кадык. Олег между тем спокойно осматривал окрестности. Он был расслаблен, на лице – никаких эмоций. Девушка-индианка его, казалось, совершенно не интересовала.

– Может, ей нужен бисер? – предположил Сид. – Всем индейцам он нужен. – Он взглянул на девушку с дружелюбной беззубой улыбкой. – Хочешь немного бисера, девочка? Думаю, в моем матросском мешке завалялась пригоршня-другая.

– Нельзя заманивать девушку такими пустяками, – сказал Эдмонд. – До нее нужно донести слово Божье. Это намного ценнее, чем весь бесполезный хлам, которым туземцев постоянно приманивают белые.

Элизабет же хотелось поскорее покинуть это место. Она нетерпеливо закончила разговор:

– Цена может пойти с нами, если захочет. – Она обратилась к туземке: – Цена, ты хочешь пойти с нами? Тебе дадут еду и сорочку. За это тебе не придется молиться, если ты не захочешь.

Эдмонд пролепетал что-то в знак протеста, но Элизабет не обращала на него внимания. Она вопросительно взглянула на девушку:

– Ну что, ты идешь?

Цена пожала плечами, а когда белые люди тронулись в путь, молодая туземка осталась стоять. Эдмонд нерешительно присоединился к остальным, поглядывая через плечо на индианку в надежде, что она еще одумается.

Спустя некоторое время Элизабет обернулась и увидела, что Цена на некотором расстоянии следует за ними.

16

Никто ничего не говорил Фелисити, но она знала, что плаванье наконец подходит к концу. Она взволнованно бегала туда-сюда вдоль леера и смотрела на сушу, которая появилась на горизонте. Ветер задувал девушке под юбку, и ей приходилось крепко держать рукой тяжелую ткань: моряки на носу только и ждали момента, когда можно будет хотя бы мельком взглянуть на ее ножки. Ветер трепал волосы Фелисити, и она нетерпеливо убирала их с лица. Вот так, одной рукой прижимая платье, а другой поправляя волосы, она смотрела вдаль. Это была Европа! Это должна быть Европа! После того как они несколько недель просидели во время штиля посреди бесконечной водной пустыни, все же подул попутный ветер и понес корабль дальше.

На Азорских островах «Элиза» несколько дней стояла у богом забытого клочка суши, чтобы пополнить запасы воды и провизии, а потом наконец направилась в сторону Англии.

Изо дня в день Фелисити не сводила глаз с горизонта. Всякий раз, когда ей чудилось, что вдали, вынырнув из бескрайнего океана, показалась полоска земли, девушка подбегала к Джону Иверсу, чтобы взглянуть в подзорную трубу. Боцман добродушно разрешал ей это. Он потребовал, чтобы Фелисити немедленно сообщила ему, как только заметит землю. Случайно так и вышло. Девушка тут же доложила об увиденном боцману. Но ее разочарованию не было предела, когда обнаружилось, что это всего лишь маленькие острова. Фелисити знала, что ее детское волнение и ожидание забавляли Иверса и Дункана, но ей было все равно.

В то утро на горизонте показалось что-то большое – длинная линия побережья. Фелисити вновь подбежала к Джону Иверсу, который стоял под натянутыми парусами фок-мачты, наблюдая за матросами. И, когда девушка в очередной раз попросила у него подзорную трубу, боцман с широкой улыбкой передал ей оптический прибор:

– Да, молодая леди, предчувствие вас не обмануло. Впереди Португалия. Теперь наше путешествие действительно близится к концу.

Фелисити, не обращая внимания на задорный смех, поспешила к капитанской каюте, где, согнувшись над большим столом, Дункан проводил навигационные расчеты. Когда она ворвалась в каюту, он поднял голову. Фелисити удивилась тому, что после стольких недель плавания он умудрился сохранить приличный, аккуратный вид. Капитан ежедневно брился, тщательно причесывался, менял рубашку минимум дважды в неделю и даже периодически приказывал принести ему воды для мытья. К концу плаванья Фелисити сама себе казалась поросенком, выбравшимся из лужи. От ее платьев разило пóтом, юбки были усеяны пятнами, волосы блестели от жира, кожа на голове чесалась, а зубы покрылись налетом.

По поводу зубов Фелисити особенно переживала, ведь она предусмотрительно упаковала все, кроме маленького свертка со специальным платком. Анна великодушно предложила ей пользоваться ее платком, но Фелисити к нему не прикоснулась. Несколько лет назад Анна потеряла коренной зуб, вместо него теперь была дырка – цирюльнику пришлось вырвать его из-за костоеды. Фелисити подозревала, что, если она будет пользоваться зубным платком Анны, ее ждет такая же болезненная процедура. Она бы, наверное, воспользовалась платком Дункана: его зубы, насколько можно было судить, были целы и как для мужчины, которому за тридцать, оставались в удивительно хорошем состоянии. Но Фелисити стеснялась попросить его об этом. Они не были настолько близки.

Фелисити уже лучше относилась к Дункану, но все же не могла до конца преодолеть робость, возникавшую в его присутствии. Капитан раздавал на палубе команды, кивком головы или властным словом, после чего дюжина мужчин карабкалась на головокружительную высоту или, стоя на коленях, терла доски палубы. Это всегда пробуждало у Фелисити благоговейный трепет. Она больше не боялась Дункана так, как в начале знакомства. Девушка знала, что тот никогда не причинит ей зла, хоть раньше и был пиратом, совершал ужасные злодеяния. От одного вида пистолетов и тяжелой сабли, которые висели на стене его каюты, у Фелисити по спине пробегали мурашки. Поза Дункана была расслабленной, на лице сияла любезная улыбка, но девушка точно знала, что в момент опасности он в один миг готов превратиться в другого человека. Того, кто не задумываясь может убить. Лиззи рассказывала ей о нападении во время восстания рабов, жертвами которого они с Дунканом чуть не стали. Тогда он, сидя верхом на лошади, насмерть уложил троих нападавших. «Он был быстрее молнии, – говорила Лиззи. – И я точно знала, что ни один из них больше не поднимется».

Фелисити задавала себе вопрос, почему эта история пришла ей в голову именно теперь, в такую радостную минуту.

– Снаружи уже видна Европа, – выпалила девушка с порога.

Уголок рта капитана приподнялся в едва заметной улыбке:

– Вот как. А это точно?

– Да. Джон Иверс сам мне сказал. Он считает, что это Португалия.

– Тогда мы держим правильный курс.

Фелисити заметила, что Дункан над ней подшучивает. Рассердившись, она решила сменить тему.

– А где Анна? – поинтересовалась девушка.

– Под палубой. Один из матросов заболел.

– Ох! Ну хорошо, тогда я подожду ее здесь.

Фелисити присела на скамью и начала читать одну из книг Анны, но не могла сосредоточиться и все время сбивалась. Фелисити горела желанием рассказать своей подруге, что на горизонте появилась Европа, но она испытывала отвращение к средней палубе и не хотела спускаться туда, где жили моряки. Фелисити хорошо знала, как выглядит все там, внизу. Три года назад во время путешествия из Англии на Барбадос они с Лиззи несколько недель жили на средней палубе в таких ужасных условиях, какие трудно себе представить.

Гамаки висели под стропильными балками вплотную друг к другу, и воздух поступал только через орудийные порты и отверстие трапа, ведущего вниз. Под палубой было темно и сыро, не говоря уже об одуряющем зловонии, которое распространяли матросы, всю дорогу ни разу не менявшие одежду и даже не мочившие тело водой, по крайней мере, для того чтобы помыться. На большинство из них было страшно смотреть: бородатые лица, всклокоченные волосы, бесстыдные взгляды, бросаемые на Фелисити, когда та попадалась кому-нибудь из них на пути. К счастью, такое случалось нечасто. Матросы жили на носу, а девушки – на корме судна.

Фелисити считала высшим проявлением порядочности то, что Дункан предоставил им с Анной на время путешествия свою каюту. Девушки вместе спали в алькове на широкой кровати, а капитан ютился на лавке под окном. Днем они находились в каюте вместе. Здесь они ели, а Дункан, склонившись над картами, занимался навигационными расчетами. Плаванье, не считая штиля, прошло без происшествий и крупных неприятностей. Фелисити знала, что этому следует радоваться. И все же ей не верилось, что плаванье подошло к концу. Она ненавидела жизнь на судне так сильно, что иногда ее переполняла тревога. В конце концов, ей предстояло выйти замуж за капитана. Никлас любил свой корабль, он был моряком до мозга костей, и Фелисити лишь надеялась, что муж не заставит ее сопровождать его в дальних странствиях. Он командовал вест-индским парусником «Эйндховен», который был в два раза больше, чем «Элиза», – каюты казались более просторными и комфортными, чем на корабле Дункана.

Но Фелисити страстно молилась о том, чтобы Никлас вскоре стал вести спокойную семейную жизнь на суше, а не предпочел морские походы. Тем более в такие смутные времена. Война, о которой рассказывали перед их отъездом с Доминики, все больше разгоралась. Фелисити надеялась, что, когда она отправится к Никласу в Амстердам, у нее не возникнет трудностей. Больше всего ей хотелось, чтобы «Элиза» причалила в этом городе. Тогда Фелисити сошла бы на сушу, так и не добравшись до Англии. Но, услышав об этом, Дункан замахал руками: это было слишком опасно.

– Можно считать, что нам повезло, если мы живыми и невредимыми доберемся до Англии, – резко произнес он, когда разговор зашел на эту тему. – Эта война – война на море, Фелисити. Она происходит между кораблями, которые друг друга обстреливают. Прибрежные воды наиболее опасны. Поверь мне, будет лучше, если сначала ты отправишься в Рейли-Манор. Там ты сможешь спокойно обдумать, как, соблюдая осторожность, с охраной, попасть в Амстердам. Наверняка что-то придет тебе на ум. Я не стану высаживать тебя где попало, бросая на произвол судьбы.

Больше Фелисити ничего не удалось добиться. Она с отчаянием смотрела в будущее. Все это займет столько времени! Анна пыталась приободрить ее. Фелисити считала, что подруга почти справилась со своей меланхолией. Иногда Анна даже проявляла инициативу.

– Если ты не найдешь человека, который согласится сопроводить тебя до Голландии, это сделаю я, – заявила она. – Тебе нельзя ехать туда одной!

Фелисити радовалась тому, что Анна была на ее стороне. Она оказалась приятной попутчицей. Конечно, это не Лиззи, к которой Фелисити относилась с такой любовью, что ее сердце до сих пор разрывалось при воспоминании о прощании на Доминике. Но жизнь рядом с Анной тоже была не слишком напряженной и утомительной. Нрав у нее был спокойный, уравновешенный, девушка отличалась сдержанностью и всегда была в хорошем настроении. Она не лезла на рожон и, казалось, никогда не сердилась. Лиззи часто теряла терпение, и всякий раз, когда ей что-то не нравилось, ее дурное настроение отражалось на других. В основном это было связано с Дунканом, который иногда доводил жену до белого каления.

Анна же оказалась совсем другой; подчас она была даже скучной, но постепенно менялась. В начале путешествия она иногда могла праздно сидеть часами в каюте, погрузившись в свои мысли. Но со временем стала более оживленной, начала вязать, заботиться о больных матросах и вести путевой дневник. Фелисити всякий раз удивленно спрашивала, что же туда можно каждый день записывать.

Фелисити сидела как на углях, пока ее подруга не появилась в каюте.

– Анна, ты только представь, я видела побережье Европы! Мы скоро прибудем на место!

Анна лишь сдержанно кивнула, словно не особо радовалась тому, что ее путешествие скоро завершится. Фелисити почувствовала, как у нее внутри закипает злость. Анна должна была с нетерпением ждать этого момента, чтобы наконец избавиться от пессимистического настроения! Но потом Фелисити заметила на лице подруги озабоченность.

– Что случилось? – смутившись, спросила она.

Анна вытерла руки платком, и Фелисити с ужасом заметила, что тот был в крови.

Дункан резко бросил циркуль на стол, на котором лежала карта, и тоже вопросительно посмотрел на Анну.

– Питер? – спросил он.

Анна печально кивнула. Фелисити закусила нижнюю губу. Питер был корабельным юнгой, единственным из команды, кто не нагонял на Фелисити страх при встрече. Не считая боцмана Джона Иверса, он чаще всех забегал на нос корабля. Питер отвечал за чистоту в каюте капитана: драил пол, занимался стиркой одежды Дункана и приносил еду, приготовленную коком на камбузе в средней части корабля. Это был резвый подросток тринадцати лет с бесчисленными веснушками и вечно взъерошенными светлыми волосами. Два года назад мальчишка сбежал из дома – не смог больше терпеть побои отчима-пьяницы, – и Дункан приютил его на борту «Элизы». Джон Иверс взял мальчика под свою опеку. Для боцмана юнга стал сыном, которого у него никогда не было.

– Я положила ему на грудь горячий компресс и напоила отваром из трав, – сказала Анна. – Джон сейчас рядом с ним.

Взгляд ее был печальным, а голос немного дрожал. Фелисити поняла, что жизнь мальчика в опасности. Последнее время она часто слышала его кашель и вспоминала, как Дункан то и дело отправлял мальчика в свою каюту, чтобы тот отдохнул. Фелисити также заметила, что юнга уже три дня не появлялся на палубе.

– Как у него обстоят дела? – напрямую спросил Дункан.

Анна лишь покачала головой. Фелисити испуганно сглотнула. Она вдруг со всей отчетливостью поняла, каких жертв может стоить путешествие через Атлантику. Во время своего первого плаванья, три года назад, Фелисити почти каждый день видела, как умирают матросы. Они обрели одинокую холодную могилу в водных глубинах. Никлас как-то объяснил Фелисити, что это обычное дело, от этого никто не застрахован, как и от наказания. Часто он считал необходимым пороть плетью не подчиняющихся, строптивых членов команды, привязывая их к мачте. Голландец говорил, что такова жизнь на корабле. Непокорность, драки, поножовщина, воровство… Кто-то постоянно нарушает правила, и если капитан, используя все возможные средства, не наведет порядок на борту, мятеж гарантирован. Фелисити ненавидела свист плети-девятихвостки, но еще больше – жалобные крики терзаемых нарушителей. Впрочем, она воспринимала это как неизбежное.

Только в тот момент, когда перед ней предстала Анна с окровавленным платком, Фелисити впервые осознала, что на «Элизе» до сих пор никого не секли и не хоронили в ужасной морской могиле. А на «Эйндховене» это было привычным делом… Нахмурившись, девушка задумалась, в чем же причина. «Эйндховен» был гораздо больше «Элизы», а команды голландских судов, направлявшихся в Вест-Индию, были более многочисленными. Может, причина крылась именно в этом? Фелисити решила как-нибудь спросить об этом у Дункана.

Однако потом она сама догадалась, отчего так происходит: матросы на «Элизе» были свободными людьми. Ни одного из них не принуждали к работе на борту, как это делалось на «Эйндховене». Люди Дункана ходили с ним под парусами, потому что не хотели другой жизни, потому что именно эту жизнь они выбрали. Они все еще были пиратами, связавшими себя клятвой и подчинявшимися своему капитану, хотя больше и не занимались каперством, а получали прибыль в основном от своих торговых походов. Таким образом, их работа оплачивалась.

На крупных вест-индских кораблях ситуация была иной. Капитаны отправляли в города специальные отряды, которые отбирали крепких людей для того, чтобы сформировать из них команду корабля. Под покровом ночи специально нанятые молодчики избивали и похищали здоровых молодых людей, а когда те приходили в себя посреди открытого моря, им не оставалось ничего другого, как вкалывать, чтобы заработать на еду и воду. Никлас считал это необходимостью, и Фелисити старалась ему верить. Но теперь, глядя на озабоченное лицо Дункана, который, казалось, пришел в отчаяние из-за одного больного юнги, в душу девушки закрались серьезные сомнения в том, что точка зрения Никласа была правильной.

«Он с этим должен покончить! – промелькнуло у нее в голове. – Несправедливо принуждать людей к такой жизни!» Фелисити поклялась себе, что убедит жениха отказаться от морских путешествий, по крайней мере на тех кораблях, где команду набирают подобным образом. Хотя бы потому, что это слишком опасно. У каждого человека лишь одна жизнь, и Фелисити не допустит, чтобы Никлас постоянно ею играл.

Насколько хрупкой может быть человеческая жизнь, Фелисити поняла два дня спустя, когда Питер умер. Анна просидела рядом с ним без сна всю ночь, много раз пытаясь снизить температуру, но кровавый кашель мучил мальчика много часов подряд. Его молодое тело сопротивлялось неизбежной гибели, оно тряслось в конвульсиях, пока наконец перед самым рассветом Питер не испустил дух.

Дункан спустился к его гамаку и приказал Джону забрать тело юнги. Перед смертью мальчика боцман взял Питера за руку и не отпускал ее, пока тот не скончался. Капитан стоял, стиснув зубы, и смотрел на белокурую голову, на детское лицо, на котором отражалось отчаянное сопротивление смерти. Джон сидел на табуретке с другой стороны, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали – он беззвучно плакал. Анна стояла рядом с ним; от бессонной ночи у нее под глазами залегли темные круги. Девушка не произносила ни слова. Она сжала губы, в ее взгляде читались злость и отчаяние. Дункан нашел в себе силы произнести короткую молитву, к которой нерешительно присоединились Джон и Анна.

Пришел комендор и зашил тело Питера в гамак – таков был морской обычай. С началом утренней вахты тело юнги вынесли на палубу. Моряки собрались возле леера. Дункан произнес короткую речь. Густой туман окутал корабль, усиливая зловещий характер этой сцены.

За ночь «Элиза» обогнула Иберийский полуостров, и теперь в поле зрения моряков было французское побережье у входа в пролив Ла-Манш, где в утренних сумерках судно встретилось с полосой тумана – трепещущей, влажной, серой мглой, которая вынудила Дункана свернуть паруса и регулярно выбрасывать за борт поплавок лага, промеряя глубину, чтобы «Элиза» не села на мель. Мужчины, выстроившиеся полукругом на палубе, опустив головы и сложив в молитве руки, провожали мальчика, веселая улыбка которого еще неделю назад озаряла палубу. Он всего несколько дней не дожил до своего четырнадцатилетия. Фелисити и Анна стояли чуть поодаль, возле рулевой рубки, и безутешно рыдали.

Джон Иверс уже готов был перекинуть тело через фальшборт, как вдруг в воздухе рядом с ними громко просвистело пушечное ядро. Над их головами треснула фок-мачта, щепки разлетелись в стороны. Моряки с криками бросились врассыпную. Дункан краем глаза заметил, что двое из них упали и остались неподвижно лежать. У одного из глаза торчала огромная щепка, он был мертв. Другой был еще жив, но кровавая лужа, расплывавшаяся под ним, не оставляла сомнений: его последний час пробил.

Дункан потер макушку – что-то упало ему на голову, но он был в сознании, хоть на мгновение у него и потемнело в глазах. Капитан отдал приказы команде, направил растерявшихся женщин к каюте и побежал на пушечную палубу.

Корабль, с которого прогремел выстрел, стоял всего в сотне шагов от «Элизы». Это был голландский флейт с приземистым крепким корпусом и низкой надстройкой. Из орудийных портов торчали тяжелые железные пушки, из жерл которых поднимался пороховой дым, смешиваясь с клубами тумана.

– Поднять грот! – крикнул Дункан, а сам бросился к вращающейся пушке, закрепленной на корме, потому что был к ней ближе всех. – Обрубить канаты с фок-мачты! Подготовить орудия по левому борту!

Капитан лихорадочно пытался зарядить кормовую пушку, но ядро выскользнуло у него из пальцев. С неясным удивлением Дункан обнаружил, что оно измазано кровью. Пока капитан соображал, откуда, черт побери, она взялась, он заметил, что кровь текла у него из рукава: ему в плечо попал один из разлетевшихся осколков. Дункан тут же ощутил жгучую боль, и у него внезапно разболелась голова. Из раны на макушке тоже сочилась кровь, хоть и не так обильно, как из плеча.

Капитан попытался не обращать внимания на раны, но вдруг со смешанным чувством удивления и ярости обнаружил, что его ноги подкашиваются. Все вокруг завертелось. Боясь упасть, Дункан нехотя сел на палубу, которая уже стала скользкой от его крови.

– Джон! Сюда! И прихвати с собой чертову повязку! – Дункан хотел прокричать эти слова, но его голос прозвучал слабо и почти жалобно.

Матросы вокруг него выполняли все, что он приказал, и даже больше: под палубой слышался властный голос главного канонира, а над ним – скрежет и трепыханье тяжелой парусины на грот-мачте. Паруса лениво наполнялись ветром. Дункан заметил, как корабль постепенно пришел в движение и выскользнул из опасной зоны.

Капитан хотел отдать приказ стрелять, но больше не смог произнести ни слова. Его взгляд затуманился.

– Дункан? – Это произнес Джон. – Проклятье, парень, тебя ранило! Дай-ка взгляну!

Над капитаном запорхали руки, ощупали его голову, руку. В плече, казалось, торчала раскаленная кочерга. Дункан хотел вскрикнуть, но даже это ему не удалось. Он погрузился во всепоглощающую темноту.

Анна едва дышала от страха. Грохот орудийного залпа прямо у нее под ногами заставил девушку вскрикнуть от ужаса. Все произошло так неожиданно. Прямо перед этим над палубой прозвучал приказ открыть огонь. С вражеского корабля снова выстрелили, и Анна опять закричала, когда послышался треск. Звук долетел с носа судна. Это было так близко, что девушка испытала смертельный ужас.

«Элиза» шла под парусами. Судно удалялось от врагов все глубже в спасительный туман. Но достаточно ли быстро оно двигалось?

В каюту проникал едкий запах сгоревшего пороха. Теперь Анна заметила, что в потолке зияет дыра: верхушка фок-мачты оторвалась и пробила доски. Фелисити сидела на лавке странно отрешенная. Она смотрела перед собой, ничего не замечая вокруг и обхватив себя руками, словно хотела сама себя утешить. Девушка даже не взглянула на дверь, когда та распахнулась и в каюту влетел Джон. Он тянул за собой Дункана, взвалив его на плечо и одновременно обнимая другой рукой. Анна увидела кровь и снова вскрикнула, но ее ужас быстро уступил место жажде деятельности. Вместе с Джоном они дотащили Дункана до стола и взвалили его на столешницу. Капитан застонал, но так и не пришел в себя.

– Он потерял много крови, – сообщил Джон. – Я наложил временную повязку, вы должны как следует перевязать ему рану. Капитан лишился сознания, когда что-то упало ему на голову. Поверните его на бок: может статься, что его снова стошнит, один раз его уже вырвало.

Боцман поспешил обратно к двери.

– Мне нужно снова наверх, взглянуть, оторвались ли мы от проклятого голландца. Может, этот флейт – только часть флота. Тогда остальные корабли тоже где-то неподалеку и разорвут нас на части, как только мы окажемся у них на виду. Вы сможете перевязать капитана?

– Все будет в порядке, – ответила Анна, склонившись над Дунканом. – Я позабочусь о нем!

Джон внимательно посмотрел в сторону Фелисити.

– О мисс Фелисити вам тоже придется позаботиться. – С этими словами он покинул каюту.

Анна как раз доставала свежие полотенца из комода и в волнении обернулась. Фелисити по-прежнему сидела, сгорбившись на кровати, ее лицо было серым и странно искаженным.

– Фелисити! – Анна в испуге бросилась к ней. – Что с тобой?

Вместо ответа прозвучал лишь тихий стон, и когда Анна осторожно отвела руку подруги в сторону, то увидела под ней большое темное пятно. Между ребрами и бедром платье намокло от крови.

– Ты же ранена! – испуганно вскрикнула Анна. – Дай-ка я посмотрю!

Она бросилась к своему дорожному сундуку и достала ножницы, которыми быстро вспорола платье Фелисити.

– Нет, – слабо возразила та. – Сначала Дункан…

– Этот все выдержит, он крепкий.

Анна затаила дыхание, когда увидела рану в боку подруги. Возле талии зияла дыра, да такая большая, что в нее могли бы пролезть два пальца.

– Большой осколок, – пробормотала Фелисити. – Я его вытащила, но кровь идет не переставая.

Она вздрогнула, и Анна не смогла понять, от боли или от страха: в этот миг снова прозвучал пушечный залп. Но теперь он был дальше. Они удалились от вражеского судна. Анна лихорадочно начала перевязывать рану Фелисити. Она прижала к ней чистый льняной платок и обернула его вокруг тела. Анна еще не закончила перевязку, как Фелисити потеряла сознание: повалилась на бок, не произнеся ни звука, но подруга успела ее подхватить.

Дункан тем временем неподвижно лежал на столе. Когда корабль попал в штормовое волнение при ослабевающем ветре, Анне пришлось схватить капитана обеими руками, чтобы тот не свалился на пол. В то же время Фелисити с трудом сидела на лавке. Чтобы подруга не упала, Анна села рядом с ней. Она смотрела на обоих раненых, чувствуя какой-то истерический задор. Ей нужно позаботиться одновременно о двух своих друзьях, которые были ближе к смерти, чем к жизни, а у нее было всего лишь две руки!

Анна подавила нарастающую панику и кое-как приступила к работе. Сначала она осторожно уложила Фелисити на скамью. Решительно орудуя ножницами, освободила туловище Дункана от одежды. Когда Анна удалила изорванную, пропитанную кровью сорочку и временную повязку, стало видно, что рана капитана не такая тяжелая, как казалось вначале. Осколок толщиной в палец впился в тело чуть пониже плечевого сустава, но засел не так глубоко, как у Фелисити. Свежий компресс и плотная повязка кое-как остановили кровотечение. Потом Анна зашила рану на затылке и тоже перевязала ее. Большего она сделать не могла. Девушка с удовольствием перетащила бы Дункана на кровать и уложила бы рядом Фелисити, тогда они хотя бы оба лежали на мягком. Кровать в алькове была достаточно широкой. Но у Анны не хватило бы на это сил. Ей должен помочь Джон или кто-нибудь еще.

Тем временем корабль снова был в спокойном фарватере. Анна в очередной раз убедилась в том, что ее пациенты удобно лежат на лавке и столе и не свалятся, и только потом отважилась выйти на палубу, чтобы найти Джона Иверса.

Снаружи было влажно, прохладно и относительно тихо. «Элизу» все еще окутывал туман. Джон стоял у фальшборта возле рулевой рубки и напряженно вглядывался в густой белесый суп, который омывал их со всех сторон. Иногда боцман вытаскивал компас и негромко отдавал приказ рулевому. Анна уже хотела подняться к нему, как вдруг услышала стоны. Только теперь девушка заметила раненых, которые лежали на палубе у основания грот-мачты. Атака повлекла за собой тяжелые потери. Повсюду виднелись брызги крови, палуба была покрыта маленькими и большими щепками. Они откололись от грот-мачты, превратившись в бесчисленные смертоносные обломки. Двое мужчин погибло. Матросы оттащили их в сторону и уложили возле трапа на нижней палубе, где покойники никому не мешали. О раненых заботился корабельный кок, кое-как справляясь с этим заданием. Собственно, это входило в обязанности парусного мастера, который хорошо зашивал раны, но тот оказался одним из убитых.

Анна не колебалась. Выходя из капитанской каюты, она прихватила с собой свежий перевязочный материал. По пути девушка попросила двух членов команды пойти с ней и помочь перенести капитана и госпожу Фелисити на кровать. Прежде чем мужчины приступили к делу, Анна обернула обнаженное туловище девушки простыней. Один из матросов отнес раненую на кровать, а потом настал черед и капитана. Моряки осторожно подняли его, однако Дункан пришел в себя и приказал им поставить его на ноги. Матросы повиновались беспрекословно. Но у Дункана тут же подкосились колени, и его все-таки перенесли на кровать. Он лежал рядом с Фелисити, глядя в потолок, пока его глаза снова медленно не закрылись.