Бостонцы

– Меня не интересует ни ваш отец, ни ваша мать. Я не думаю о них. Мне нужны только вы – такая, какая есть.

Верена опустила глаза. «Такая, какой она была вчера», – подумалось ей.

– Вы хотите, чтобы я бросила всё? – спросила она с улыбкой.

Олив Ченселлор на миг задержала дыхание, как будто от боли. Затем, своим дрожащим от тоски голосом она сказала:

– О, как я могу просить вас всё бросить! Я сама брошу – брошу всё!

Всё еще впечатлённая прекрасным интерьером дома мисс Ченселлор и тем, что её мать говорила о её богатстве и положении в бостонском обществе, Верена, с её свежим, хотя и отвлечённым обилием окружающих предметов, взглядом, пыталась понять, какова будет выгода от этого самоотречения. О нет, на самом деле она не собиралась от всего отрекаться. Она чувствовала, однако, что сейчас ей не удастся спастись от природного напора мисс Ченселлор, и той силы эмоций, которая заставила её внезапно воскликнуть, будто в нервном экстазе ожидания:

– Но нам надо подождать! Почему мы говорим об этом? Мы должны подождать! Всё будет хорошо, – добавила она спокойней и очень нежно.

Верена после удивлялась, почему она не испугалась её и почему, в самом деле, не встала и не спаслась бегством из этой комнаты. Но робость и осторожность не были присущи этой девушке, и она ещё не была знакома с чувством страха. Она слишком мало знала о мире, чтобы научиться не доверять внезапным порывам энтузиазма, и если у неё и были подозрения, они были неверными. Она заподозрила, что такая внезапная приязнь не будет длиться долго. Она сама могла не испытывать ничего подобного, но озаренное лицо мисс Ченселлор говорило, что в огне этого чувства может сгореть и его объект и сама мисс Ченселлор, но оно никогда не разрушит самоё себя. Верена не чувствовала этого опаляющего жара, а только приятное тепло. Она тоже мечтала о дружбе, хотя это и не было самой большой её мечтой, но раз уж такой случай подвернулся, не следовало его упускать. Она никогда не ограничивала себя.

– Вы живёте здесь одна? – спросила она Олив.

– Нет, если вы переедете сюда и будете жить со мной!

Даже этот страстный ответ не испугал Верену. Ей подумалось, что, возможно, богатые люди часто делают друг другу подобные предложения. Это было неотъемлемой частью романтики, роскоши, богатства, присущих миру приглашений и визитов, к которому она ещё не успела толком приобщиться. Она понимала, что смешно даже думать об этом, когда вспоминала маленький домик в Кембридже, где в ступенях крыльца зияли дыры.

– Я должна оставаться с отцом и матерью, – сказала она. – К тому же, у меня есть работа. Так я должна жить сейчас.

– Работа? – повторила Олив, не вполне понимая.

– Мой дар, – сказала Верена с улыбкой.

– О, да конечно, вы должны использовать его. Это то, что я имею в виду. Вы должны перевернуть мир с его помощью. Это просто божественно.

Она действительно так считала и после провела ночь без сна, думая, что если бы она могла спасти девушку от безжалостной эксплуатации и стать её покровительницей и союзницей, они вдвоём добились бы необыкновенных результатов. Гений Верены был загадкой и должен был оставаться загадкой. Просто невероятно как это очаровательное, цветущее и простодушное создание, воплощение юности, грации и невинности, внезапно обретало необычайную силу духа. Когда она не находилась под влиянием своего дара, ничто не выдавало в ней этой обличающей силы, когда она сидела вот так, как сейчас, вы ни за что не подумали бы, что она способна на такие яркие откровения. Олив пока решила для себя, что эти способности достались девушке, так же как и её красота и оригинальность – они были посланы небом, минуя такой досадный фильтр, как её родители, которых мисс Ченселлор решительно не одобрила. Даже к реформаторам она относилась по-разному. Она думала, что все мудрые люди хотят больших перемен, но те, кто хочет перемен, не обязательно мудры. Она немного помолчала после своего последнего замечания и затем повторила его, как будто оно было решением всех проблем, или с обязательно обещало безграничное счастье в будущем:

– Мы должны ждать! Мы должны ждать!

Верене больше всего хотелось именно ждать, хотя она не совсем представляла себе, чего именно им нужно ждать, и её лицо сияло откровенным согласием, что, кажется, немного успокоило её визави. Олив задавала бессчётное количество вопросов, – ей хотелось стать частью её жизни. Это была одна из тех бесед, которые люди вспоминают потом, где каждое сказанное слово имеет значение, и где участники видят признаки нового начала, которое ещё предстоит оправдать в будущем. Чем больше Олив узнавала о жизни своей посетительницы, тем больше хотела стать её частью, и тем больше это её тревожило. Она всегда знала, что люди в Америке порою живут странной жизнью. Но в этом случае жизнь была необычнее, чем она могла себе представить, и страннее всего было то, что сама девушка ничего необычного во всём этом не видела. Она выросла в затемнённых комнатах и вскормлена во время сеансов. Она начала «посещать собрания», как она выразилась, ещё когда была совсем малышкой, потому что матери не с кем было оставить её дома. Она сидела на коленях у лунатиков, её передавали из рук в руки медиумы, ей были знакомы все виды «целительства», и она росла среди женщин-редакторов газет, защищавших новые религии, и людей, которые выступали против семейных уз. Верена говорила о семейных узах как о новой книге, которую часто обсуждают. И временами, слушая ответы на свои вопросы, Олив Ченселлор закрывала глаза, как будто ей становилось дурно. Откровения её новой подруги действительно вызывали головокружение. Они настроили её во что бы то ни стало взяться за спасение девушки. Верена была абсолютно непорочной, зло не могло коснуться её. И хотя Олив не имела представления о брачных узах, помимо того, что они неприемлемы для неё лично – и это решение не подлежало пересмотру – ей не нравилась «атмосфера» кругов, в которых необходимость этого института ставилась под сомнение. Она не собиралась останавливаться на этой теме, но, чтобы быть увереной, всё же спросила Верену, одобряет ли она брак.

– Что ж, должна признаться, – сказала мисс Таррант – я предпочитаю свободные отношения.

У Олив перехватило дыхание – настолько неприемлема была для неё эта идея. Она невнятно пробормотала:

– Надеюсь, вы позволите мне вам помочь! – ведь, судя по всему, Верена нуждалась в некоторой помощи, так как становилось всё более ясно, что причиной её красноречия там, в полной людей комнате, было действительно сверхъестественное вдохновение.

Она отвечала на все вопросы своей подруги откровенно и добродушно, ничего не смягчая и не приукрашивая, не стараясь угодить. Но, в итоге, очень мало рассказала о себе. Это стало понятно после того как Олив спросила, когда она впервые чётко осознала, насколько сильно страдают женщины, так как её речь у мисс Бёрдси ясно демонстрировала, что ей, как и самой Олив, это откровение пришло ночью во сне. Верена задумалась на мгновение, как будто пытаясь понять, чего именно ждёт от неё собеседница, и затем спросила с улыбкой, откуда Жанна Д’Арк узнала, что страдает Франция. Это было сказано так мило, что Олив едва удержалась от того, чтобы её поцеловать. Она выглядела в этот момент так, будто, как и Жанну, её посещали святые. Олив, разумеется, после вспоминала, что это не было ответом на её вопрос, и задумывалась, почему ответ на него показался таким сложным – не из-за того ли, что девушка выросла среди женщин-врачей, женщин-медиумов, женщин-редакторов, женщин-священников, женщин-целителей, женщин, которые, спасая себя от пассивного существования, могли продемонстрировать лишь частично то жалкое положение, в котором пребывал женский пол в целом. Конечно, они могли говорить на эту тему, но своей младшей сестре они могли бы сказать только, что «прошли через это». Однако Олив была уверена, что пророческий импульс Верены не имел ничего общего с женской болтовнёй. Он исходил непосредственно из женского безмолвия. Она сказала своей посетительнице, что даже если ангелы сойдут к ней с небес, сияя оружием, это не поразит её настолько, насколько то, что она наконец-то встретила человека, который относится к женщинам с такой же нежностью и сочувствием, как и она сама. Мисс Бёрдси была такой лишь отчасти. Мисс Бёрдси хотела страстей, сочувствия и была способна лишь на незначительные поступки. Миссис Фарриндер была сильной женщиной и привнесла в дело много разумного. Но в ней не хватало личного участия – для неё всё было слишком абстрактно, как будто она все эти годы жила в воображаемом мире. Верена сказала, что по её мнению, у неё самой тоже очень богатое воображение. И она считает, что не смогла бы так хорошо выступать, если бы оно не было у неё таким развитым. Тогда Олив сказала, снова взяв её за руку, что единственное, чего она хочет – это освобождение женщины, и она надеется, что провидение позволит ей пожертвовать собой ради этого. Верена слегка вспыхнула, услышав это признание, и свет, загоревшийся в глубине её глаз, говорил о том, насколько вдохновило её услышанное.

– О да, я тоже хочу пожертвовать собой! – воскликнула она дрожащим голосом и затем негромко добавила, – я хочу совершить нечто великое!

– Вы совершите, совершите, мы обе сделаем это! – воскликнула в упоении Олив Ченселлор. Но через минуту продолжила, – Интересно, знаете ли вы, такая молодая и красивая, что это такое – пожертвовать собой!

Верена опустила глаза в раздумье.

– Думаю, я размышляла об этом больше, чем может показаться со стороны.

– Вы понимаете немецкий? Знаете «Фауста»? – спросила Олив. – «Entsagen sollst du, sollst entsagen!»

– Я не знаю немецкий. Я хотела бы изучать его – я хочу знать всё на свете!

– Мы будем работать над этим вместе – будем учиться всему, – Олив почти задыхалась.

И пока она говорила, перед ней представала мирная картина: спокойные зимние вечера, свет лампы, снег за окном и чай на маленьком столике, и совместные грёзы, навеянные Гёте, едва ли не единственным зарубежным автором, который её интересовал. Она терпеть не могла французскую литературу, несмотря на ту значимость, которой французы наделили женщину. Подобные видения были самой большой поблажкой, какую она только могла дать сама себе. Казалось, Верена тоже уловила часть этой картины. Её лицо вспыхнуло ещё сильнее, и она сказала, что очень хотела бы этого. Затем она спросила, что означает та фраза на немецком.

– «Ты должен отказываться, сдерживаться и держаться!» – так перевёл эти слова Баярд Тейлор, – ответила Олив.

– О, что ж, думаю, я смогу сдерживаться! – воскликнула Верена со смехом. И она быстро поднялась, как будто своим уходом могла подтвердить сказанное. Олив протянула руки, чтобы обнять её, как вдруг одна из портьер, отделяющих комнату, раздвинулась, и вошел мужчина в сопровождении маленькой горничной мисс Ченселлор.

Глава 12

Верена узнала его, потому что встречала накануне вечером у мисс Бёрдси, и она сказала хозяйке: «Теперь я должна уйти, у вас гость». Ей почему-то казалось, что в высшем обществе, к которому принадлежали миссис Фарриндер и мисс Ченселлор, и к которому она сама на время приобщилась, гости должны сменять друг друга и откланиваться с появлением нового лица. Ей уже приходилось слышать от прислуги какой-нибудь дамы, что та не может её принять, потому что у неё другой посетитель, и она в таких случаях удалялась с чувством благоговения, а не обиды. Эти дамы не вращались в свете, но подобная щепетильность была в глазах Верены скорее достоинством. Олив Ченселлор обратилась к Бэзилу Рэнсому с приветствием, которого она не могла избежать, будучи настоящей леди, но, вспоминая это приветствие позже в компании миссис Луны, он сказал, что она буквально уничтожила его взглядом. Олив, разумеется, знала, что перед отъездом из Бостона Бэзил придёт попрощаться с ней, хотя в день их расставания она не выразила ему никакой поддержки. Она бы оскорбилась, если бы он не пришёл, и возненавидела бы, если бы он явился. До последнего она надеялась, что фортуна избавит её от его присутствия, или что он хотя бы появится перед ужином, как было накануне. Но сегодня он явился значительно раньше, и у мисс Ченселлор возникла мысль, что он намеренно вторгся в пределы её личной жизни, получив тем самым неожиданное преимущество. Она казалась удивленной и напуганной, но, как я уже сказал, оставалась при этом истинной леди. Она была полна решимости не поддаваться эмоциям, как это случилось недавно. Необъяснимый страх показаться задетой за живое заставил её изменить свою тактику. Она уверила себя, что его приход никак не мог помешать самому прекрасному событию её последних дней – визиту Верены, и что девушка уже собиралась уходить до того, как он вошёл.

Рэнсому же не пришлось притворяться обрадованным неожиданной встречей с очаровательным созданием, с которым накануне ему посчастливилось обменяться молчаливыми улыбками. Он обрадовался её присутствию больше, чем обрадовался бы неожиданному появлению старого друга, возможно, потому, что хотел бы видеть в ней друга нового. Он уже внушил себе, что улыбка Верены выражала её теплое к нему отношение, не подозревая, что ровно такую же улыбку она дарит всем своим новым знакомым. Кроме того, она не пожелала задержаться, когда увидела его, и продолжила собираться. Втроём они стояли в середине длинной комнаты, и впервые Олив Ченселлор решила не представлять двух людей, одновременно оказавшихся под её крышей. Она ненавидела Европу, но могла вести себя вполне по-европейски, если возникала такая необходимость. Её посетители не догадывались, как глубоко было её желание не сводить их вместе, но Рэнсома это волновало гораздо меньше: с соблюдением этикета или без, он желал воспользоваться представившейся ему возможностью.

– Надеюсь, мисс Таррант не обидится, если я скажу, что узнал её и позволю себе начать разговор. Вы – человек публичный, и в некотором смысле должны расплачиваться за свою публичность, – смело сказал Рэнсом, обращаясь к Верене в своей наивежливейшей южной манере, отметив про себя, что при дневном свете она ещё красивее.

– Ох, очень многие джентльмены говорили со мной. К примеру, когда я была в Топеке… – и её фраза прервалась, потому что она взглянула на Олив, как будто тревожась за её состояние.

– Теперь мне кажется, что вы уходите, потому что я пришёл, – продолжил Рэнсом. – Вы знаете, как жестоко со мной поступаете? Я ведь знаком с вашими идеями, которые прошлым вечером вы столь эффектно выразили. Признаюсь, они завладели мною, и мне даже стало совестно, что я мужчина. Но я ничего не могу с этим поделать. Я хотел бы искупить свою вину тем способом, который вы мне укажете. Разве она должна идти, мисс Олив? Скажите, вы бежите от особи мужского пола?

– Нет, я очень люблю особей мужского пола! – сказала она со сдавленным смехом.

Рэнсом ещё больше поразился этой девочке и нашёл её очень необычной представительницей движения. Как вышло, что она оказалась наедине с его родственницей спустя всего несколько часов после их знакомства? Он не знал, что это было обычным делом среди женщин их круга. Он упросил её вновь присесть, выразив уверенность, что мисс Ченселлор будет жаль расстаться ней. Верена вновь посмотрела на свою подругу, прося не разрешения, а поддержки, и опустилась обратно в кресло. Рэнсом ждал, что мисс Ченселлор сделает то же самое. Немного поколебавшись, она села, потому что не могла отказаться, поставив Верену тем самым в неловкое положение, но это стоило ей большого усилия, и она казалась совсем расстроенной. Она ещё никогда не встречала человека, подобного этому громкому южанину, который так бесцеремонно распоряжался в её собственной гостиной, раздавая приглашения её гостям в её же присутствии. То, что Верена послушалась его, свидетельствовало о недостатке домашней культуры у девушки (именно так мисс Ченселлор охарактеризовала её услужливость), но она и не надеялась, что Верена ею обладает. К счастью, Верене предстояло часто бывать на Чарльз-стрит и окунуться в эту культуру с головой. Олив, разумеется, считала, что хорошие манеры не идут в разрез с эмансипацией.

Верена откликнулась на просьбу Рэнсома без всякой задней мысли, но она сразу же почувствовала, что её новая подруга недовольна. Она едва ли знала, что так беспокоит Олив, но ощутила внезапный прилив странной тревоги, которая была как-то связана с установившимися между ними личными отношениями.

– Теперь я хочу, чтобы вы мне сказали одну вещь, – произнёс Рэнсом, сложив руки на коленях и наклонившись к Верене, не обращая при этом ни малейшего внимания на хозяйку, – Вы действительно верите во всю эту прелестную чепуху, которую говорили прошлой ночью? Я мог слушать вас еще целый час, но я никогда не слышал ничего более ошибочного. Я должен был протестовать как оклеветанный мужчина, чей образ столь сильно искажён. Признайтесь, это была такая пародия, сатира на миссис Фарриндер.

Он произнёс всё это в вежливой и полушутливой манере, понизив голос. Верена посмотрела на него округлившимися глазами.

– Почему бы вам не признаться, что вы ничуть не верите в наше дело?

– Нет, этого не будет, – продолжил он, смеясь, – Вы в целом находитесь на неверном пути. Можете ли вы поручиться, что ваш пол всё это время не имел влияния? Влияние! Да, это вы привели нас за нос туда, где мы все находимся. Где бы мы ни находились, это ваша заслуга. Это вы лежите в основе всего.

– Разумеется, но мы бы хотели быть на вершине, – сказала Верена.

– Ах, уверяю вас, быть в основе значительно лучше. Кроме того, вы бываете и на вершине, да, вы повсюду. Я придерживаюсь мнения одной исторической личности, кажется, это был какой-то король, о том, что за каждым свершением стоит женщина. Он утверждал, что женщина является универсальным объяснением всего. Если хорошенько поискать, за всякой войной можно найти женщину. Женщина имеет власть направлять мужчин, и разве это не истинная власть?

– Ну, я подобно мисс Фарриндер, предпочитаю оппозицию, – воскликнула Верена с улыбкой.

– Это только доказывает, что вам, несмотря на выражение ужаса на лице при упоминании войны, доставляет удовольствие участвовать в сражениях. В этом вы похожи на Елену Троянскую или императрицу Франции, которая послужила причиной последней войны в этой стране. Вчера кто-то упомянул Элизу П. Мосли, так разве не было среди аболиционистов огромного числа женщин? Вы не станете отрицать, что женщины являются могущественной движущей силой любого изменения. Я предчувствую, что сама Элиза ещё встанет у истоков величайшего сражения в нашей истории.

Бэзилу собственная речь показалась весьма остроумной, особенно после того, как он заметил на лице Верены одобрительную улыбку.

– Почему бы вам, сэр, не занять свою платформу в отношении нашего вопроса? Мы могли бы выступать вместе и скрестить наши шпаги в пылу спора.

Эти слова сильно воодушевили его и заставили думать, что ему в некотором роде удалось убедить её. Однако улыбка лишь на мгновенье озарила её лицо, и сразу же исчезла, стоило ей взглянуть на Олив Ченселлор, которая сидела, устремив глаза в землю. После этого по лицу Верены нельзя было уже ничего не разобрать. Девушка медленно поднялась, потому что почувствовала, что должна удалиться. Она догадывалась, что мисс Ченселлор не нравится этот обаятельный балагур (это был так явно, словно между ними только что произошла стычка), и ещё она заметила, что женский вопрос её новая подруга воспринимает куда серьёзней, чем она сама.

– Я бы страстно хотел снова иметь удовольствие видеть вас, – продолжал Рэнсом, – Я полагаю, что сумею донести до вас историю человечества в ином свете.

– В таком случае, я буду рада видеть вас у себя дома, – едва эти слова сорвались с губ Верены (мать учила её, что именно так следует отвечать, если кто-то высказывает подобное желание), как она почувствовала, что рука хозяйки легла на её руку, и мольба зажглась в глазах Олив.

– Вам всего лишь надо сесть в трамвай, который идёт от Чарльз-стрит, – прошептала девушка поникшим голосом.

Верена ничего не понимала, но почувствовала, что уже давно должна уйти, поэтому она быстро поцеловала подругу. Бэзил Рэнсом понимал ещё меньше, хотя и заметил с тоской, что эта встреча не закончилась бы так скоро, если бы не его вторжение. Он был приглашён маленькой пророчицей, и всё же, этому приглашению чего-то не хватало, а главное, он не мог им воспользоваться, потому что покидал Бостон на следующий день. Он протянул руку Верене и сказал:

– До свидания мисс Таррант! Услышим ли мы вас когда-нибудь в Нью-Йорке? Мы в этом отчаянно нуждаемся.

– Конечно, я бы хотела возвысить свой голос в этом самом большом из городов, – ответила девушка.

– Ну, попробуйте в таком случае, и я не стану вас опровергать. Этот мир был бы слишком предсказуем, если бы мы всегда знали, о чём собирается говорить женщина.

Верена чувствовала, что скоро должен подойти трамвай, и то, что мисс Ченселлор по каким-то причинам испытывает беспокойство, но её задержка позволила ей узнать, что Рэнсом видит в женщине лишь игрушку мужчины. И она сказала ему об этом.

– Нет, не игрушку, а радость, – воскликнул он. – Я позволю себе сказать, что отношусь к женщинам с той же любовью, с какой они относятся друг к другу.

– Много он знает об этом, – сказала Верена, обращаясь с улыбкой к Олив.

Для Олив эти слова сделали Верену ещё красивее, чем прежде, и она обратилась к Рэнсому немного напыщенно, пытаясь при этом скрыть охвативший её восторг:

– Не столь важно, как женщины ведут себя или должны вести по отношению друг к другу. Важно только то, как человек ведёт себя по отношению к истине. И даже женщина догадывается о её сути.

– Вы это серьёзно, дорогая кузина? Но ваша истина – невероятно пустая вещь.

– Ох, разрешите мне уйти! – воскликнула Верена, и странная вибрация в её голосе заставила Рэнсома замолчать. Мисс Ченселлор подхватила её за руку и вывела из комнаты, оставив молодого человека в одиночестве иронизировать по поводу того, как Олив произнесла слова «даже женщина».

Следовало предполагать, что она ещё вернётся в комнату, хотя взгляд, которым она наградила его, прежде чем повернуться к нему спиной, говорил об обратном. Он стоял несколько секунд, заинтересованный, но затем его интерес быстро переключился на книгу, которую он тут же по своей привычке взял с полки, быстро углубившись в чтение. Он читал её несколько минут, стоя в неудобной позе и совсем забыв, что покинут хозяйкой. К действительности его вернула миссис Луна, одетая для прогулки и натягивающая на руки перчатки. Она хотела узнать, что он делает там один, и знает ли о его присутствии её сестра.

– Ах, да, она только что была здесь, но спустилась вниз, чтобы проводить мисс Таррант, – сказал Рэнсом.

– А кто такая мисс Таррант?

Рэнсом был удивлён тем, что миссис Луна ничего не знала о дружбе двух молодых дам, которая, несмотря на краткость их знакомства, была уже столь велика. Видимо, Олив ничего не сказала сестре.

– Она вдохновляющий оратор и самое прекрасное существо на свете!

Миссис Луна выдержала эффектную паузу, весело и удивлённо глядя на Рэнсома, и наполнила комнату своим звонким смехом.

– Не хотите же вы сказать, что они успели вас обратить?

– Обратить мой взгляд в сторону мисс Таррант. Безусловно.

– Нет, вы не можете принадлежать никакой мисс Таррант, вы должны принадлежать мне, – сказала миссис Луна, которая за прошедшие двадцать четыре часа достаточно думала о своём южном родственнике и пришла к выводу, что он был достойной кандидатурой в хорошие знакомые одинокой женщины. – Вы пришлю сюда, чтобы встретить свою ораторшу?

– Нет, я пришёл к вашей сестре, чтобы попрощаться.

– Вы на самом деле уезжаете? А я даже не взяла с вас никаких обещаний. Мы обязательно встретимся в Нью-Йорке. Как у вас всё прошло с Олив Ченселлор? Ну, разве она не напоминает вам старинную милую вещицу?

Миссис Луна всегда называла Олив полным именем так, что незнакомцу могло показаться, будто она говорит о старшей сестре, в то время как Аделина сама была старше Олив на целых десять лет. Она умела высказываться о людях в резкой, но необидной манере, хотя, в этот раз упоминание «вещицы» показалось Рэнсому неискренним и бессмысленным. Разве мисс Ченселлор была старой? Она была ещё очень молода. И, хотя, он видел, как Верена поцеловала её на прощание, ему было трудно представить, что для кого-то Олив может быть «милой». Но меньше всего она была «вещицей», наоборот, она была даже слишком человеком. Он немного поколебался и затем ответил:

– Она удивительная женщина.

– Неужели она так ужасна? – воскликнула миссис Луна.

– Я попрошу вас не говорить плохо о моей кузине, – ответил он в тот момент, когда мисс Ченселлор снова вошла в комнату.

Она пробормотала что-то, прося извинить своё отсутствие, но миссис Луна перебила её вопросом о мисс Таррант.

– Мистер Рэнсом находит её очаровательной. Почему же ты не показала её мне? Ты держишь её только для себя?

Олив задержала взгляд на миссис Луне, после чего сказала:

– Твоя вуаль лежит неровно.

– Ты хочешь сказать, что я выгляжу как монстр, – воскликнула Аделина, направляясь к зеркалу, чтобы поправить непослушную ткань.

Мисс Ченселлор так и не предложила Рэнсому присесть, и всё ожидала, что он скоро откланяется. Но вместо этого он вернулся к обсуждению Верены и спросил, не думает ли она, что если девушка выйдет на публику, то повторит судьбу миссис Фарриндер.

– Выйдет на публику? – повторила Олив. – Почему вы не допускаете мысли, что чистый голос должен звучать тихо?

– Тихо? Это было бы слишком несерьёзно, но не стоило бы и подниматься до крика. Не нужно надрывов, трагедий и лишних усилий! Она должна встать в стороне от других.

– В стороне ото всех? Пока мы будем беспокоиться, ждать её, молиться о ней? Если я желаю помочь ей, то это значит только, что в ней сосредоточена огромная сила добра.

– Или сила шарлатанства.

Эти слова вырвались у Бэзила Рэнсома, хотя он и дал себе обет не говорить ничего, что могло бы усугубить недовольство его кузины. Хотя он и понизил тон и скрасил острое слово дружеской улыбкой, она отпрянула от него, как если бы он толкнул её.

– Ну, вот теперь вы безрассудны, – заметила миссис Луна, поправляя свои ленты у зеркала.

– Вы бы не стали вмешиваться, если бы знали, как мало понимаете нас, – заявила мисс Ченселлор.

– Кого вы имеете в виду под этим «нас», мисс Олив? Весь ваш восхитительный пол?

– Пойдёмте со мной, и мы поговорим об этом по дороге, – сказала миссис Луна, закончив свой туалет.

Прощаясь, Рэнсом протянул хозяйке руку, но Олив не могла позволить ему дотронуться до себя и проигнорировала этот жест.

– Если вы хотите явить её народу, привозите её в Нью-Йорк, – сказал он, как можно дружелюбнее.

– В Нью-Йорке вы будете заняты только мной, и вам не понадобится никто другой. Я уже решила провести там зиму, – кокетливо заявила миссис Луна.

Олив Ченселлор смотрела на своих родственников, которые состояли с ней в разной степени родства, но были одинаково враждебны ей. И она решила, что для неё, возможно, будет лучше, если они будут вместе. В их дружеской связи она вдруг увидела для себя неясное спасение.