Бостонцы

– Если бы я могла привезти её в Нью-Йорк, то не остановилась бы на этом, – сказала она, надеясь, что её слова прозвучали достаточно загадочно.

– Ты говоришь так, словно записалась в агенты. Ты собираешься заняться этим бизнесом? – спросила миссис Луна.

Рэнсом не мог не заметить, что мисс Ченселлор не пожала его протянутой руки, и он почувствовал себя уязвленным. Он остановился на мгновение, прежде чем покинуть комнату, положив руку на ручку двери.

– Скажите, мисс Олив, зачем вы написали мне и пригласили к себе?

Он задал этот вопрос с лицом, выражавшим веселье, но его глаза на мгновенье озарились жёлтым зловещим светом, который быстро погас, стоило ему замолчать. Миссис Луна спускалась вниз, оставив своих родственников наедине.

– Спросите у моей сестры. Думаю, что она скажет вам, – ответила Олив, отвернувшись от него и подойдя к окну.

Она продолжала стоять, когда услышала звук захлопнувшейся входной двери, и увидела две фигуры, вместе пересекающие улицу. Как только они скрылись из виду, её пальцы быстро задвигались, наигрывая мелодию по невидимым клавишам подоконника. Казалось, на неё вдруг нашло вдохновение.

Бэзил Рэнсом тем временем спросил миссис Луну:

– Если она не хотела, чтобы я ей понравился, зачем тогда она писала мне?

– Потому что ей хотелось, чтобы вы понравились мне.

Вероятно, Олив не ошиблась, потому что, когда они достигли Бикон-стрит, Рэнсом наотрез отказался оставить миссис Луну и не допускал даже мысли, что она продолжит свой путь в одиночестве. Ради этого он был готов пожертвовать даже тем незначительным отрезком времени, который остался ему в Бостоне для завершения дел. Она обратилась к его южной галантности и не прогадала: по крайней мере, на практике он признавал за женщинами кое-какие права.

Глава 13

Миссис Таррант была невообразимо довольна отчётом дочери о доме мисс Ченселлор и о том приёме, который ей там оказали. И Верена в следующие несколько месяцев часто заходила на Чарльз стрит.

– Будь с ней мила, насколько это возможно, – наставляла её миссис Таррант, думая при этом с оттенком самодовольства, что её дочь действительно знает, как вести себя в обществе. Верену никогда этому не учили: такая дисциплина как «манеры и поведение юных леди» отсутствовала в списке миссис Таррант. Конечно, ей говорили, что она не должна лгать или воровать, но о правилах поведения в обществе ей было известно очень мало. В этом смысле она могла руководствоваться лишь примером родителей. Но её мать считала, что она сообразительна и грациозна, и эти качества всегда будут при ней. В своих размышлениях о будущем дочери миссис Тарант никогда не думала о выгодном браке как о награде за все усилия. Она считала аморальным желание подыскать дочери богатого мужа. Кроме того, она не верила, что подходящие экземпляры существуют. Все богатые мужчины были уже женаты, а неженатые, как правило, слишком молоды, и отличались друг от друга не столько размерами доходов, сколько заинтересованностью в новых идеях. Она ожидала, что Верена выйдет когда-нибудь замуж, и она надеялась, что это будет публичный персонаж, что означало, что его имя будет на всех афишах, а сам он будет блистать на сцене. Впрочем, она не очень-то стремилась к воплощению своих матримониальных фантазий, поскольку жизнь замужней женщины, как правило, не слишком привлекательна, и она представляется в основном усталой, с ребенком на руках, склонившейся над конфоркой, от которой еле-еле веет теплом. Поэтому славная дружба с молодой женщиной, которая к тому же обладает, как говорила миссис Тарант, «средствами», делая ударение на предпоследний слог, вполне может занять собой тот промежуток времени, который потребуется Верене, чтобы найти свою судьбу. Для неё будет полезно иметь возможность сбежать куда-то, когда ей захочется сменить обстановку, хотя пока неизвестно, во что выльется её жизнь на два дома. К понятию дома миссис Таррант, как и большинство американок её склада, относилась с большим почтением. И если у Верены будет два места, которые она сможет назвать своим домом, это будет очень хорошо для неё.

Но всё это было ничем по сравнению с тем, что мисс Ченселлор, кажется, считала, что дар её молодой подруги послан ей свыше или, во всяком случае, как утверждал Селах, представляет собой очень редкое явление. Со слов Верены было не очень понятно, что думала на этот счёт мисс Ченселлор. Но если то, как она ухватилась за Верену, не означало, что мисс Ченселлор верит в её способность вести за собой людей, то миссис Тарант даже не представляла, что это могло вообще означать. Для неё было радостью узнать, что Верена приняла предложение о дружбе. В первый раз она поехала туда, потому что этого хотела её мать. Но сейчас было очевидно, что это доставляло ей удовольствие. Она беспрестанно восхищалась своей новой подругой. По её словам, она не сразу разглядела её истинную сущность, но сейчас поняла, насколько она потрясающая. Когда Верена хотела кем-то восхищаться, она превосходила в этом всех, и было приятно посмотреть, как окрылила её молодая леди с Чарльз стрит. Они считали друг друга настолько благородными, что миссис Таррант верила: эти двое смогут воодушевить людей. Верена нуждалась в ком-то, кто сможет позаботиться о ней, и, по всей видимости, мисс Ченселлор могла справиться с этой задачей лучше, чем кто-либо другой. Возможно, даже лучше, чем её отец, который не мог справиться ни с чем, кроме собственной целительской практики.

– Просто восхитительно, как она заставляет тебя разговориться, – рассказывала Верена матери. – Она настолько откровенна в своих вопросах, что в первый раз, когда я пришла к ней, мне показалось, что настало время Страшного суда. Но в то же время, она сама очень открытая, и это даже кажется милым. Она так благородна, что хочется быть не менее благородной, чем она. Её волнует только освобождение женщин, и она мечтает сделать что-нибудь для того, чтобы это стало возможным. Она вдохновляет меня, по-настоящему вдохновляет! Ей не важно, какую одежду носить – только бы у неё была уютная гостиная. И она у неё есть – это место для размышлений, о котором можно только мечтать. Она заказала дерево, его поставят в гостиной на следующей неделе. Она сказала, что хочет видеть меня сидящей под этим деревом. Мне кажется, это в восточном духе, недавно что-то такое было представлено в Париже. Хотя ей не нравятся французские идеи, но она говорит, что они более жизнеспособны и естественны, чем большинство других. Она полна собственных идей, и я готова сидеть хоть в лесу, лишь бы услышать, как она о них рассказывает. – Верена продолжила с присущей ей пикантностью. – Она вся дрожит, когда рассказывает, через что пришлось пройти нашему полу. А мне так интересно слушать о том, что я всегда только чувствовала. Если бы она не боялась публичных выступлений, то без труда превзошла бы меня. Но она не хочет говорить сама. Она хочет помочь мне делать это вместо неё. Мама, если она не сумеет привлечь ко мне внимание, то никто не сумеет. Она говорит, что у меня дар выразительности и неважно, откуда он взялся. Она говорит, что это прекрасная возможность для меня стать символом нашего движения, молодым и ярким. Она говорит, что моя способность сохранять спокойствие под взглядом сотен людей – результат моего опыта. Но мне кажется, она думает, что это божий дар. Ей самой этого не хватает. Она самая эмоциональная женщина, которую я когда-либо встречала. Она хочет знать, откуда во мне такое красноречие, и что я чувствую при этом. И конечно я убеждаю её, что выражаю свои чувства таким образом. Я никогда не видела никого настолько деятельного. Она говорит, что я должна совершить нечто великое, и она заставляет меня чувствовать, что это действительно так. Она говорит, что я стану очень влиятельной, если сумею привлечь к себе внимание публики. Я сказала, что если так и получится, то только благодаря ей.

Селах Таррант смотрел на эти отношения с более высокой точки зрения, чем его жена, что объяснялось присущей ему чрезмерной идеалистичностью. Он заставил себя не торопиться с восторгами по поводу того, что его дочь нашла богатую покровительницу среди сторонниц движения. Свою дочь он рассматривал только с точки зрения того, какую пользу она может принести человечеству. Помочь ей сохранить правильные идеалы и развиваться в нужном направлении, вдохновлять и направлять её нравственную жизнь – вот что должно занимать родителя, так тесно связанного с трансцендентальными откровениями, а вовсе не радость от того, что его дитя заводит полезные связи в обществе. Впрочем, он так подолгу отсутствовал, что едва ли мог знать, как часто она отлучается из дома, и испытывал смутную тревогу по поводу того, кем может оказаться эта самая мисс Ченселлор, на которую так часто ссылалась его жена. Дебют Верены в Бостоне, как она называла своё выступление у мисс Бёрдси, имел грандиозный успех, и это придало его, и без того, как я уже упоминал, проповеднической манере выражать свои мысли ещё более высокопарный оттенок. Он был подобен служителю новой религии на стадии явления чудес. Он стал внимательнее относиться к своей внешности, к своим жестам – руки его теперь всегда были воздеты к небу, будто его в любой момент могли сфотографировать в этой достойной позе, – к своим словам и выражениям, к своей улыбке, и даже к складкам на своем вечном дождевике. Он больше не мог позволить себе походя ответить на вопрос или выразить своё мнение по самому ничтожному поводу. И глубина его суждений зависела от того, был ли заданный вопрос тривиальным или элементарным. Если жена спрашивала за обедом, хорош ли поданный картофель, он отвечал, что картофель просто блестящий, – это слово в значении «хороший» он почерпнул из газет и использовал применительно к самым разным предметам, – и тут же проводил параллели, достойные Плутарха, в которых сравнивал данный картофель с достойнейшими представителями этого рода овощей. Он производил, или хотел бы производить впечатление человека дальновидного и не ограниченного рамками насущного дня, привыкшего продумывать всё наперёд. На самом же деле у него была лишь одна всепоглощающая мечта – чтобы о нём писали во всех газетах, хотя о нем и так время от времени писали, но теперь он жаждал разделить славу своей дочери. Газеты были для него целым миром, величайшим изобретением человечества. Он был уверен, что если на землю придет Спаситель, он тут же получит лучшие рекламные места во всех изданиях. Он с нетерпением ждал, когда о Верене напишут в колонке знаменитостей, ибо полагал, что счастливейшими на Земле являются люди, о которых пишут в прессе каждый день. Впрочем, здесь он был недалёк от истины. Для него признаком божьего благословения было регулярное присутствие на страницах газет, на обложке, в заголовках, в колонке о происшествиях или на странице анекдотов. Он был так поглощён мечтами о такой популярности, что с радостью пожертвовал бы ради неё священной неприкосновенностью родного дома. Он старательно писал в одно из старых спиритуалистских изданий, но не был уверен, что там его личность привлекала всеобщее внимание. Впрочем, по его же словам, эта газета давно изжила себя. Успех не считался успехом, покуда физические параметры его дочери и слухи о её помолвке в разделе «Сплетни» не начали бы перепечатываться из газеты в газету.

Её подвиги на Западе, против его ожиданий, не способствовали продвижению на побережье. Причиной, по его мнению, было то, что некоторые из её «лекций» не имели никакого отношения к заявленным темам, а также то, что время от времени внезапно появлялись более известные личности и переманивали публику на свои выступления. Вся эта деятельность практически не приносила им денег: можно сказать, что они выступали только за идею. Возможно, если бы стало известно, что она выступает бесплатно, это вызвало бы больший отклик. Но даже в этом случае они не слишком отличались бы от других – кто угодно может говорить бесплатно. Говорить – это единственное, чем люди готовы заниматься бесплатно. Кроме того, бескорыстие несовместимо с доходами, хотя они и не имели большого значения для Селаха Тарранта, он всё же надеялся приблизить день, когда деньги потекут ручьём, – читатель, вероятно, уже представил себе жесты, которыми он сопровождал мысленные совещания с самим собой на эту тему.

Теперь он считал, что скоро уже можно будет пожинать плоды, и время это наступит даже раньше ожидаемого благодаря тому удачному вечеру у мисс Бёрдси. Хорошо бы ещё удалось убедить миссис Фарриндер написать «открытое письмо», посвященное Верене. Селах не отличался тонкостью восприятия, но он достаточно хорошо знал мир, в котором жил, чтобы опасаться, что миссис Фарриндер встанет на дыбы, как говорят в Пенсильвании, где он жил до того как начал торговать свинцовыми карандашами. Она всегда была непредсказуема в своих реакциях, и если она решит, что публичная благодарность Верене не в её интересах, то даже гениальный ум мистера Тарранта бессилен заставить её передумать. Если нужно получить одобрение миссис Фарриндер, вам остаётся только ждать его, как приходится ждать, пока в термометре поднимется ртуть. Он поведал мисс Бёрдси о своём желании, и она ответила, что, судя по тому, насколько её знаменитая подруга была потрясена той речью, такая идея рано или поздно посетит её просто потому, что ей захочется поделиться своими впечатлениями с общественностью. Сейчас она в отъезде – с того самого вечера, – но мисс Бёрдси уверена, что она непременно пошлёт за Вереной, когда вернётся в Роксбери, и даст ей несколько полезных наставлений. Впрочем, Селах и так был уверен, что удача у него в кармане, – он чувствовал запах денег, буквально витавший в воздухе. Уже, можно сказать, начали поступать дивиденды с Чарльз стрит. Та странная богатая молодая женщина, похоже, была готова проявить большую щедрость. Он прикидывался, как я уже упоминал, что не замечает этого, но, тем не менее, был уверен, что если он решится однажды арендовать зал для выступления, она скажет ему, куда прислать счёт. Но сейчас он считал, что время арендовать зал ещё не пришло, и Верене предстоит либо внезапно проснуться знаменитой, либо выступить ещё несколько раз в частном порядке, чтобы подогреть всеобщее любопытство.

Эти размышления сопровождали его в его многочисленных и разнообразных блужданиях по улицам и пригородам столицы Новой Англии. Как я уже упомянул, его часами не бывало дома – и в эти продолжительные отрезки времени миссис Таррант, сердобольная натура, недоумевала в компании вареного яйца и пончика, как он справляется с голодом. По возвращении он не ел ничего, кроме куска пирога, и это было единственное блюдо, которое по его требованию всегда должно было подаваться горячим. Она в тайне полагала, что, бывая у своих пациенток, он принимал участие в небольших ланчах, – так она называла любой приём пищи вне привычного графика, независимо от времени суток. Однажды она обмолвилась о своих подозрениях, и Селах заметил, что единственное, что подкрепляет его силы – это ощущение, что он делает что-то хорошее. Делать что-то хорошее в его случае означало множество разных вещей. Например, бесцельные блуждания по улицам, погоня за конками, посещение вокзалов и магазинов распродаж. Но чаще всего он пропадал в газетных издательствах и вестибюлях гостиниц – огромных отделанных мрамором вместилищ неформального общения, сквозь высокие окна которых улицам открывался образ преуспевающего американца. Здесь, среди груд багажа, удобных плевательниц, кресел с подлокотниками, печальных «гостей», свирепых ирландцев-носильщиков, рядов взъерошенных мужчин в странных шляпах, пишущих письма за столом, усыпанном рекламой, Селах Таррант проводил долгие часы в созерцательном размышлении. Он не мог сказать, чем именно он занят в такие моменты. Но у него было чувство, что такие места являются нервными центрами всей нации. Святая святых ежедневной прессы были, однако, ещё интереснее и тот факт, что попасть в них было намного сложнее, только добавлял остроты его желанию прорваться туда. Он придумывал всевозможные предлоги, иногда даже делал подношения, всегда был настойчив и проницателен. Он был известен как неугомонный Таррант. Он блуждал там, засиживался сверх меры, отвлекал занятых людей, болтал с наборщиками, пока они не начинали по ошибке вставлять его реплики в текст, и с журналистами, после того, как надоедал наборщикам. Ему хотелось всюду пробраться, ко всему приложить руку или хотя бы добиться бесплатной рекламы. Больше всего он мечтал, чтобы у него взяли интервью. Он даже дал одно как-то раз, и несколько дней с нетерпением просматривал все заголовки, но его так и не опубликовали. Но ничего, Верена вскоре станет знаменитой, и когда все газеты пришлют за ней своих эмиссаров, он наконец-то сможет им отомстить.

Глава 14

– Нам необходимо как-то обставить её визит, – говорила миссис Таррант. – Не думаю, что она просто так зайдёт к нам.

Речь, безусловно, шла об Олив Ченселлор, потому что почти все речи, которые велись в маленьком доме на окраине Кембриджа между матерью и дочерью, неизменно касались её. Верена больше не заводила этих речей, потому что была ими бесконечно утомлена и имела на этот счёт свои собственные мысли, которые не желала озвучить, предоставляя матери возможность говорить.

Миссис Таррант верила, что имеет склонность к глубокому анализу людей, и в данный момент она была занята анализом мисс Ченселлор. Иногда она так заигрывалась в психолога, что приходила к самым неожиданным выводам в своих исследованиях. Ей всё ещё казалось, что это её задача – интерпретировать окружающий мир для своей дочери, и она с уверенностью рассуждала о характере мисс Ченселлор, не считаясь с тем фактом, что сама она лишь однажды видела её, в то время, как Верена встречалась с ней ежедневно. Верена чувствовала, что знает Олив уже достаточно хорошо, и что все эти изощрённые версии о её мотивах и темпераменте (миссис Таррант очень любила использовать это слово, но вносила в него свой собственный смысл) имели мало общего с реальностью, которую она встречала на Чарльз-стрит. Олив была куда более выдающейся личностью, чем могла предположить миссис Таррант, хотя она и не переставала на это надеяться. Она открыла Верене глаза на необычные вещи, заставила поверить в свою миссию, подарила новые интересы и расширила горизонт её жизненных планов. Эти изменения несли гораздо больше, чем пресловутая возможность завести знакомства в доме Олив. Верена пока ещё ни с кем не познакомилась, кроме миссис Луны; казалось, что её новая подруга решила оставить её только для себя. Пожалуй, это была единственная причина для недовольства миссис Таррант: она была разочарована, что Верена ещё так и не соприкоснулась с высшим светом. Она, может быть, и сама верила, что светское общество было пустым и озлобленным (Верена рассказывала, что мисс Ченселлор его презирала), но ей бы хотелось, чтобы Верена вдохнула больше удивительного аромата Бикон-стрит.

Миссис Таррант много теоретизировала о чужих характерах, но могла лишь догадываться, какой цветок рос в её собственном доме. Верена являла собой потрясающую смесь рвения и послушания: она не пропускала ничего из того, что ей предлагали, и интересовалась всем тем, что от неё было сокрыто. Миссис Таррант гордилась яркостью Верены и её особым талантом, но заурядность её собственной личности не позволяла ей стать хорошим проводником для этих качеств девушки. Она верила, что успеху Верены может поспособствовать знакомство с несколькими видными фигурами, которых она могла бы легко покорить, как будто было недостаточно того, что Верена из себя уже представляла.

Миссис Таррант отправилась в город, чтобы встретиться с мисс Ченселлор, сообразуясь со своими собственными планами, не имеющими отношения к Верене. Она полагала, что у неё для этого есть предлог, во всяком случае, её достоинство требовало предлога, а родовая гордость Гринстритов на короткое время уступила место любопытству. Она хотела вновь увидеть мисс Ченселлор, на это раз в окружении её очаровательных аксессуаров, которым Верена при описании дома не уделила достаточного внимания. Ей хотелось, чтобы Олив нанесла визит в Кембридж, и она полагала, что должна положить этому начало собственным визитом, к тому же, ей хотелось увидеть место, где её дочь проводила столько времени. Официально она прибыла с тем, чтобы поблагодарить мисс Ченселлор за гостеприимство, которое та оказала её дочери. Беда была в том, что за все эти недели Олив так и не предприняла попытки познакомиться, и миссис Таррант неоднократно выговаривала дочери за то, что она не намекнёт подруге о необходимости завести знакомство с матерью. Верена же боялась признаться ей, что в воображении Олив миссис Таррант не занимала совсем никакого места. Она также не видела возможным объяснить (последнее время она стала выбирать выражения при разговоре с матерью и не чувствовала себя свободно дома), что Олив желает её расставания с семьёй, и поэтому не захочет заводить и развивать знакомства с ними. Но у миссис Таррант была ещё одна причина: ей страстно хотелось познакомиться с миссис Луной. Возможно, это желание было следствием недостатка общения: она была хорошо знакома с тем классом людей, которые посещали лекции, но ей было любопытно познакомиться и с теми, кто избегал всяких лекций. Миссис Луна, если верить описанию Верены, относилась к последним.

Верену очень интересовала миссис Луна. Своей подруге она поведала все свои секреты, кроме одного: если бы Верена могла выбирать, то хотела бы быть похожей именно на миссис Луну. Эта дама очаровала её и унесла воображение девушки в неведомые дали; она бы очень хотела провести целый вечер наедине с миссис Луной и задать её тысячу вопросов, но у неё никогда не было такой возможности. Она никак не могла застать её в состоянии покоя. Аделина появлялась лишь мельком, одетая всегда для концерта или ужина, на ходу бросающая Верене несколько ничего не значащих фраз и обращающаяся к сестре в той свободной манере, которая, как казалось Верене, ей самой никогда не будет доступна. Мисс Ченселлор ни разу не предприняла попытки её задержать и позволить Верене пообщаться с ней, ей бы и в голову не пришло, что подобная личность может заинтересовать её подругу; после ухода Аделины она возвращалась к разговору, который неизменно касался того, что они совместно могут сделать для своего угнетённого пола. Не то, чтобы Верену эта тема не интересовала – вовсе нет; она раскрывалась всё ярче в восхитительных обсуждениях с Олив и всё больше вдохновляла её. Но её воображение невольно уносилось в иные просторы, когда она пересекалась с этой другой жизнью в ходе того танца интеллекта, в котором партнёрша, безусловно, вела её, да так, что порою ноги (точнее, голова) подкашивались от усталости. Миссис Таррант застала дома мисс Ченселлор, но не была удостоена даже мимолётного взгляда на миссис Луну, что Верена в глубине души сочла за удачу. Если уж её мать после визита на Чарльз стрит принялась рассказывать ей о мисс Ченселлор так, будто Верена никогда с нею не встречалась, можно было только догадываться к каким умозаключениям она бы пришла после знакомства с Аделиной.

Когда Верена наконец сказала подруге, что, по её мнению, той пора бы нанести визит в Кембридж, Олив откровенно объяснила свои мотивы, признав, что она очень ревнива и не хотела бы увидеть, что Верена принадлежит кому-то, кроме неё. Мистер и миссис Таррант будут давить на неё и выражать недовольство, а она не хочет видеть их и помнить об их существовании. Так оно и было, хотя Олив не могла сказать Верене всю правду – не могла сказать, что ненавидит эту ужасную парочку из Кембриджа. Как мы знаем, она запретила себе испытывать ненависть по отношению к людям. Она утешала себя, что Тарранты относятся к особому классу людей, которые дискредитируют новые истины. Она обсуждала их с мисс Бёрдси, с которой в последнее время часто виделась и которой дарила разные вещи, не зная, чем ещё может отблагодарить её, – старая леди в этот период щеголяла в красивейших шляпках и шалях. И даже квартирантка доктора Пренс, даже Мисс Бёрдси, чья непримиримость в отношении царящего в мире зла сосуществовала в редчайшем союзе со стремлением находить всему оправдание, была вынуждена признать, что если бы вам захотелось взглянуть на послужной список Селаха Тарранта, бедняге было бы нечем похвастаться. Олив поняла, насколько невелики его достижения после того как попросила Верену рассказать о родителях, что девушка сделала с готовностью, даже не подозревая, к каким выводам эта беседа приведёт мисс Ченселлор. Таррант был моралистом без чувства морали – вот что стало ясно Олив, когда она услышала историю детства и юности его дочери, которую Верена поведала подруге с присущей ей бесхитростностью. Этот рассказ, хотя и оказался крайне увлекательным для мисс Ченселлор, которая легко прониклась повествованием, побудил её задаться вопросом, способна ли её подруга отличить хорошее от плохого. Нет, она была в высшей степени невинным созданием. Она не понимала, она не интерпретировала и не видела portée того, что описывала. Она нисколько не имела склонности судить своих родителей. Олив хотела «прояснить» для себя те условия, в которых её восхитительная юная подруга¸ которую она с каждым днём находила всё более восхитительной, развивалась и для этого, как я упомянул ранее, она побуждала ту к бесконечным беседам. Теперь же она была удовлетворена, ей всё стало ясно, и больше всего на свете она хотела бы убедить девушку навсегда порвать со своим прошлым. Прошлым, о котором она ничуть не сожалела, поскольку оно открыло для Верены, а через неё и для её покровительницы, страдания и тайны Настоящих Людей. У неё была теория, что Верена, несмотря на то, что в ней течёт кровь Гринстритов (кстати, кто они такие, в конце концов?), была цветком великой Демократии, и невозможно было представить предка менее выдающегося, нежели сам Таррант. Его происхождение брало начало в безвестном местечке где-то в Пенсильвании, и было само по себе невыразимо низким. Настолько, что если бы возникла необходимость его доказать, сама Олив была бы разочарована этим недостатком. Ей нравилось думать, что в детстве Верена познала практически самую крайнюю бедность, и ей доставляло жестокое удовольствие представлять себе, что иногда это нежное создание вынуждено было в буквальном смысле голодать. Эти вещи лишь добавляли ей ценности в глазах Олив. Они заставляли эту молодую леди чувствовать, что их общее дело – действительно серьёзное предприятие. Принято считать, что у революционеров всегда есть какой-то определённый стимул для борьбы, а в их случае этого стимула бы очень не хватало, если бы не такое счастливое стечение обстоятельств в прошлом Верены. Когда та передала приглашение в Кембридж от своей матери, Олив осознала, что пришло время совершить великое усилие. Великие усилия не были ей в новинку – сама жизнь была великим усилием – но это казалось ей особенно жестоким. Она, тем не менее, решила пойти на него, пообещав себе, что первый её визит к миссис Таррант окажется последним. Единственным утешением для неё служило то, что ей предстоит тяжко страдать, поскольку предчувствие тяжких страданий было присуще ей всегда. Было решено, что Олив придёт к чаю (точнее, трапезе, которую Селах считал своим ужином), в то время как миссис Таррант, как мы уже знаем, собиралась пригласить ещё одного гостя, чтобы почтить её приход. Указанный гость после долгих споров между Вереной и матерью был всё-таки избран, и первым, кого увидела Олив, войдя в крошечную гостиную в Кембридже, был молодой человек с преждевременно, или, как при взгляде на него можно было сказать, несвоевременно поседевшими волосами, которого она, кажется, видела прежде, и который был представлен ей как мистер Маттиас Пардон.

Она страдала меньше, чем надеялась – настолько её увлекло созерцание обстановки дома Верены. Обстановка была даже ужасней, чем хотелось Олив. А та хотела, чтобы обстановка была именно ужасной, так как это позволяло ей с чистой совестью забрать Верену к себе. Олив всё больше мечтала получить от Верены конкретное заверение верности, хотя и не могла представить, что именно оно должно собой представлять. Она лишь чувствовала, что залогом этого обещания должно быть нечто священное для Верены, что свяжет их жизни навсегда. Теперь же оно обретало более чёткие очертания, и она начала понимать, что может послужить таким залогом, хотя также понимала, что ей придётся немного подождать. Миссис Таррант в своём доме также обрела вполне чёткие очертания, и теперь не могло возникнуть ни малейшего сомнения в её исключительной пошлости. Олив Ченселлор презирала пошлость, у неё было чутьё на пошлость, которое распространялось и на её семью. Нередко она со смущением обнаруживала этот порок у Аделины. Конечно, временами, ей казалось, что все окружающие таковы, все окружающие, кроме мисс Бёрдси, которая была исторической личностью и не имела ничего общего с ними, а также за исключением беднейших и скромнейших людей. Как ни странно, лишь трудяги и болтуны были лишены этого недостатка. Мисс Ченселлор чувствовала бы себя намного счастливее, если бы в интересовавших её общественных движениях участвовали только люди, которые ей нравятся, и если бы революции не приходилось всегда начинать с самого себя, с внутренних судорог, жертв и казней. А общая цель, к сожалению, не делает общество безличным.

Миссис Таррант с её лёгкой полнотой казалась гостье выбеленной и пухлой. Она выглядела покрытой лаком или глазурью. Её крайне редкие волосы были убраны со лба à la Chinoise. У неё не было бровей и казалось, что её глаза всё время следят за собеседником, как у восковой фигуры. Когда она говорила и пыталась настоять на своём, а она всё время на чём-то настаивала, она морщилась и гримасничала, силясь выразить невыразимое, но её попытки всегда оканчивались провалом. В ней была некая печальная элегантность, она пыталась быть доверительной, понижала голос и выглядела так, будто хочет установить некое взаимное молчаливое понимание, ради того, чтобы спросить гостя, рискнёт ли он попробовать яблочные оладьи. Она носила лёгкую накидку, которая напоминала дождевик её мужа, – и когда она поворачивалась к дочери или заговаривала о ней, этот предмет одежды мог бы сойти за ритуальное одеяние жрицы культа материнства. Она старалась держать разговор в русле, которое позволяло ей задавать Олив внезапные и бессмысленные вопросы, в основном касающиеся того, знает ли она ведущих леди (по выражению миссис Таррант), не только в Бостоне, но и в других городах, которые миссис Таррант довелось посетить за время её кочевой жизни. Некоторых из них Олив знала, а о некоторых слышала впервые. Но это раздражало её, и она притворилась, что не знает никого (понимая при этом, что никогда прежде ей не приходилось столько лгать), и это довольно сильно смутило хозяйку дома. Хотя её вопросы были простыми и искренними, без задней мысли и без ущерба для новых истин.

Portée – (фр.) значимость

à la Chinoise – (фр.) на китайский манер\ в китайском стиле

Глава 15

Таррант, однако, не терял бдительности: он был торжественно официален с мисс Ченселлор, снова и снова потчевал её за столом и даже позволил себе намекнуть, что яблочные оладьи очень хороши, но при этом не затронул темы более тривиальные, чем возрождение гуманности, и выразил огромную надежду, что мисс Бёрдси ещё раз проведёт у себя такое восхитительное собрание. Касаемо последнего он пояснил, что это не для того, чтобы он мог снова представить свою дочь публике, а лишь для обмена ценными идеями и ради встречи с умными людьми. Если Верене суждено внести существенный вклад в решение этой проблемы, у неё непременно появится возможность сделать это – вот во что они все верили. Они не собираются торопить события: если они нужны обществу, значит, их время скоро придёт, если же нет, они будут ждать, и позволят тем, кто более востребован, пробиться вперёд. Если же они востребованы, то сами поймут это. Если нет, то они продолжат держаться друг за друга, как это было всегда. Таррант всегда мог придумать альтернативу, и сейчас он сыпал ими без остановки. Его слушатели никогда не могли упрекнуть его в беспристрастности. Они не богаты, как мисс Ченселлор уже поняла. Нельзя сказать, что они гребут доллары лопатой. Но они верят, что независимо от того, выскажется человек во весь голос или просто молча будет делать свое дело, трудности рано или поздно отступят. Так подсказывал их опыт. Таррант говорил так, как если бы его семья была готова взять на себя ответственность только при определённых условиях. Он всё время говорил «мэм», обращаясь к мисс Ченселлор, которой казалось, что сам воздух вокруг уже гудит от звуков её имени. Оно звучало снова и снова, если только миссис Таррант и Верена не принимались говорить на совсем уж отвлечённые темы. Ей хотелось составить собственное мнение о докторе Тарранте. Правда, она очень сомневалась, что он добился этого звания честным путём. Теперь у неё была такая возможность, и она сказала себе, что если он действительно таков, каким кажется, то предложи она ему десять тысяч долларов, при условии что он и его жена откажутся от всех претензий на Верену и не будут докучать ей, он ответит со своей устрашающей улыбкой: «Двадцать тысяч, деньги вперёд, и я сделаю всё, что вы хотите». Мысли о возможности подобной операции в будущем то и дело посещали Олив в течение вечера. Казалось, само это место наталкивало на такие мысли – это временное логово Таррантов, пустой деревянный коттедж с куцым передним двориком и небольшой открытой площадкой, выстеленной досками, которая не столько защищала идущих по ней от грязи, сколько подвергала их опасности провалиться в неё. Доски эти покоились, в зависимости от погоды, на слое жидкой либо подмёрзшей грязи и требовали от пешехода, рискнувшего пройти по ним, ловкости и опыта канатоходца. В самом доме не было ничего достойного упоминания, кроме, разве что, запаха керосина. И если Олив имела неосторожность куда-либо присесть, предмет, на который она садилась, принимался скрипеть и раскачиваться под ней. А стол, на котором подавали чай, был накрыт вместо скатерти лоскутом ткани с ярким рисунком.

Что касается сделки с Селахом, было непонятно, как Олив собиралась её осуществить, учитывая её уверенность, что Верена никогда не бросит своих родителей. Она ясно видела, что та никогда не отвернётся от них, и всё будет делить с ними. Она бы презирала Верену, если бы думала, что это не так, но в то же время не понимала, почему даже при таких дрянных родителях это казалось ей таким естественным. Этот вопрос вновь вернул её к размышлениям над загадкой, занимавшей её часами – имеют ли в действительности эти люди какое-то отношение к рождению Верены. Она не могла объяснить это ничем иным, кроме как чудом. Чем дальше, тем больше она убеждалась, что эта девушка – чудо из чудес, отличная от всех других человеческих существ, что её рождение у таких людей как Селах и его жена – не более чем изысканный каприз животворящей силы, и с учётом этого прочие мистические факторы уже не имеют никакого значения. Всем известно, что истинная красота, как и истинная гениальность сами выбирают место и время своего появления в этом мире, оставляя на долю пытливых зрителей прослеживать их происхождение скорее от далёких выдающихся предков или непосредственно от божественного вмешательства, чем от их глупых и уродливых родителей. Они – редчайший феномен, по словам Селаха. Для Олив Верена представляла собой классический пример «одарённого человека». Её способности достались ей бесплатно, как роскошный подарок на день рождения, оставленный под дверью неизвестным дарителем, подарок, который одновременно является неисчерпаемым наследием и приятным напоминанием о неизвестном покровителе. Они всё еще были крайне «сырыми», к удовольствию Олив, которая, как мы знаем, дала обещание помочь совершенствовать их, но при этом такими же настоящими, как фрукты и цветы, как тепло огня и журчание воды. Для своей скрупулёзной подруги Верена была как муза для художника, дух, помогающий придать творению нужную форму легко и естественно. Хотя сложно себе представить более необученного, невежественного и неопытного художника. Но так же сложно представить себе людей вроде старших Таррантов, или жизнь, настолько же ужасную, какой была её жизнь. Только такое совершенное существо могло противостоять всему этому, только эта девочка с её внутренним огнём, своего рода божественной искрой. Бывают такие люди, как будто созданные самим Творцом. Они сильно отличаются от других, но их существование так же бесспорно, как и польза, которую они приносят.

Болтовня Тарранта о его дочери, её планах, её энтузиазме больно ранили Олив. Почти так же ранила её мысль о том, что это он своим прикосновением заставлял её говорить. Тот факт, что это действие было обязательно для пробуждения её способностей, сильно мешало делу. И Олив решила, что в будущем Верена должна отказаться от этого сотрудничества. Девушка, в сущности, признала, что соглашалась на это только чтобы доставить ему удовольствие и на самом деле подойдёт что угодно, что позволит ей немного успокоиться, прежде чем начать «самовыражаться». Олив убедила себя, что вполне сможет успокоить её, хотя никогда не делала ничего подобного. Она даже была готова в случае необходимости подняться на трибуну вместе с Вереной и наложить руки ей на голову. Почему злодейка-судьба распорядилась так, что Таррант должен принимать участие в делах Женщины – как будто она нуждается в его помощи для достижения своей цели. Нищий шарлатан, худой, облезлый, без чувства юмора, лоска, престижа, которые могли бы хоть как-то скрыть его непроходимую тупость? Мистер Пардон также проявил интерес к этому делу, но что-то в нём говорило, что он не представляет опасности. Здесь, под крышей дома Таррантов он вёл себя очень просто, и Олив подумала, что, хотя Верена много говорила о нём, она не дала понять, что он настолько близок их семье. Она упомянула лишь, что он иногда брал её с собой в театр. Но это Олив могла понять. У неё самой был такой период через некоторое время после смерти отца – её мать умерла ещё до этого, – когда она купила домик на Чарльз стрит и начала жить одна. Тогда она посещала в сопровождении мужчин различные увеселительные мероприятия. Вот почему её не шокировала мысль, что Верена ищет приключений таким образом. Из собственного опыта она знала, что ничего похожего на приключения таким образом не найдёшь. Эти унылые и поучительные экспедиции запомнились ей искренним интересом спутника к её финансовому положению (иногда даже слишком настойчивым для молодого бостонца), к тому насколько удобно расположились рядом с ними друзья, которые все до одного знали, с кем она пришла, а также серьёзными обсуждениями поступков персонажей пьесы в перерывах между актами и словами, которыми она благодарила молодого человека, проводившего её до двери, за проявленную галантность: «Я должна поблагодарить вас за чудесный вечер». Ей всегда казалось, что она делает это слишком чопорно: как будто её губы склеивались после того, как она произносила слово. Но подобные мероприятия сами по себе были весьма чопорными. Возможно, из-за того, что Олив не хватало чувства юмора. Конечно, эти встречи были не настолько невинными, как поход на вечернюю службу в Королевскую часовню, но и не далеки от этого. Разумеется, не все девушки поступают именно так, – в некоторых семьях к такому поведению относятся с неприязнью. Но в таких семьях и девушки обычно более легкомысленные. Впрочем, она была уверена, что развлечения Верены самые невинные, так как сама жизнь подвергала её куда большим опасностям. Под опасностью Олив понимала только одно – вероятность, что такая экспедиция в компании простодушного юнца может продлиться для неё дольше, чем один вечер. Одним словом, её преследовал страх, что Верена может выйти замуж, если найдёт свою судьбу, которой Олив, в свою очередь, вовсе не готова была отдать её. Всё это заставляло Олив с подозрением относиться ко всем знакомым Верене мужчинам.

Мистер Пардон был вовсе не единственным её знакомым. Составить представление об остальных можно было на примере двух молодых студентов юридического факультета Гарварда, с которыми она познакомилась во время чаепития у Таррантов. Когда они заняли свои места, Олив подумала: неужели Верена что-то скрыла от неё и на самом деле она, как и многие девушки в Кембридже, «любовь всего колледжа», – объект повышенного интереса со стороны студентов. Вполне естественно, что в районе такого большого университета есть такие девушки, за которыми толпами бегают студенты, но ей не хотелось, чтобы Верена была одной из них. Некоторые из этих девушек принимали у себя студентов старших курсов, некоторые предпочитали первокурсников и второкурсников, несколько девушек даже поддерживали хорошие отношения с молодыми людьми, учившимися в странном маленьком здании в конце Дивайнити авеню, которых готовила для себя Унитаристская церковь. При появлении новых посетителей миссис Таррант засуетилась больше прежнего. Но когда ей удалось, наконец, путём нескольких взаимных перемещений усадить всех гостей в круг, он тут же был разрушен беспорядочными блужданиями её мужа, который, будучи не в состоянии сказать что-либо по существу беседы, постоянно менял своё положение в пространстве, то и дело медленно кивая головой и с превеликим вниманием вглядываясь в ковёр. Миссис Таррант спросила молодых людей об учёбе и о том, насколько серьёзно они настроены в отношении дальнейшей карьеры в юриспруденции. Она добавила, что некоторые законы кажутся ей несовершенными, и она надеется, что они могут попытаться улучшить их. Она сама пострадала от законов, после того как умер её отец. Ей не досталось и половины имущества, которое могло бы принадлежать ей, если бы законы были другими. Она считала, что они нужны лишь для решения общественных вопросов, но никак не должны вмешиваться в личные дела людей.

Юноши пребывали в хорошем расположении духа. Они приветствовали эти слова весельем, которое, хотя и было выражено довольно учтиво, всё же отдавало насмешкой. Они больше говорили с Вереной, чем с её матерью. И пока они были заняты беседой, миссис Таррант пояснила, кто они такие, и что один из них, тот, что пониже и не такой нарядный, привёл своего друга, чтобы представить его. Этот друг, мистер Бюррадж, приехал из Нью-Йорка, он был из очень богатой семьи, и у него было своё дело в Бостоне.

– Я не сомневаюсь, вам знакомы некоторые из принадлежащих ему заведений, – сказала миссис Тарант. – Он общается только с людьми своего круга, – продолжила она. – Но этого ему недостаточно. Он не был знаком ни с кем, вроде нас. И он сказал мистеру Грэйси, – это который пониже, – что очень хочет познакомиться с нами. Ему прямо-таки не терпится. И мы, разумеется, согласились, чтобы мистер Грэйси привёл его к нам. Надеюсь, это не будет для него пустой тратой времени. Мне сказали, что он помолвлен с мисс Винкворт. Вы наверняка знаете, кто она. Но мистер Грэйси говорит, что тот видел её всего раз или два. Я думаю, так и появляются сплетни. Мистер Грэйси совсем не похож на него. Он очень скромный, но мне кажется, что и очень умный. Вы не думаете, что он скромный? Ах, вы не знаете? Что ж, я думаю, вам всё равно, вы, должно быть, повидали немало молодых людей. Но, должна сказать, когда молодой человек выглядит так, как он, я считаю, что он ужасно скромен. Я слышала, доктор Таррант сделал мне замечание, когда проходил мимо. Я вовсе не имею в виду, что скромность украшает. И я даже не представляла, что у нас будет такая вечеринка, когда приглашала вас. Почему бы Верене не принести пирог? Он обычно пользуется огромным успехом у студентов.

В конечном счёте, эта обязанность была делегирована Селаху, который после продолжительного отсутствия вернулся с целым блюдом деликатесов, каковые с небывалым успехом представил всем присутствующим. Олив видела, что Верена щедро дарит улыбки мистеру Грэйси и мистеру Бюрраджу, а последнего то и дело подбадривает одобрительным смехом. Со стороны могло показаться, что истинное призвание Верены заключается в том, чтобы улыбаться и развлекать беседой склонившихся к ней молодых людей. Но так могло показаться только человеку, который, в отличие от Олив, не был уверен, что такая одарённая девушка послана в этот мир с совершенно другой целью, и что служить развлечением для тщеславных юнцов – последнее, чем следует заниматься, имея такой талант к обличающим речам. Олив старалась радоваться за свою подругу, обладавшую такой щедрой натурой, что само по себе делает честь любой женщине. Она считала, что Верена нисколько не пытается флиртовать, а просто от природы очаровательна и добра. Природа же наделила её красивой улыбкой, которую она одинаково обращала на всех, независимо от пола. Олив могла быть права, но скажу по секрету, читатель, она сама никогда не могла понять, флиртует Верена или нет. Юная леди тоже не знала, флиртует ли она, и даже если бы знала, то не смогла бы сказать об этом Олив, которая была напрочь лишена обычного женского желания понравиться. Но она видела разницу между мистером Грэйси и мистером Бюрраджем. И то, что попытка миссис Таррант указать на это различие вызвала у неё лишь скуку, было явным тому доказательством. Довольно любопытно, что при всём своём рвении к утверждению превосходства женщин, она куда лучше понимала мужские повадки, чем женские. Мистер Бюррадж был очень красивым юношей, с весёлым и умным лицом, в довольно дорогой одежде, с налётом принадлежности к «выскочкам» – быстро разбогатевший, добродушный светский человек, жадный до новых ощущений и немного строящий из себя дилетанта. Будучи, без сомнения, отчасти амбициозным, и желая польстить себе мыслью, что он не судит людей по одёжке, он связался с более грубым, но и более проницательным персонажем, подлинным сыном Новой Англии, ещё более упрямым и циничным, чем он сам, который пообещал показать ему Таррантов как нечто очень любопытное и типично бостонское. Мистер Грэйси, невысокий человечек с большой головой и в очках, выглядел очень неопрятно, почти деревенщиной, но его уродливые уста расточали сладкие речи. Верена отвечала на них, заливаясь краской от смущения. Олив чувствовала, что она ведёт себя именно так, как один из молодых людей предсказывал другому. Мисс Ченселлор понимала, что происходит между ними, как будто они говорили об этом вслух. Мистер Грэйси утверждал, что она ярчайшая представительница своего класса, и его друг убедится в этом при знакомстве. Они будут смеяться над ней, закуривая сигары по дороге домой, и ещё много дней после этой беседы будут цитировать ту «девушку, борющуюся за права женщин».

Поразительно, насколько по-разному мужчины бывают неприятными. Эти двое очень сильно отличались от Бэзила Рэнсома, как и друг от друга, и в то же время манеры каждого из них были оскорбительны для женщин. Хуже всего было то, что Верена ни за что не станет относиться к ним с неприязнью из-за этого. Она так и не научилась относиться с неприязнью к некоторым вещам, несмотря на усиленные попытки подруги научить её. У неё каким-то чудом сформировалось чёткое представление о мужчине как о жестоком и несправедливом существе, но этот мужчина был абстрактным, платоническим. Она не ненавидела его из-за этого. Но какой смысл был в этом живом и остром представлении об угнетении женского пола, подобном, по её же словам, сверхъестественному пониманию Жанной д’Арк плачевного состояния Франции, если она не собиралась каким-либо образом выражать его, продолжая вести себя как обычная малодушная молодая женщина? Да, в первый день она обещала отречься от всего этого, но разве сейчас она похожа на женщину, которая отреклась? Возможно ли, что этот сияющий, смеющийся молодой Бюррадж, с его цепями и кольцами и блестящими туфлями, влюбится в неё и попытается подкупить своими большими деньгами, чтобы убедить её отказаться от своего святого долга и уехать с ним в Нью-Йорк, где она станет его женой, которую он будет то баловать, то мучить, как подобает настоящему Бюрраджу. Признание Верены в том, что она предпочитает «свободные отношения», служило слабым утешением для Олив. Это была обычная девичья бравада: она ведь понятия не имела, о чём говорит. Хотя она выросла среди людей, привычных к разного рода странностям и к распущенности, она сохранила первозданную невинность истинной американской девушки, величайшую в мире невинность, ибо она пережила отмену всех запретов. И то, что Верена говорила сейчас, лучше всего это доказывало. А значит, она всё же приемлет определённые отношения, что делает встречи с молодыми людьми в поисках новых впечатлений опасными для неё.

Глава 16

Мистер Пардон, как убедилась Олив, оказался таким образом не у дел. Но он был не из тех людей, которые легко сдаются. Он сам пришёл и сел рядом с мисс Ченселлор и завёл разговор о литературе. Он спросил, следит ли она за каким-нибудь из «сериалов», которые сейчас публикуются в журналах. Когда она сказала, что никогда не интересовалась подобными вещами, он кинулся было защищать серийные публикации, но она тут же добавила, что не собиралась их критиковать. Его нисколько не смутили эти возражения, и он тут же переключился на Маунт Дезерт. Его природа требовала всё время о чём-нибудь говорить. Он говорил очень быстро и мягко, и его слова и фразы в целом были очень изящны. Он говорил с приятной прямотой, и его речь изобиловала восклицаниями наподобие: «О Господи!» или «Боже милосердный!» – нехарактерными для представителей пола, обычно использующих более грубые выражения. У него были мелкие и чёткие черты лица, удивительно аккуратные, и красивые глаза, и усики, за которыми он тщательно ухаживал, и моложавость, немного не вяжущаяся с сединой в его волосах, и свободная манера общения, которой он был обязан своей карьерой журналиста. Его друзья знали, что, несмотря на мягкость и болтливость, он был, что называется, живчик. Его связывали со многими литературными предприятиями. Надо сказать, что по большей части это было сродни отношениям Селаха Тарранта с газетами – заботливо культивируемая самореклама. Для этого простодушного сына своей эпохи не существовало разницы между художником и обычным человеком. Частная жизнь любого писателя была лишь пищей для газетчиков, и всем до всего и до всех было дело. Для него всё было поводом для публикации, а публикация представляла собой нескончаемый отчёт о делах горожан, публикуемый с регулярностью объявлений, оскорбительный, если нужно, и если не нужно тоже. Он намеренно поливал грязью их частную жизнь и их внешний вид. Его вера, опять же, была сродни вере Селаха Тарранта – что появляться в газетах это величайшее блаженство, и не следует быть чересчур привередливым к тому, каким образом удалось туда попасть. Он был, как говорят французы, дитя богемы. Свою карьеру он начал в возрасте четырнадцати лет, выискивая по крупицам информацию в огромных засаленных регистрационных книгах, лежащих на мраморных конторках. Он мог льстить себе, что внёс свою скромную лепту от имени бдительной общественности, которая является гордостью демократического строя, в отказ американцев от попыток путешествовать нелегально. С тех пор он заметно поднялся выше в этой области. Он был одним из самых успешных молодых интервьюеров Бостонской прессы. Особенно удавались ему описания женщин. В свои короткие заметки он уместил немало знаменитых женщин своего времени – хотя некоторые из этих прославленных дам были очень объёмны. Ходили слухи, что он коварно подкарауливает примадонн и актрис в гостиницах по утрам после их прибытия или иногда поздно вечером, пока их багаж поднимают в номер. Ему было всего двадцать восемь лет, и, несмотря на убелённую сединами голову, он был, несомненно, современным молодым человеком. Он старался не упускать ни одной удачной возможности. Миссия человечества на земле виделась ему в бесконечной эволюции телеграфа. Многие вещи казались ему одинаковыми – у него отсутствовало даже малейшее представление о качестве и мере. Его уважение вызывали только всяческие новинки. Он был объектом крайнего восхищения для Селаха Тарранта, который верил, что тот разгадал секрет успеха, и который, когда миссис Таррант заметила (что она делала неоднократно), что мистер Пардон явно интересуется Вереной, заявил, что он один из немногих молодых людей, которому он доверил бы свою дочь. Таррант был уверен, что если Маттиас Пардон захочет жениться на Верене, то непременно постарается добиться для неё славы. И преимущества брака, в котором муж был одновременно журналистом, интервьюером, менеджером, агентом и к тому же распоряжался несколькими местными газетами, который будет писать о ней и помогать ей, были для Верены слишком многочисленны, и слишком очевидны, чтобы на нём настаивать. Маттиас был невысокого мнения о Тарранте, считал его второсортным сторонником устаревших методов. У него сложилось впечатление, что тот сам влюблён в Верену, но эта страсть лишена ревности и отличается похвальным желанием поделиться объектом своей любви с американским народом.

Он некоторое время рассказывал Олив о Маунт Дезерт, о том, что описывал эту компанию в своих письмах. Он отметил, что сейчас корреспонденты очень страдают от необходимости конкурировать с леди-журналистами, поскольку статьи, которые те пишут, газеты публикуют с большим удовольствием. Он полагал, что это приятная новость для неё – ведь как он знал, она очень заинтересована в том, чтобы у женщин было больше возможностей. Конечно, они писали замечательные статьи, и мало что можно было утаить от них. Конечно, от природы они более разговорчивы, и такой стиль сейчас в моде. Но вот только они обычно пишут о том, о чём хотят читать женщины. Конечно, он знает, что среди читателей много женщин, но, откровенно говоря, он никогда не обращался к представителям какого-то одного пола и старался писать так, чтобы интересно было всем. Если вы читаете то, что написала леди, вы заранее знаете, что вы там найдёте. Он же сейчас старался сделать так, чтобы читатель даже не представлял себе, что он сейчас узнает, старался сделать так, чтобы вы подпрыгнули от удивления. Мистер Пардон не был тщеславен, во всяком случае не больше, чем полагается человеку, чья молодость и успех идут рука об руку, и вполне естественно, что он не знал, с каким чувством мисс Ченселлор слушала его. Считая её светской дамой, он просто старался беседовать с ней о пустяках, которых она должна от него ожидать. Она решила, что он очень заурядный. О нём говорили, как об очень умном человеке, но здесь явно была какая-то ошибка. По её мнению для Верены не представлял никакой опасности ум, имеющий столь поверхностные суждения о великих событиях. Кроме того, он не был образованным человеком, и она верила или, по меньшей мере, надеялась на то, что образование, которое сейчас получала Верена под её чутким руководством, позволит той понять это самостоятельно. Олив пребывала в постоянном конфликте с легкомысленностью и добродушием суждений своего времени. Многие из них казались ей слабыми до глупости, без намёка на норму и меру, чрезмерно восторженными и заставляющими людей с удовольствием давать себя дурачить. Это поколение казалось ей расслабленным и деморализованным, и, мне кажется, что она считала инъекцию великого женского начала необходимой, чтобы заставить его мыслить и говорить яснее.

– О, какое наслаждение слушать, как вы говорите друг с другом, – сказала ей миссис Таррант. – Вот что я называю настоящей беседой. У нас редко случается что-то интересное, поэтому меня так и тянет присоединиться. Но я не могу выбрать, кого из вас мне слушать. Верена, похоже, прекрасно проводит время с теми джентльменами. Я улавливаю кое-какие обрывки их разговора, но мне сложно понять, о чём они говорят. Возможно, мне следует уделить больше внимания мистеру Бюрраджу. Я не хочу, чтобы он думал, что мы здесь не такие радушные, как нью-йоркцы.

Она решила переместиться поближе к трио в дальнем углу комнаты, поскольку почувствовала (и очень надеялась, что мисс Ченселлор ещё не поняла этого), что Верена изо всех сил старалась убедить хотя бы одного из своих собеседников поговорить с её дорогой подругой, а эти бессовестные молодые люди, взглянув на ту через плечо, умоляли о пощаде, говоря, что пришли вовсе не за этим. Селах вновь фланировал по комнате со своей коллекцией пирогов, и мистер Пардон принялся обсуждать с Олив Верену, говоря, что не может выразить все чувства, которые испытывает в связи с тем интересом, который она проявляет по отношению к девушке. Олив не понимала, почему он должен что-либо говорить или чувствовать по этому поводу, и отвечала односложно. Бедный молодой человек, ничего не подозревая о грозящей ему опасности, заметил, что он надеется, что она не собирается оказывать на мисс Таррант влияние, которое лишило бы ту возможности получить статус, полагающийся ей по праву. Он считал, что всё и так слишком долго откладывается; он желает видеть её в авангарде, желает видеть её имя на самых огромных афишах, а её портреты во всех витринах. Она гений, в этом нет никаких сомнений, и благодаря этому она поведёт за собой людей. У неё есть шарм, а это очень востребовано сегодня в контексте новых идей. Многие готовы умереть за это. Её необходимо вознести как можно выше, она должна идти прямо к вершине. Назрела необходимость в решительных действиях, и он не понимает, чего же они ещё ждут. Он надеется, что они не дожидаются, когда ей стукнет пятьдесят лет: на поле боя достаточно старух. Он знал, что мисс Ченселлор по достоинству ценит преимущества молодости, – так ему сказала Верена. У её отца дела приходят в упадок, да и зима уже отступает. Мистер Пардон зашёл так далеко, что заявил, что если доктор Таррант не сможет поправить свои дела, то ему самому придётся взять всё в свои руки. В то же время он выразил надежду, что взгляды Олив не позволят ей заставлять мисс Верену откладывать. Также он надеется, что она не сочтёт, будто он слишком сильно на неё давит. Он знает, что о газетчиках ходит дурная слава – будто они слишком часто переходят все границы. Но он лишь выражал беспокойство, так как думал, что те, кто сейчас ближе к Верене, чем он когда-либо надеялся оказаться, недостаточно активны. Он знал, что она появлялась в двух или трёх салонах после того вечера у мисс Бёрдси, и он слышал о замечательной встрече в доме самой мисс Ченселлор, когда многие важные персоны были приглашены для знакомства с Вереной. Он имел ввиду скромный ланч, организованный Олив, где Верена беседовала с дюжиной матрон и старых дев, отобранных хозяйкой дома после бесконечных колебаний и духовных терзаний. Репортаж о событии, предположительно принадлежавший перу молодого Маттиаса, который, естественно, там не присутствовал, появился в вечерней газете с впечатляющей оперативностью. Всё, конечно, и так идёт неплохо, но он хотел бы чего-то большего, настолько значительного, чтобы никто не смог пройти мимо, даже если бы захотел. Затем, слегка понизив голос, он пояснил, что имеет в виду: лекция в Мьюзик Холле, по пятьдесят центов за билет, без её отца, без подготовки, не откладывая на потом. Он ещё больше понизил голос и поведал мисс Ченселлор свою сокровеннейшую мысль, предварительно убедившись, что Селах всё ещё отсутствует, а миссис Таррант допрашивает мистера Бюрраджа о том, где он успел побывать в Бостоне. На самом деле, мисс Верена и сама хотела избавиться от своего отца. Ей не хотелось больше, чтобы он совершал пасы вокруг неё, как он обычно это делал, перед тем как она начинала говорить. Это отнюдь не добавляло действу привлекательности. Мистер Пардон выразил уверенность, что мисс Ченселлор согласна с ним в этом вопросе, и со стороны Олив потребовалось огромное усилие (настолько ей не хотелось быть заодно с мистером Пардоном), чтобы признаться самой себе, что она действительно согласна. Она спросила его, довольно-таки холодно, – он больше не смущал её, – действительно ли он так заинтересован в улучшении положения женщин. Вопрос, похоже, поразил молодого человека, как резкий и не относящийся к делу. Этот вопрос обрушился на него с высот, на которых он не был готов вести беседу. Он привык действовать быстро, но на какое-то мгновение замешкался, прежде чем ответить:

– О, нет ничего такого, чего я бы не сделал для женщин. Только дайте мне шанс, и вы сами увидите.

Олив помолчала.

– Я имею в виду, – ваша симпатия распространяется на весь женский пол или только на мисс Таррант?

– Что ж, симпатия есть симпатия – и этим всё сказано. Она распространяется на мисс Верену и на всех остальных, – кроме леди-корреспондентов, – добавил молодой человек шутливо, и тут же понял, что чувство юмора у подруги Верены отсутствует. Не лучшей идеей с его стороны было продолжить: – она распространяется даже на вас, мисс Ченселлор!

Олив вскочила на ноги, колеблясь. Она хотела уйти, но для неё было невыносимо оставить Верену на забаву этим отвратительным молодым людям, которые и так вовсю развлекались. У неё также было странное чувство, что подруга последние полчаса игнорировала её, не интересовалась ею, выстроила стену между ними – стену из широких мужских спин, грубоватых смешков и насмешливых взглядов, бросаемых через всю комнату на Олив, которые должны были скорее отвратить её от того, что там происходило, нежели пригласить принять в этом участие. Если бы Верена узнала, что мисс Ченселлор становится не по себе, когда балом правят смешливые молодые люди, это нисколько не удивило бы её. Но бедная девушка могла догадываться, что видеть, как её неприспособленность к такому обществу принимается как должное, было едва ли более приемлемым для Олив, чем необходимость в этом обществе вращаться. Худшие опасения последней тут же подтвердились, когда миссис Таррант прокричала ей, что она не должна уходить, так как мистер Бюррадж и мистер Грэйси пытаются убедить Верену продемонстрировать им искусство импровизированной речи, и она уверена, что её дочь непременно согласится, если мисс Ченселлор уговорит её собраться. Мисс Ченселлор может повлиять на неё больше, чем кто-либо другой. Но мистер Грэйси и мистер Бюррадж так взволновали её, что она боится, что эта попытка будет крайне неудачной. Все встали со своих мест и Верена подошла к Олив, протянув к ней руки и её ясное лицо не выражало ничего похожего на угрызения совести.

– Я знаю, что вы хотели бы, чтобы я говорила как можно чаще – я постараюсь сказать что-нибудь, если вы этого хотите. Но я боюсь, что здесь слишком мало людей. Я не знаю, как общаться с маленькой аудиторией.

– Жаль, что мы не привели с собой никого из своих друзей – они бы с удовольствием пришли, если бы у них была такая возможность, – сказал мистер Бюррадж. – Во всем Университете нет большего наслаждения, чем слышать вас, и нет более благодарной аудитории, чем мужчины из Гарварда. Нас всего двое – Грэйси и я, но Грэйси сам себе хозяин, и я думаю, скажет обо мне то же самое, – молодой человек произнёс эти слова свободно и легко, посмеиваясь над Вереной и даже немного над Олив, как человек, которого все считают мастером умелых подначек.

– Мистер Бюррадж слушает даже лучше, чем говорит, – заявил его компаньон. – У нас выработана привычка быть внимательными на лекциях, знаете ли. Ваша лекция станет настоящим удовольствием для нас. Мы просто погрязли в равнодушии и предрассудках.

– Ах, мои предрассудки, – продолжил мистер Бюррадж. – Если бы вы только могли их видеть. Уверяю вас, они просто ужасающи!

– Дайте им палец – они всю руку откусят! – воскликнул Маттиас Пардон. – Если вы искали возможности завоевать Гарвардский колледж, то вот ваш шанс. Эти джентльмены разнесут весть о вас всем. Это станет началом начал.

– Я не знаю, понравится ли это вам, – проговорила Верена, всё ещё глядя в глаза Олив.

– Я уверена, мисс Ченселлор всё здесь нравится, – с достоинством заметила миссис Таррант.

Селах вновь возник из ниоткуда в этот момент. Его высокая одухотворённая фигура появилась в обрамлении дверного проёма.

– Может быть, я сумею вдохновить тебя? – вопросил он бодро, оглядывая комнату.

– Хотите, я сделаю это сама,– нежно сказала Верена, обращаясь к подруге. – Это хорошая возможность попробовать обойтись без помощи отца.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься обойтись своими силами? – испуганно воскликнула миссис Таррант.

– Ах, я умоляю вас, продемонстрируйте нам всё, – не удаляйте ничего из вашей программы! – послышалась мольба мистера Бюрраджа.

– Я всего лишь хочу подбодрить её, – сказал Селах, отстаивая свою позицию. – Я тут же удалюсь, если ничего не выйдет. Я вовсе не хочу привлекать внимание к моим скромным способностям, – последнее заявление, кажется, было обращено к мисс Ченселлор.

– Что ж, гораздо более вдохновляюще получится, если вы не будете к ней прикасаться, – сказал ему Маттиас Пардон. – Как будто на неё снизойдёт то, что… в общем, то, что на неё обычно нисходит.

– О, мы никогда не утверждали ничего подобного, – пробормотала миссис Таррант.

Эта маленькая дискуссия заставила кровь прилить к лицу Олив. Она чувствовала, что все присутствующие смотрят на неё – и прежде всего Верена, – что это её шанс укрепить свою власть над девушкой. Это было очень волнующе. К тому же, ей не нравилось, независимо от причин, быть в центре внимания. Но всё сказанное окружающими было глупо и пошло. Само это место дышало нездоровой атмосферой, от которой она хотела спасти Верену. Они считали её забавой, живым развлечением, и эти двое мужчин из Колледжа бессовестно потешались над ней. Это не то, для чего она предназначена, и Олив спасёт её. Верена так простодушна, что даже не замечает всего этого. Она единственный чистый дух в этой ужасной компании.

– Я хочу, чтобы вы выступали перед аудиторией, которая этого заслуживает – чтобы убеждать людей серьёзных и искренних, – даже сама Олив слышала, как дрожит её голос, когда она произносит это. – Ваша миссия не в том, чтобы служить развлечением для отдельных людей, но в том, чтобы тронуть сердца масс, и даже наций.

– Дорогая мадам, я уверен, мисс Таррант тронет моё сердце! – галантно заметил мистер Бюррадж.

– Ох, не знаю, справедливо ли так говорить об этих молодых людях, – со вздохом сказала миссис Таррант.

Верена на мгновение отвлеклась от своей подруги и ответила мистеру Бюрраджу с улыбкой:

– Я не верю, что у вас есть сердце, а если оно и есть, то меня это не волнует!

– Вы даже не представляете, как сильно ваши слова заставляют меня желать услышать вашу речь.

– Поступайте, как вам будет угодно, моя дорогая, – еле слышно проговорила Олив. – Мой экипаж, должно быть, уже здесь, – я в любом случае должна покинуть вас.

– Я вижу, что вы не хотите этого, – удивлённо сказала Верена. – Вы бы остались, если бы хотели, чтобы я говорила, разве не так?

– Я не знаю, что я должна делать. Пойдёмте! – сказала Олив почти сердито.

– Что ж, они уйдут от вас, так и не став лучше, чем пришли, – сказал Маттиас Пардон.

– Я думаю, вам лучше зайти в другой раз, – спокойно предложил Селах, хотя Олив почувствовала, что это неспроста.

Мистер Грэйси предпринял отчаянную попытку протестовать:

– Взгляните на нас, мисс Таррант. Разве вы не хотите спасти Гарвардский Колледж? – спросил он, притворно нахмурившись.

– Я не знала, что Гарвардский Колледж – это вы! – шутливо ответила Верена.

– Боюсь, вы сильно разочарованы, если ожидали сегодня узнать больше о наших убеждениях, – сказала миссис Таррант с оттенком беспомощного сочувствия, обращаясь к мистеру Грэйси.

– Что ж, доброй ночи, мисс Ченселлор, – продолжила она. – Надеюсь, вы достаточно тепло одеты. Я полагаю, вы согласитесь, что мы достаточно делаем для продвижения наших идей. И большинство людей вовсе не против них. Там небольшая дырка в террасе, доктор Таррант всё никак не запомнит, что надо попросить кого-нибудь заделать её. Боюсь, вы думаете, что мы слишком увлечены всеми этими новыми надеждами. Что ж, мы были очень рады видеть вас в нашем доме. Это пробудило во мне аппетит к общению с людьми. О, у вас колёсный экипаж? Я сама терпеть не могу сани, меня в них укачивает.

Таков был ответ хозяйки на весьма формальные слова прощания мисс Ченселлор, которое та произнесла, пока три леди шли вместе к выходу из дома. Олив удалилась из гостиной быстро, ничего не различая перед собой и не удостоив прощанием никого из присутствующих. В спокойном состоянии она была очень вежлива, но будучи взволнованной, вечно допускала досадные промахи, мысли о которых после долго мучили её по ночам. Иногда они пробуждали в ней угрызения совести, иногда чувство торжества. Сейчас же она чувствовала, что ей явно не хватило хладнокровия. Таррант хотел проводить её по ступеням, ведущим из дворика, к её экипажу. Он напомнил ей, что доски террасы в буквальном смысле находятся в крайне шатком положении. Но она попросила его не беспокоиться и практически втолкнула обратно в дом. Она вывела Верену в тёмную прохладу ночи, закрыв за ней дверь. Над ними раскинулось великолепное небо, иссиня-чёрное с серебром – сияющая сокровищница зимы, в котором звёзды были подобны мириадам льдинок. Воздух был тих и свеж, и мелькающий снег казался пугающим. Теперь Олив точно знала, какую клятву она хочет потребовать у Верены. Но было слишком холодно, и она не могла задержать её здесь надолго. Тем временем в гостиной, Миссис Таррант заметила, что, похоже, будто мисс Ченселлор не доверяет Верену её собственным родителям. И Селах доверительно добавил, что его дочь будет очень рада выступить перед всем Гарвардским Колледжем, если её пригласят. Мистер Бюррадж и мистер Грэйси тут же ответили, что пригласят её от имени Университета. И Маттиас Пардон подумал (и заявил) с ликованием, что ничего подобного доселе не бывало. Но тут же добавил, что будет нелегко уговорить на это мисс Ченселлор, тем самым выразив общее мнение собравшихся.

– Я вижу, что вы отчего-то сердиты, – сказала Верена Олив, пока они стояли под звёздным небом. – Я надеюсь, что причина не во мне. Я что-то не то сделала?

– Я не сердита – я встревожена. Я так боюсь потерять вас. Верена, не губите меня, только не губите меня! – Олив говорила тихо и страстно.

– Погубить вас? Вы боитесь, что я провалюсь?

– Вы не можете, конечно, вы не можете провалиться. Ваша звезда ведёт вас. Но не слушайте их.

– Кого вы имеете в виду, Олив? Моих родителей?

– О, нет, не ваших родителей, – холодно ответила мисс Ченселлор. Она помолчала и продолжила: – мне нет дела до ваших родителей. Я уже говорила вам прежде. Хотя теперь я познакомилась с ними, – как они хотели, и как хотели вы, несмотря на то, что я этого не желала – мне нет до них никакого дела. Я скажу это ещё раз, Верена. Будет нечестно, если я заставлю вас думать, что они мне не безразличны.

– Но почему, Олив Ченселлор! – прошептала Верена, как будто пытаясь, несмотря на досаду, которую вызвало у неё это заявление, отдать должное беспристрастности подруги.

– Да, я непреклонна. Возможно, даже жестока. Но мы должны быть непреклонны, если хотим победить. Не слушайте молодых мужчин, когда они пытаются обмануть и запутать вас. Им нет до вас дела. Им нет дела до всех нас. Их заботит только собственное удовольствие, которое, по их мнению, полагается им по праву сильнейшего. Сильнейшего ли? Сомневаюсь.

– Некоторым из них мы очень небезразличны. Мне кажется, что небезразличны, – сказала Верена с улыбкой, которая в темноте казалась слабой.

– Да, если вы готовы бросить всё. Я уже спрашивала вас прежде – вы готовы бросить всё?

– Вы хотите сказать, бросить вас?

– Нет, всех наших несчастных сестёр, все наши надежды и цели, – всё, что для нас свято и ради чего мы живём!

– О, они вовсе не хотят этого, Олив, – Верена улыбнулась уже явно и добавила: – Они не хотят столь многого!

– Что ж, тогда идите и произнесите речь перед ними, – и спойте им, и спляшите заодно!

– Олив, вы жестоки!

– Да, это так. Но пообещайте мне одну вещь, и я стану нежнее, чем вы можете представить!