Бостонцы

– Вы не знаете, кто я. Я просто девушка, которая хотела бы поблагодарить вас за то, что вы сделали для нас. За то, что вы говорили для нас, молодых девушек, столько же, сколько и – сколько и… – она замешкалась, огляделась вокруг с горящими глазами и снова встретилась взглядом с Бэзилом Рэнсомом.

– Столько же, сколько и для пожилых леди, – добродушно закончила миссис Фарриндер. – Похоже, вы довольно красноречивы.

– Она так красиво говорит – если бы ей только дали слово, – заметил молодой человек, представивший её, – у неё новый стиль, довольно оригинальный.

Он стоял со скрещенными руками, наблюдая результат своих стараний – встречу двух женщин, с улыбкой. И Бэзил Рэнсом, вспомнив слова мисс Пренс и то, что он сам слышал о хваткости Нью-Йоркских газет, сразу понял, что тот видит здесь достойную тему для статьи.

– Моё дорогое дитя, если вы хотите выступить, я призову всех к порядку, и вас выслушают, – сказала миссис Фарриндер.

Девушка посмотрела на неё с безграничным доверием.

– Если бы я могла сначала услышать вас – просто для создания подходящей атмосферы…

– Нет у меня никакой атмосферы! Я имею дело только с фактами, суровыми фактами, – ответила миссис Фарриндер. – Вы когда-нибудь слышали меня? Если да, то вы знаете, насколько я жёсткая.

– Слышала ли я вас? Да я жила вами! Ваши выступления для меня так много значат. Спросите мою мать, если не верите! – она говорила откровенно от первого слова до последнего, и так открыто и уверенно, что создавалось впечатление заранее подготовленного текста. И, в то же время, в её манере речи была странная спонтанность, непритворный энтузиазм и невинность. Если она и была театральна, это была врождённая театральность. Она смотрела на миссис Фарриндер, и все её чувства отражались в её улыбающихся глазах. Эта дама давно была объектом поклонения, ей было привычно, что коллективное сердце представительниц её пола принадлежит ей. Но сейчас она явно была озадачена такой неожиданной формулировкой благодарности; и её глаза изучали девушку с известной осторожностью, пока она в глубине своей выдающейся личности спрашивала себя, является ли мисс Таррант многообещающей молодой женщиной или просто молодой выскочкой. Вывод, к которому она пришла, однако, не отвечал на этот вопрос. Она сказала:

– Нам нужна молодёжь – конечно же, нам нужна молодёжь!

– Кто это очаровательное создание? – услышал Бэзил Рэнсом низкий приглушённый голос своей кузины. Она задала этот вопрос Маттиасу Пардону, молодому человеку, который привёл мисс Таррант. Он не знал, знакома ли мисс Ченселлор с этим человеком, или это любопытство толкнуло её на вопрос. Рэнсом был рядом с ними и услышал ответ мистера Пардона.

– Дочь доктора Тарранта, врача-гипнотизёра – мисс Верена. Она великолепный оратор.

– Что вы имеете в виду? – спросила Олив. – Она выступает на публике?

– О да, и она сделала неплохую карьеру на Западе. Я слышал её прошлой весной в Топеке. Её речи считают очень вдохновляющими. Не знаю, в чём причина, но это очень впечатляюще, так свежо и поэтично. Должно быть, это в ней от отца, – и мистер Пардон жестом подчеркнул последнее своё высказывание.

Олив Ченселлор ничего не ответила и лишь издала тихий нетерпеливый вздох. Её внимание полностью переключилось на девушку, которая обеими руками держала руку миссис Фарриндер и умоляла ту сказать вступительное слово.

– Я хочу иметь точку отсчёта,– говорила она. – Всего два-три из ваших великих известных высказываний.

Бэзил встал рядом с кузиной. Он заметил ей, что Верена очень красива. Она мгновенно повернулась, взглянула на него и затем сказала:

– Вы так думаете? – и немного погодя добавила, – Вы, должно быть, ненавидите это место!

– О, не сейчас, когда нас ожидает такое веселье, – ответил Рэнсом добродушно, хотя и немного грубо. Едва он так сказал, как вновь возникла мисс Бёрдси в сопровождении гипнолога и его жены.

– Я смотрю, вам удалось её разговорить, – сказала мисс Бёрдси миссис Фарриндер. Мысль о том, что Верену требовалось «разговорить», вызвала у Бэзила Рэнсома приглушённый смешок, что было явным признаком того, что для него веселье уже началось, и добавило на его счёт ещё один убийственный взгляд Олив.

– Вот её отец, доктор Таррант – он обладает удивительным даром – и её мать, – дочь Абрахама Гринстрита, – представила своих спутников мисс Бёрдси.

Она была уверена, что миссис Фарриндер будет заинтересована, а ей искренне хотелось развлечь ораторшу. Затем мисс Бёрдси обратилась к присутствующим, стараясь охватить даже самых рассеянных гостей, и видимо чувствуя облегчение от того, что такая необычайно одарённая девушка оказалась здесь в тот момент, когда знаменитые особы пренебрегли прихотью гения. Частью прихоти оказалось то, что миссис Фарриндер – читателю, верно, нелегко уследить за её переменчивым настроением, – похоже, решила высказать некоторые из своих мыслей, так что хозяйке дома осталось только выразить общее мнение, что всем доставит огромное удовольствие послушать представителей старой и новой школы.

– Что ж, боюсь, вы разочаруетесь в Верене, – сказала миссис Таррант, с налётом печального неодобрения, и, подобрав манто, села на краешек стула как бы в ожидании, что кто-то продолжит говорить.

– Это не я, мама, – веско заметила Верена, потупившись.

Со всем уважением к миссис Таррант, требовалось небольшое объяснение действиям молодой леди. Мисс Бёрдси чувствовала это, но ничем не могла помочь, и поэтому удалилась со своей всеобъемлющей открытостью в отношении всех и каждого и с любезным рассказом, в котором вновь фигурировал Абрахам Гринстрит, а поразительные методы лечения доктора Тарранта расписывались во всех подробностях, и в котором успех Верены на Западе был назван, без преувеличений, в которых мисс Бёрдси никогда не была замечена, признанным чудом века новых откровений. Обо всём этом она слышала в подробностях всего десять минут назад от родителей девушки, но её гостеприимная душа уже поглотила и приняла эти свидетельства как свои собственные. И если её отчет был не очень ясным, то в её оправдание следует сказать, что пока никто не мог ничего сказать о Верене Таррант, так как никто ничего от неё не слышал. Миссис Фарриндер была заметно раздражена. По-видимому, она сочла семейство Таррант излишне мифологизированным. Она холодно смотрела на Селаха и его жену, как будто они были компанией фигляров.

– Встань и скажи нам всё, что хотела, – сказал она несколько жёстким тоном девушке, которая молча подняла на неё глаза и затем с такой же нежностью посмотрела на отца. Мужчина, казалось, услышал безмолвный призыв. Он оглядел собравшихся всеми своими зубами и сказал, что все эти лестные намёки его нимало не смущают, поскольку успех, который он и его дочь имели, был абсолютно объективным: он с нажимом произнёс последнее слово. Все только что слышали, как она сказала: «Это не я, мама». И он, и миссис Таррант, и его дочь одинаково уверены, что это была не она. Это некая сила извне говорила через её тело. Он не может сказать, почему его дочь избранная, но, похоже, что это действительно так. Это пробудилось однажды, когда он положил свою ладонь на её руку, чтобы успокоить. Так получилось, что на Западе оно приняло форму выдающегося красноречия. Она легко говорила с высокообразованной культурной аудиторией. Она давно поддерживала движение за освобождение женщин от всех видов угнетения, это интересовало её ещё в детстве. Он мог бы упомянуть, что в возрасте девяти лет она назвала свою любимую куклу Элизой П. Мосли, в честь великой и почитаемой всеми предшественницы женского движения. И сейчас Верена была проводником некой сущности, которой, возможно, и была Элизой П. Мосли. Начав говорить, она уже не могла себя контролировать. Окружающие могут сами судить, насколько это уникальное явление. Вот почему он хотел немного поведать о собственном чаде до того, как дамы и господа услышат её. Если Верена этим вечером настроится на нужный лад, всем будет интересно. Он лишь просил несколько минут тишины, пока его дочь прислушивалась к внутреннему голосу.

Несколько дам заявили, что это доставит им удовольствие, и выразили надежду, что мисс Таррант сегодня в полной готовности. Их тут же поспешили поправить другие, напомнившие, что это не она говорит – и поэтому её готовность не играет никакой роли. А джентльмен добавил, что среди присутствующих должны быть те, кто беседовал с самой Элизой П. Мосли.

Между тем, Верена, полностью погрузившаяся в себя и никак не реагировавшая на публичное обсуждение её мистических способностей, вновь обернулась к миссис Фарриндер и спросила, не скажет ли та что-нибудь, просто чтобы придать ей смелости. К этому времени миссис Фарриндер уже была мрачнее тучи. Она встретила свою очаровательную просительницу с суровостью Юноны. Она не одобряла речь доктора Тарранта, и ей всё меньше и меньше хотелось связываться с этим торговцем чудесами. Абрахама Гринстрита было бы достаточно, но Абрахам Гринстрит уже в могиле. А Элиза П. Мосли не лезла ни в какие ворота. Бэзилу Рэнсому было интересно, наглость или невинность навлекла на мисс Таррант отчужденность и самодовольство старшей леди. В этот момент он услышал, как Олив Ченселлор у него под боком дрожащим от возбуждения голосом внезапно воскликнула:

– Пожалуйста, начинайте! Голос, человеческий голос, – вот чего мы хотим!

– Я буду говорить после вас, и если вы шарлатанка, я вас разоблачу, – сказала миссис Фарриндер, скорее величественно, чем шутливо.

– Я думаю, мы все готовы и будем соблюдать тишину, – заметила мисс Бёрдси.

Глава 8

Верена Таррант встала и вышла к своему отцу на середину комнаты; Олив Ченселлор вернулась на своё место возле миссис Фарриндер, а гости мисс Бёрдси, сгорая от любопытства, расселись по своим местам или расположились вдоль голых стен кабинета. Верена взяла руки отца в свои и на какое-то мгновение замерла, обратившись глазами к присутствующим. Её мать со странным вздохом подвинула ей стул, на котором сама до этого сидела, и Верена, опустив руки отца, села. Она сидела с закрытыми глазами, когда отец положил на её голову свою длинную худую ладонь. Бэзил Рэнсом наблюдал за этим процессом с большим интересом, главным образом, из-за девушки, которая интриговала и забавляла его. В ней было больше цвета, чем в ком бы то ни было из присутствующих; все краски, какие только можно было отыскать во всём этом блеклом, выцветшем обществе, собранном мисс Бёрдси, слились в этой привлекательной, но неоднозначной молодой особе. В её отце, напротив, не было ничего загадочного. Рэнсом возненавидел его с того самого момента, как тот открыл рот. Он был в высшей степени фамильярен и соответствовал своему образу банального авантюриста – насквозь фальшивого, хитрого и вульгарного. Печально было осознавать, что такой человек – отец красивой и хрупкой девушки, которая, очевидно, была довольно умна, независимо от наличия у неё таланта. Её бледная пышная мать, сидящая в углу, была больше похожа на леди. «Хотя леди должно быть стыдно связываться с шарлатаном!» – сказал про себя Рэнсом в привычной уничижительной манере, позаимствованной им из старинной английской литературы. Он встречал таких как Таррант довольно часто в разрушенных войной южных штатах в тяжёлый период реконструкции, и, по его собственному мнению, не раз «вздувал» их на политических дебатах. В глубине души Бэзил был уверен, что Верена всего лишь шарлатанка, и ему казалось справедливым, что миссис Фарриндер придерживалась того же мнения. Никогда ещё ему не доводилось встречать такого странного сочетания: у неё было прелестнейшее, прямо-таки неземное лицо, но при этом она вся была словно освещена искусственным светом, подобно музейному экспонату или члену какой-нибудь театральной труппы, и эта театральность выражалась даже в деталях её одежды. Он бы ничуть не удивился, если бы она вдруг достала кастаньеты или принялась бить в бубен.

Маленькая доктор Пренс, с присущей ей рассудительностью, заметила, что девушка страдает малокровием, но скрывает это. Справедливость этого предположения ещё предстояло доказать, хотя Верена выглядела довольно бледной, как и многие женщины с этим особенным рыжим оттенком волос, который создаёт ощущение, что вся кровь от лица отхлынула к волосам. И всё же, было что-то естественно яркое и чистое в этой юной леди, с её стройным упругим станом, глазами, насыщенными цветом, с яркими губами, и волосами, собранными в замысловатый жгут. У неё были любопытные сияющие глаза, которые переливались как драгоценные камни, когда она улыбалась, и, хотя она была невысокого роста, она несла свою маленькую головку так, словно была выше остальных. Рэнсому даже показалось, что в ней есть что-то восточное, хотя она и была лишена восточной смуглости. Будь, у неё козочка, она бы сошла за Эсмеральду, пусть Рэнсом и смутно представлял себе, как та должна выглядеть. Верена была одета в светло-коричневую блузку причудливого покроя и жёлтую юбку, подпоясанную широким малиновым кушаком. Янтарное ожерелье, опутывающее шею в два ряда, спадало на её молодую грудь. Следует отметить, что, несмотря на довольно легкомысленный характер её внешности, предстоящее выступление, казалось, носило серьёзный характер. Она сидела спокойно, во всяком случае, оставила в покое свой веер, пока её отец продолжал таинственный процесс погружения её в сон. Рэнсом переживал, не усыпит ли он её окончательно: на несколько минут её глаза были закрыты, и он услышал, как стоящая рядом с ним дама, видимо, знакомая с явлениями этого толка, сказала, что она «уходит». Представление пока не впечатляло, хотя вид неподвижной девушки создавал интригу. Доктор Таррант ни на кого не смотрел, пока настраивал дочь на нужный лад; его взгляд блуждал вокруг карниза, и он скалил зубы воображаемой публике на галёрке.

– Тише, тише, – бормотал он время от времени. – Он придёт, дитя моё! Он придёт, просто позволь ему это сделать. Ты должна позволить духу войти, когда он захочет.

На мгновение он вскинул руки, чтобы избавиться от длинных рукавов плаща, которые спадали, скрывая кисти. Рэнсом отмечал про себя все эти незначительные и незаметные для других детали. Он увидел и ожидание на лице кузины, обращенном на юную пророчицу. В нём самом стало нарастать нетерпеливое раздражение, не из-за нравоучительного голоса, который ненадолго замолк, а из-за таинственных пассов Тарранта: они до такой степени возмущали Рэнсома, будто он сам чувствовал прикосновение его рук, которые, казалось, оскорбляли неподвижную девушку. Эти руки заставляли его нервничать, вызывали в нём беспричинную злобу, и он задавался вопросом, имеет ли этот торговец чудесами право на подобные манипуляции с собственной дочерью. Рэнсом почувствовал облегчение, когда Верена встала, отодвинувшись от отца и оставив его в тени, как если бы его часть представления была позади. Она стояла теперь со спокойным лицом и невидящими глазами, серьёзная и сосредоточенная и после небольшого промедления начала говорить. Она начала бессвязно, почти неслышно, как будто говорила во сне, и Рэнсом не мог разобрать ни слова. Всё это казалось ему в высшей степени странным, и он спрашивал себя, что сказала бы доктор Пренс, будь она здесь.

– Она просто собирается с мыслями, чтобы сделать доклад. Она выйдет из этого состояния в полном порядке, – сказал низкий голос гипнотизера.

Судя по всему, под докладом он понимал что-то своё. Но он оказался прав, и Верена совсем скоро очнулась, словно от сладкого сна, произведшего на неё столь странный эффект. Она вновь начала говорить – сначала медленно и осторожно, как если бы она прислушивалась к словам невидимого суфлёра, шепчущего ей отдельные фразы из-за кулис. Затем вдохновение вернулось к ней, и она полностью отдалась ему. В течение десяти минут, как показалось Рэнсому, хотя, он и потерял всякий счёт времени, публика вместе с миссис Фарриндер и мисс Ченселлор зачарованно внимала каждому её слову. Он пытался подсчитать после, как долго она говорила, и пришёл к выводу, что эта странная, страстная, абсурдная и пленительная речь длилась не менее получаса. Ему было совсем неважно, что именно она говорила, он меньше всего заботился о смысле её слов, понимая только, что вся речь была посвящена доброте и мягкости женщины, попираемой на протяжении многих веков железной пятой мужчины. Она говорила о равенстве женщин или даже об их превосходстве, в чём он не был уверен. Она говорила о грядущем дне женской консолидации и всеобщем сестринстве, основанном на любви и солидарности, и об обязанностях женщин по отношению к себе и друг к другу. Но даже предмет «доклада», по мнению Рэнсома, не смог испортить особой атмосферы. Вовсе не её слова, хотя она и сказала несколько впечатляющих вещей, производили такой эффект, а образ свежей, нарядно одетой девушки, чей порыв был столь чист и искренен. Когда ей удалось завоевать доверие, она открыла глаза, мягкий блеск которых только добавил очарования её выступлению. Эта речь пестрила фразами из школьного лексикона и грешила логическими ошибками, но была украшена вкраплениями красноречия и полётом фантазии, которые, действительно, могли принести ей успех в Топеке, хотя Рэнсому показалось, что, даже если бы выступление было гораздо хуже, результат бы не изменился, поскольку сила аргументов здесь не имела особого значения. Это была персональная выставка одного художника, и этот художник был уникален. Рэнсом догадывался, что в Бостоне были и другие круги, чей придирчивый вкус Верена могла оскорбить своим дерзким выступлением, но он чувствовал, что его собственную непреходящую жажду она сумела утолить. Он был упорным консерватором, и его ум был закалён против проповедуемых ею глупостей, вроде женских прав, равенства полов и суфражизма, который должен привести американских матерей в Сенат, но и это сейчас не имело особого значения. Она и сама не знала, что говорила, поскольку большая часть её мыслей принадлежала её отцу, и она могла бы с таким же успехом говорить о чём угодно. Но её природа требовала от неё высказываться в свободной юношеской манере нежным переливчатым голоском, потряхивая замысловатой косой, подобно наяде, поднимающейся на гребне волны. Казалось, её сокровенным желанием было угодить каждому, кто в этот момент был рядом, и она испытывала счастье при мысли, что ей это удалось. Я не знаю, был ли Рэнсом осведомлен о том, что эту черту часто приписывали мисс Таррант, намекая на её возможную поверхностность; он же предпочитал верить в то, что она была столь же невинна, сколь и прекрасна, и думать, что эту восхитительную вокалистку просто заставили исполнять скверную мелодию. И, действительно, как же красиво эта мелодия звучала в её устах!

«… конечно, я обращаюсь только к женщинам, к моим дорогим сёстрам; я не обращаюсь к мужчинам, потому что не жду, что им придутся по вкусу мои слова. Они делают вид, что восхищаются нами, но я бы предпочла, чтобы они меньше восхищались и больше доверяли нам. Я не знаю, что такого ужасного мы им сделали, что они устраняют нас от всяких дел. Мы слишком верили им, и я думаю, пришло наше время судить их поступки и заявить им, что наша изоляция не была добровольной. Когда я оглядываюсь на мир и на государственность, которую принесли нам мужчины, я спрашиваю себя, что об этом думают женщины, с молчаливого согласия которых всё это происходит. Когда я вижу страдания человечества и думаю о тех бедах, которыми каждую минуту полнится Земля, я говорю себе, что, если это – лучшее, чего сумели добиться мужчины в одиночку, почему бы им не позволить нам проявить немного участия и посмотреть, что из этого выйдет. Мы не смогли бы сделать мир хуже, чем он есть! Если бы всё это было делом наших рук, то мы бы не стали этим хвастаться! Нищета и невежество, болезни и преступность, агрессия и войны! Войны, войны, нескончаемые войны, всё больше и больше войн! Кровь и кровь – мир пропитан кровью! Возможность убивать друг друга из дорогостоящих и совершенных орудий – это лучшее, что они смогли изобрести! Мне кажется, мы смогли бы покончить с этим и придумать что-то другое. В мире так много жестокости, так почему бы не заменить её нежностью? Наши сердца переполнены ею, но она уходит впустую, пока армии увеличиваются, тюрьмы разрастаются и множатся человеческие страдания! Я всего лишь простая американская девушка, я многого не видела, и есть многое в этой жизни, чего я не знаю. Но есть вещи, которые я чувствую, словно я рождена чувствовать их, они звучат в моих ушах и встают перед моими глазами, когда я закрываю их. И то, что я вижу – это великое сестринство, которое могут создать женщины, если возьмутся за руки и возвысят свои голоса над жестоким стенающим миром, в котором так сложно добиться милосердия и справедливости. Мы должны заглушить своими устами этот стон слабости и страдания, и наш собственный голос должен стать проповедником нового мира! Для этого мы должны верить друг другу, быть честными, добрыми и великодушными. Мы должны помнить, что этот мир принадлежит и нам тоже, хотя мы никогда не предъявляли на него своих прав, и что ещё не окончательно решён вопрос о том, чему в этом мире править – ненависти или любви!»

Именно так молодая леди закончила свой монолог, который, казалось, не имел ничего общего с недавним магическим представлением и дался ей без видимого труда. Она повернулась и медленно подошла к матери, улыбаясь ей, как если бы та была единственным человеком в комнате; и на её белоснежном лице не проступило даже лёгкого румянца, а дыхание было ровным и спокойным. В её невозмутимости чувствовалась некоторая дерзость по отношению к присутствующим, на которых её речь произвела очень глубокое впечатление. Рэнсом вынужден был подавить смех, так комично и гротескно выглядело это невинное существо, стоящее перед компанией людей средних лет и говорящее с ними о любви – именно на этой высокой ноте она закончила своё выступление. Но это лишь добавило ей прелести и явилось ярким доказательством её чистоты. Она имела огромный успех, и миссис Таррант, которая прижала к себе дочь и поцеловала её, явственно почувствовала восторг зрителей. Они были очень взволнованны, и комната наполнилась шумом и довольными возгласами. Селах Таррант демонстративно разговаривал с соседями, медленно перебирая длинными пальцами и вновь поглядывая на карниз, как будто не было ничего необыкновенного в блестящем выступлении его дочери, которая никак не могла удивить его, видевшего её даже в лучшей форме и знающего, что всё это не имело к ней прямого отношения. Мисс Бёрдси смотрела на собравшихся со скрытым ликованием, и её большие дряблые щеки блестели от слёз. Рэнсом слышал, как молодой мистер Пардон сказал, что он знает партийных деятелей, которые, будь они здесь, наверняка захотели бы пригласить мисс Верену для участия в предстоящей зимней кампании. И ещё он добавил, понизив голос: «Они могут на ней неплохо заработать, если, конечно, она не сбежит». Что касается молодого южанина, то он не стал делиться с другими своим приятным открытием и думал только, сможет ли он обратиться к мисс Бёрдси с просьбой представить его героине вечера. Разумеется, не сразу, ведь он был столь же стеснителен, сколь и горд. Он знал, что был посторонним в этом доме и готов был ждать, пока другие выразят ей свой восторг и одобрение, которые для неё, разумеется, значат гораздо больше, чем всё, что он мог бы ей сказать. После всего произошедшего собрание заметно оживилось, и странное веселье, выражавшееся в громких голосах и разговорах, разлилось в нагретом воздухе. Люди передвигались гораздо свободней, и Верена Таррант мгновенно была скрыта от глаз Рэнсома плотными рядами своих новых друзей.

«Я никогда не слышала, чтобы люди высказывались в подобной манере», – воскликнула одна дама. На что другая удивилась, почему никто из известных им женщин до этого не додумался. «Это настоящий дар, без сомнений!» и «Они могут называть это, как угодно, но слушать её – одно удовольствие!» – эти добродушные реплики принадлежали двум мужчинам. И Рэнсом подумал, что, если бы таких мужчин было больше, то проблема разрешилась бы сама собой. Но вряд ли речь Верены могла привлечь многих – уж, слишком своеобразен был её стиль. Хотя, в этом своеобразии и заключался секрет её успеха.

Глава 9

Рэнсом вновь подошёл к миссис Фарриндер, которая осталась на своей софе вместе с Олив Ченселлор. Когда она повернула к нему лицо, он увидел, что она всё ещё под впечатлением. Её проницательные глаза сияли, на почтенных щеках горел румянец, и она уже приняла решение, как действовать дальше. Олив Ченселлор сидела неподвижно. Её глаза были направлены в пол с тем выражением напряжённой тревоги, которое бывало у неё в моменты особенной неуверенности в себе. Она не обратила внимания на приближение своего родственника. Он сказал что-то миссис Фарриндер, выражая своё восхищение Вереной, и эта леди ответила с достоинством, что нет ничего удивительного в том, что девушка так хорошо говорила – ведь её речь посвящена такой важной теме.

– Она очень изящна и прекрасно владеет языком. Её отец утверждает, что это врождённый талант.

Рэнсом видел, что ему не удастся быстро разгадать, что на самом деле думала миссис Фарриндер, и её притворство привело его к выводу, что она очень благоразумная женщина. Его не волновало, считает она Верену в глубине души попугаем или гением, но он понял, что она решила, что Верена может быть полезной для дела. На мгновение он почувствовал почти ужас, представив, что она возьмёт девушку в оборот и уничтожит, сделав одной из своих кликуш. Но он быстро прогнал это видение, обратившись к своей кузине с вопросом, как ей понравилась мисс Верена. Олив не ответила. Она сидела с опущенной головой и продолжала сверлить ковёр серьёзным взглядом. Миссис Фарриндер посмотрела на неё в ожидании ответа и затем безмятежно заметила Рэнсому:

– Вы высоко цените красоту женщин с Юга, но приехали на Север, чтобы увидеть истинное женское изящество. Мисс Таррант одно из сокровищ Новой Англии – то, что я называю идеалом!

– Я уверен, что после бостонских дам, ни один из примеров женской красоты меня не удивит, – ответил Рэнсом, с улыбкой глядя на кузину.

– Она, похоже, сильно потрясена, – пояснила миссис Фарриндер, понизив голос, хотя Олив всё ещё была глуха ко всему.

В этот момент к ним подошла мисс Бёрдси. Она хотела узнать, не согласится ли миссис Фарриндер выразить признательность от лица всех, кого сейчас так вдохновила мисс Таррант. Миссис Фарриндер ответила: о, да, она с удовольствием скажет пару слов, но сначала ей хотелось бы выпить стакан воды. Мисс Бёрдси сказала, что сейчас это устроит – одна из дам попросила воды и мистер Пардон только что пошёл вниз, чтобы принести немного. Бэзил воспользовался этой заминкой, чтобы попросить мисс Бёрдси оказать ему честь и представить его мисс Верене.

– Миссис Фарриндер поблагодарит её от лица присутствующих, но не станет благодарить от моего лица, – сказал он со смехом.

Мисс Бёрдси с величайшим расположением согласилась выполнить эту просьбу – ей очень польстил его интерес. Едва она собралась проводить его к мисс Таррант, как Олив Ченселлор порывисто поднялась со своего стула и предупреждающе положила руку на её плечо. Она объяснила, что ей пора уходить, и экипаж уже ждёт её. Также она надеялась, что мисс Бёрдси согласится проводить её до двери.

– Что ж, на вас она тоже произвела впечатление, – философски произнесла мисс Бёрдси, – похоже, никто этого не избежал.

Рэнсом почувствовал укол разочарования: он понял, что его собираются увести отсюда и, до того как он успел подавить это чувство, с его губ сорвалось восклицание – первое пришедшее ему в голову, которое могло бы заставить его кузину передумать:

– Как, мисс Ченселлор, вы собираетесь пропустить речь миссис Фарриндер?

В этот момент Олив посмотрела на него с таким выражением лица, что он едва узнал её. Зловещая как сама смерть, с распахнутыми глазами и красными пятнами, проступившими на щеках, она быстро пронзительным голосом задала ему вопрос, который прозвучал как вызов. Он мог ответить на эту внезапную вспышку лишь недоумевающим взглядом, и в очередной раз задался вопросом, что за игру затеяла с ним его родственница с Севера. Впечатлён ли он?! Надо полагать, что да! Миссис Фарриндер, которая бесспорно оказалась мировой женщиной, пришла на помощь ему или мисс Ченселлор и заявила, что очень надеется, что Олив не останется – слишком уж она взволнована.

– Если вы останетесь, я не буду говорить, – добавила она, – не хочу ещё и расстроить вас вдобавок.

И продолжила с нежностью:

– Если женщины чувствуют так же, как вы, разве я могу сомневаться, что мы найдём выход?

– О, да я думаю, мы без проблем найдём выход, – пробормотала мисс Бёрдси.

– Помните о Бикон-стрит, – добавила миссис Фарриндер. – Воспользуйтесь своим положением – вы должны разбудить Бэк Бэй!

– Я уже по горло сыта Бэк Бэй! – свирепо сказала Олив.

Она проследовала к двери вместе с мисс Бёрдси, ни с кем не попрощавшись. Она была так взволнована, что не помнила себя, и Рэнсому оставалось только последовать за ней. Однако у самой двери обе леди внезапно задержались: Олив остановилась в нерешительности. Она оглядела комнату и высмотрела Верену, которая сидела с матерью в центре группы благодарных почитателей. Решительно вскинув голову, Олив проследовала к ней. Рэнсом сказал себе, что это его шанс, и тут же присоединился к мисс Ченселлор. Небольшая кучка реформаторов наблюдала за её приближением. На их лицах было написано подозрительное отношение к её высокому социальному статусу, смешанное с сомнением, нужно ли его демонстрировать. Верена Таррант увидела, что именно она является предметом этой манифестации и поднялась навстречу женщине, с достоинством приблизившейся к ней. Рэнсом подумал, что девушка ничего не поняла, так как не испытывала предубеждения к высокому социальному статусу. Она ослепительно улыбнулась, переводя взгляд с мисс Ченселлор на него. Улыбнулась оттого, что ей нравилось улыбаться, или чтобы понравиться, или от опьянения успеха – или потому что она была великолепной маленькой актрисой, и это было частью её выступления? Она взяла руку, которую Олив протянула ей. Остальные торжественно наблюдали за происходящим со своих мест.

– Вы не знаете меня, но я хотела бы познакомиться с вами, – сказала Олив. – Сейчас я могу только поблагодарить вас. Вы не навестите меня как-нибудь?

– О, да. Где вы живёте? – ответила Верена, как девушка, для которой приглашение – а их пока было немного – означало именно приглашение.

Мисс Ченселлор продиктовала свой адрес, а миссис Таррант подошла к ней с улыбкой:

– Я слышала о вас, мисс Ченселлор. Мне кажется, ваш отец знал моего отца – мистера Гринстрита. Верена с радостью зайдет к вам. И мы будем счастливы видеть вас в нашем доме.

Пока мать говорила, Бэзил Рэнсом хотел сказать что-нибудь дочери, которая стояла рядом с ним, но не мог придумать ничего подходящего. Привычные пышные фразы, которые приходили ему в голову, его миссисипские выражения, казались покровительственными и слишком громоздкими. Кроме того, ему не хотелось одобрять то, что она сказала. Он всего лишь хотел сказать, что она восхитительна, но не знал, как отделить одно от другого. Поэтому он просто улыбался ей и молчал, и она улыбалась ему в ответ – улыбкой, которая казалась ему достаточно искренней.

– Где вы живёте? – спросила Олив, и миссис Тарант ответила, что они живут в Кембридже, и конки ходят прямо перед их дверью. После чего Олив настойчиво спросила:

– Скоро ли вы придёте ко мне?

И Верена сказала, что да, очень скоро, и с детской добросовестностью повторила номер дома на Чарльз стрит, чтобы показать, что она его запомнила. Рэнсом видел, что она навестит любого, кто попросит её об этом подобным образом, и на мгновение пожалел, что он не бостонская дама. Олив Ченселлор задержала её руку в своей, окинула её прощальным взглядом и затем со словами: «Пойдемте, мистер Рэнсом», вывела его из комнаты. В передней они встретили мистера Пардона, поднимавшегося из нижних приделов с кувшином воды и стаканом. Карета мисс Ченселлор уже подъехала, и когда Бэзил усадил её, она сказала, что не будет утруждать его поездкой с ней, ведь его гостиница далеко от Чарльз стрит. Он настолько не хотел ехать рядом с ней (ему хотелось курить), что осознал холодность кузины только после того как карета уехала, и спросил себя, какого чёрта она вышвырнула его. Она действительно очень странная, эта его бостонская кузина. Он постоял с минуту, глядя на свет в окнах мисс Бёрдси, настроенный на то, чтобы снова войти и, наконец, побеседовать с той девушкой. Но он удовлетворился воспоминанием о её улыбке и отвернулся, с облегчением понимая, что покинул это безумное собрание, гонимый прочь, в том числе, таким прозаическим чувством, как жажда.

Глава 10

На следующий день Верена Таррант отправилась из Кембриджа на Чарльз стрит, в бостонский квартал, который находился в непосредственной близости от академического пригорода. Бедняжке Верене же этот путь показался нескончаемо долгим. Всю дорогу до мисс Ченселлор она провела, стоя в душном переполненном трамвае, держась за кожаный ремешок, чтобы не упасть, и напоминая всем своим видом вьющееся растение, свисающее с крыши оранжереи. Она, однако, уже успела привыкнуть к путешествиям стоя, и, хотя не относилась к роду людей, без критики принимающих общественное устройство своего времени, ей бы и в голову не пришло при этом критиковать устройство общественного транспорта.

Столь скорым визитом к мисс Ченселлор Верена была обязана матери. Сидя в их маленьком домике в Кэмбридже она с широко открытыми глазами слушала мать, описывающую ей перспективы дружбы с Олив, пока отец был занят с очередным клиентом, и с трудом понимала, зачем та желает её сближения с мисс Ченселлор и о каких таких выгодах она говорит. Всё это казалось ей нереальным, и даже когда разгорячённая мать собственными руками надела на неё шляпку с перьями, застегнула крупные позолоченные пуговицы её жакета и вручила двадцать центов на дорожные расходы, Верена не стала серьёзней смотреть на предстоящий визит. Трудно было заранее определить, как именно миссис Таррант воспримет те или иные вещи, и даже Верена, относящаяся к ней с дочерним почтением, находила её немного странной. Она на самом деле была странной: вялая, болезненная, эксцентричная женщина, которая, тем не менее, находила в себе силы цепляться за жизнь. И она отчаянно цеплялась за общество и положение в нём, которого, как нашептывал ей внутренний голос, на самом деле никогда не имела, но которое, по её собственному убеждению, она утратила. Она страстно желала восстановить, сохранить и упрочить его, и, вероятно, поэтому провидение послало ей такую замечательную дочь, которая была призвана не только освободить женский пол от рабства, но и переписать список гостей дома Таррантов, который заметно сократился там, где не следовало, и раздулся в неположенных местах, как плохо скроенная одежда. Будучи дочерью Абрахама Гринстрита, миссис Таррант провела юность, вращаясь в кругу первых аболиционистов, и не могла не знать, как сильно повредил её перспективам союз с молодым человеком, который начал свою карьеру, продавая с лотка карандаши (с чем и постучался однажды в дверь Гринстритов), затем состоял в знаменитом обществе Каяга, в котором не было ни мужей, ни жён, но что-то вроде того (миссис Таррант никак не могла разобрать, что именно), и, наконец, нашёл себя в мире гипноза и спиритизма. У него были к этому способности, и он достиг больших успехов, но миссис Таррант не одобряла его деятельности по известным причинам. Даже в обществе, ратующем за преобразования, к подобной универсальности отнеслись с подозрением, хотя он и не пытался втереться в доверие к мисс Гринстрит. Ему лишь казалось, что её глаза, как и его собственные, смело смотрят в будущее. И молодая пара, хоть он был значительно старше её, стала вместе смотреть в их общее будущее, пока они не осознали, что прошлое полностью их оставило, а настоящее имеет довольно шаткое основание. Миссис Таррант навлекла на себя неудовольствие своей семьи, которая ясно дала понять её супругу, что, как бы они сами ни ратовали за всевозможные свободы, есть поведение, которое даже для них кажется слишком свободным. Позже им пришлось порвать и с обществом Каяга (точнее, это само общество порвало с ними), и искать утешения во всевозможных спиритических пикниках или летних лагерях для вегетарианцев. Столь узким стал круг общения молодых новаторов, которым предстояло пройти ещё не одно испытание. Мягкость и добродетельность её натуры заметно сгладили страсти мужа, и пара продолжила жизнь в атмосфере новизны, хотя самым главным новшеством для самоотверженной супруги стало периодическое ощущение голода, который нечем было утолить. Её отец умер, потратив при жизни всё своё состояние на спасение рабов и оставив в наследство совсем немного денег. Поэтому через какое-то время, пережив череду приключений, она обнаружила, что окончательно вступила в разрозненные ряды богемы. Эта среда, подобно болоту, ежедневно и незаметно поглощала её, пока не достигла её подбородка, или, иными словами, пока миссис Таррант не достигла её дна. В тот день, когда она вошла в дом мисс Бёрдси, ей показалось, что она вновь вступила на твёрдую почву общества. Дверь, которая открылась для неё, не была той же самой дверью, которая впускала в себя таких, как миссис Фарриндер (она никогда не забудет её остроконечного носа), но и та, другая дверь, осталась слегка приоткрытой, обнаруживая возможные перспективы.

Она жила в обществе длинноволосых мужчин и коротко стриженых женщин, жертвовала своим благополучием ради социальных экспериментов, не понаслышке знала о достоинствах сотни религий, была последовательницей бесчисленных революционных диет и ходила на лекции и сеансы с регулярностью приёма ужина. У её мужа всегда были билеты на всевозможные встречи, и в минуты раздражения она часто упрекала его в том, что это было единственное, что он имел. С горечью она вспоминала зимние вечера, в которые им приходилось бродить по слякоти (билетов на такси, увы, никто не выдавал), чтобы послушать рассуждения госпожи Ады Фоат о «Земле вечного лета». Селах в своё время отзывался слишком восторженно о госпоже Фоат, что наводило его жену на мысль, что между ними существовала некая связь через общество Каяга. Бедной женщине слишком со многим приходилось мириться в этом браке; и временами ей требовалась вся её вера, чтобы не опустить руки. Она знала, что он обладает сильным магнетизмом, и чувствовала, что именно этот магнетизм удерживает её возле него. Он показал ей так много вещей, о которых она не знала, что и думать, что временами ей казалось, будто она утратила ту нравственную твёрдость, которой отличались все Гринстриты.

Разумеется, женщина, которая обладала столь дурным вкусом, чтобы выйти замуж за Селаха Тарранта, вряд ли могла и при других обстоятельствах добиться успеха, но, без сомнения, её положение от этого сильно пошатнулась. Она на многое закрывала глаза и шла на компромиссы, но разве её желание поддержать мужа не было более чем естественным, особенно в те дни, когда на его спиритических сеансах стол отказывался отрываться от земли, диван не взлетал в воздух, а поникшие руки клиента не были достаточно напряжены, чтобы задействовать магический круг. Мягкие руки миссис Таррант тогда приходили на помощь, чтобы произвести самые захватывающие спецэффекты, и ей оставалось лишь утешать себя мыслью, что она поддерживает в клиенте веру в бессмертие души. Так или иначе, она была благодарна Верене за то, что они покончили со спиритизмом, и её собственные амбиции относительно дочери были куда возвышенней, чем мысли о бессмертии. Хотя, воспоминания о тёмной комнате с кругом выжидающих людей в центре, с легким постукиванием по столу и стенам, ароматом цветов и едва заметными касаниями в атмосфере напряженной таинственности всё ещё наполняли её восторгом. Она ненавидела мужа за то, что он привлекал её к своим трюкам, от воспоминания о которых её лицо заливалось краской, и за то, что он столь плачевно повлиял на её социальный статус. Но она при этом не могла не восхищаться его дерзостью, которая в условиях постоянного страха перед разоблачением или провалом, даже ей самой казалась чуть ли не откровением. Она знала, что он был большим обманщиком, и что никогда бы не признался в этом, как бы ей ни хотелось. Он бы ни за что не сказался нечестным на публике; их пара часто напоминала авгуров перед алтарём, но он никогда не давал ей тайных знаков в моменты, когда за кругом никто не наблюдал. Даже в домашней обстановке у него всегда находились фразы, объяснения и оправдания для того, чтобы представить вещи в более возвышенном свете, хотя на самом деле они были такими же неоднозначными, как и его натура.

Но случалось так, что она, мучимая упрёками совести и презрением к собственной судьбе, униженная его неспособностью заработать на жизнь и твердолобой уверенностью в том, что они живут вполне достойно, могла упрекнуть его лишь в неумении говорить на публике. В этом крылся корень их бед, и это было основной слабостью Селаха. Он не умел удерживать внимание аудитории, и был неприемлем в качестве лектора. У него было множество мыслей, но он не умел сложить их воедино. Публичные выступления были в крови у Гринстритов, и, если бы миссис Таррант спросили о том, могла ли она предположить в молодые годы, что выйдет замуж за гипнотизёра, она ответила бы: «Ну, я точно не могла бы предположить, что выйду замуж за человека, который хранит безмолвие за кафедрой». Это было её самым большим унижением, превышающим все остальные недовольства, и мысль о том, что взамен обычного красноречия Селаху был дан дар целителя и красноречивые руки, служила лишь слабым утешением. Гринстриты никогда не возлагали больших надежд на магию рук и верили только в магию уст. Потому можно представить, с каким ликованием миссис Таррант отнеслась к тому, что оказалась матерью одарённой девушки, с чьих губ красноречие лилось благозвучными потоками. Традиция Гринстритов не исчезла, и дочери, возможно, предстояло оросить спасительным дождём пустыню её жизни. Следует добавить, что эта песчаная долина уже немного ожила после того как Селах увеличил количество своих пациентов, за каждого из которых он получал по два доллара. Одна дама, живущая в Кэмбридже, столь многим была обязана ему, что недавно уговорила их переехать в дом по соседству, чтобы доктор Таррант всегда мог навестить её. Поскольку переезды были для них привычным делом, он воспользовался этим предложением, а миссис Таррант даже начало казаться, что их жизнь стала немного налаживаться.

Верена не могла знать причин, по которым обычная вялость матери вдруг заменялась решительностью, поэтому подобные изменения удивляли и обескураживали её. Это происходило всякий раз, когда ту захлестывали амбиции, и миссис Таррант чувствовала свою способность протянуть руку и ухватить удачу за хвост. Тогда она поражала дочь своей многословностью при раздаче наставлений, которые демонстрировали её хорошее знание общества и его законов. Она раздавала их с таинственным видом, и даже её лицо при этом менялось, демонстрируя ту необходимую мину, которая привычна людям из высшего общества, и показывая, с каким тонким достоинством следует встречать их. В такие моменты она заставляла Верену задуматься о тайных источниках, из которых мать могла почерпнуть подобные знания. Верена всё ещё воспринимала жизнь очень просто и не осознавала разнообразия социальных типов. Она знала, что некоторые люди были богаты, а другие – бедны, и что дом её отца никогда не посещали люди, которые в этом мире, полном нищих и обездоленных, могли позволить себя наслаждаться роскошью. Кроме тех случаев, когда мать смущала её своим поведением или вниманием к вещам, которые ей самой казались незначительными, например, к выбору подходящей одежды из их скудного гардероба, она не чувствовала себя в чём-то хуже остальных, поскольку некому было объяснить ей истинное место гипнотизёра в масштабах общества. Её мать временами была непредсказуема: то она с равнодушием взирала на мир, то могла возомнить, что всякий, кто бросает на неё взгляд, хочет её оскорбить. Она поначалу с подозрением относилась к клиенткам своего мужа (это были в основном дамы), но позже смирилась и стала появляться при них в домашних тапочках и с вечерней газетой, которая служила ей утешением, и даже если бы госпожа Фоат в такой момент вернулась бы из своей «земли вечного лета», то встретила бы в лице миссис Таррант почти циничное хладнокровие. Ей была свойственна определённая хитрость, которая проявлялась в том, что в обществе она держалась за спиной дочери, особенно в моменты, когда к ним подходили люди, ищущие с ними знакомства, для того, чтобы девушка осознала, сколь многому ей ещё предстоит научиться. И Верена желала научиться, видя в своей матери прекрасного наставника. Её тщеславие иногда обескураживало девушку, поскольку ей казалось, что подобные чувства не должны лидировать в их общем деле, и что стремление к признанию не может составлять основу борьбы за справедливость. Её отец, как представлялось Верене, был более искренен в своих устремлениях, хотя его равнодушие к укоренившимся нормам, его вечный вызов обществу, ещё не наводили её на мысль о том, что мужчины, должно быть, более бескорыстные борцы, чем женщины. Питала ли её мать столь искренний интерес к мисс Ченселлор, что с такой уверенностью посоветовала дочери немедленно отправиться к той с визитом? И почему она не сказала, как делала это обычно, что, если кто-то хочет увидеться с их семьёй, то должен сам нанести им визит? Разве она не знала, что такое поведение в обществе расценивалось как неприемлемая уступка? Миссис Таррант была достаточно осведомлена о церемониале, но в этом случае вдруг утратила свою обычную напыщенность. Ей показалось нужным представить мисс Ченселлор именно как доброго и отзывчивого человека, который может стать Верене прекрасным другом, открывающим двери в лучшие салоны Бостона. И что, когда она просила Верену приехать как можно скорее, то имела в виду – на следующий же день, и не было никакой возможности отказаться от такого приглашения, потому что иногда надо уметь с благодарностью принять предложение. Верена со всем этим согласилась, потому что ей самой было любопытно совершить небольшое путешествие, и она жаждала узнать о мире как можно больше. Единственное, что её удивляло, это то, как её мать могла всё это узнать про мисс Ченселлор при одном единственном взгляде на неё. Сама она успела заметить только то, что молодая леди была очень строго одета, её глаза выглядели так, словно она недавно плакала (Верене был слишком знаком этот взгляд), и что она очень спешила уйти. Если она была столь замечательной, как её описала мать, то Верена не видела для себя никакого риска в том, чтобы убедиться в справедливости этих слов. Верена пока ещё не задавалась вопросами собственной значимости, и её беспокоили только окружающие её вещи. Даже открывшийся в ней талант не добавил ей тщеславия или осознания собственного превосходства, поэтому она не чувствовала себя слишком важной персоной для подобных экспериментов. Если вам и казалось до этого, что дочь Таррантов была обязана стать воодушевляющим оратором, то теперь, узнав её поближе, вы могли бы только удивиться, как получилось, что эта девушка происходит от подобной пары.

Эта милая девочка умела получать удовольствие от очень простых вещей: от новой шляпки с объёмными перьями и даже от двадцати центов на дорожные расходы, которые казались ей очень солидной суммой.

Глава 11

– Я была уверена, что вы придёте – сегодня что-то говорило мне об этом весь день! –такими словами мисс Олив Ченселлор приветствовала свою юную посетительницу, поспешно отойдя от окна, у которого она словно дожидалась её прихода. Несколько недель спустя она расписала Верене, насколько четким было это предчувствие, как оно наполняло её весь день нервным и почти болезненным ожиданием. Она объяснила, что такие предчувствия являются особенностью её душевной организации. Она не знает, как с ними бороться, и потому ей остаётся только мириться с их существованием. И она упомянула, в качестве ещё одного примера, внезапный страх, посетивший её позапрошлым вечером в карете, после того как она пригласила мистера Рэнсома отправиться с ней к мисс Бёрдси. Это было чувство странное, почти инстинктивное, и, разумеется, оно должно было озадачить мистера Рэнсома. Ведь это она сама пригласила его, а чуть позже вдруг пошла на попятную. Она ничего не могла с собой поделать: её сердце трепетало от уверенности, что если он перешагнёт порог этого дома, это плохо кончится для неё. Она не смогла предотвратить его приход, но сейчас это было неважно.

Она заявила, что сейчас её интересует лишь Верена, и этот интерес сделал её безразличной к возможным опасностям или радостям. К этому времени Верена поняла, насколько её подруга неординарна, насколько она нервозна и серьёзна, насколько доверчива, насколько исключительна, какова сила её желаний и целеустремленность. Олив вознесла её, в буквальном смысле этого слова, как птица небесная, и, расправив пару огромных крыльев, несла сквозь головокружительную пустоту пространства. Верене это даже нравилось. Нравилось взмывать ввысь без усилий и смотреть на всё сущее, на саму историю с этой высоты. С этого первого разговора она поняла, что находится в её власти и подчинилась, слегка прикрыв глаза, как будто это доставляло ей удовольствие.

– Я хочу узнать вас поближе, – сказала Олив. – Я почувствовала, что должна это сделать, ещё прошлой ночью, когда услышала вашу речь. Мне кажется, вы очень необычны. Я не знаю, что делать с вами. Думаю, мы должны стать друзьями, поэтому и попросила вас прямо и без лишних предисловий зайти ко мне, и верила, что вы придёте. Это так правильно, то, что вы пришли, и это доказывает, насколько я была права.

Эти слова слетали с губ мисс Ченселлор одно за другим, пока она, затаив дыхание, и с дрожью в голосе, которая присутствовала всегда, даже если она волновалась совсем немного, усаживала Верену рядом с собой на софу и оглядывала с ног до головы взглядом, который заставил девушку порадоваться, что она надела жакет с позолоченными пуговицами. Это был взгляд, с которого всё началось. Этим быстрым осмотром, не упустившим ни одной детали, Олив завоевала её.

– Вы удивительны. Вы даже не представляете, насколько вы удивительны! – продолжала она, как будто от восхищения потеряла власть над собой и всякую осторожность.

Верена села, без тени смущения, улыбаясь и глядя на хозяйку дома своим чистым и ясным взглядом, которому невозможно было противиться.

– О, вы же знаете, дело не во мне. Это что-то свыше! – она сказала это легко, как будто эта фраза была ей привычна, и Олив задумалась, насколько искренна она при этом.

Эта мысль вовсе не была критической, так как её вполне удовлетворило бы объяснение, что девушка просто привыкла говорить штампами, и это едва ли делало её менее привлекательной. Она понравилась ей настолько, насколько это было возможно – она была такой странной, так отличалась от девушек, с которыми ей приходилось общаться ранее, что казалась обитательницей цыганского табора или жительницей трансцендентальной Богемии. С её яркой, вызывающей одеждой и броской внешностью она могла бы быть канатной плясуньей или гадалкой. И огромным преимуществом, по мнению Олив, было то, что всё это делало её ближе к «народу», к социальному сумраку этой таинственной демократии, с которой, как думала мисс Ченселлор, богатым классам в скором будущем придётся считаться. Более того, эта девушка волновала её, как никто другой, и причиной тому было безграничное восхищение, которое она перед ней испытывала. Всё, что она говорила своей посетительнице, казалось ей естественным. Она никак не могла заставить себя умолкнуть, так как чувствовала, что наконец-то нашла то, что так долго искала – друга одного с ней пола, и, возможно, родственную душу. Разумеется, для дружбы нужно согласие двух сторон, но вряд ли эта милая девушка откажется. Олив обнаружила, что внезапно стала человеком неограниченной душевной щедрости. Верена была тем, что ей нужно, и больше ничто не имело значения. Мисс Таррант могла обвешаться позолоченными пуговицами с головы до пят, но её душа не стала бы от этого вульгарной.

– Мама сказала, что мне следует зайти к вам, – сказала Верена, оглядывая комнату. Она была рада оказаться в таком милом месте с большим количеством предметов, которые так и хотелось рассмотреть получше.

– Ваша мать поняла, что я имела в виду именно то, что сказала. Не каждый может понять это. Она видела, что меня трясло с головы до ног. Я и смогла только сказать три слова – и ничего больше! Какая сила – какая сила, мисс Таррант!

– Да, я думаю, это какая-то сила, иначе я бы не могла сделать ничего подобного!

– Вы так простодушны – как дитя, – сказала Олив Ченселлор. Это было действительно так, и она хотела как можно скорее сказать это, поскольку это сближало их. Она думала подойти к этому постепенно, но её нетерпение было таково, что не успела эта девочка провести с ней в одной комнате и пяти минут, как она спросила её, перебивая саму себя, прерывая ход беседы:

– Вы будете моим другом, моим лучшим другом, ближе всех, ближе всего на свете и навсегда-навсегда?— её лицо выражало полную готовность и нежность.

Верена весело и искренне рассмеялась без тени смущения или замешательства:

– Похоже, я понравилась вам слишком сильно!

– Разумеется, слишком сильно! Если мне что-то нравится, то только слишком. Но нравлюсь ли я вам – вот в чём вопрос, – добавила Олив Ченселлор. – Мы должны подождать, да, подождать. Когда мне что-то нужно, я могу быть очень терпеливой.

Она протянула руку Верене, одновременно призывно и уверенно, и девушка инстинктивно взяла её. Так, рука в руке, сидящие рядом молодые женщины некоторое время смотрели друг на друга.

– Я о многом хочу спросить вас, – сказала Олив.

– Что ж, я могу многое рассказать, кроме того, как отец работал со мной, – ответила Верена с непосредственностью, рядом с которой само смирение показалось бы притворством.

– Меня не волнует то, что связано с вашим отцом, – очень мрачно и с большой долей покровительственности заметила Олив Ченселлор.

– Он очень хороший, – просто ответила Верена. – И он удивительно притягателен.