Бунтарь ее величества

– Где они – в съезжей?

– Именно там.

Ничего более не говоря, граф направился в съезжую избу, где имелся застенок с дыбой. Еще войдя в сени, он услышал раздавшийся из застенка стон. А войдя внутрь, увидел и картину пытки. Пугачев висел на дыбе и глухо стонал. Возле него стоял палач со щипцами в руках, в горне горел огонь, на котором палач мог раскалить свой инструмент. А за столом в углу сидели двое: сам Потемкин и секретарь, записывавший показания пытаемого.

– А, вот и Петр Иванович! – приветствовал Панина начальник секретных комиссий. – Запоздал ты, Петр Иванович, я вот решил без тебя начать. Дело государственное, безотлагательное, так что медлить нельзя. А это кто с тобой?

– Это? – сказал Панин, покосившись на француза. – Это офицер, мой помощник. И между прочим, человек, вхожий к государыне. Значит, ты, Павел Сергеич, решил пренебречь моим запретом, причем дважды. Я не велел допрос без меня начинать – и пытку применять тоже запретил.

– Тебе, Петр Иванович, конечно, от государыни большая власть дана над всем краем, – ответил на это Потемкин. – Однако и у меня кое-какая власть имеется. И соображения о пользе государственной тоже есть. Вот почему решился я твой запрет нарушить.

Де Ружен думал, что Панин, видя такую дерзость со стороны подчиненного чиновника, вспылит и начнется склока. Однако тот сдержал гнев. Он прошел к дыбе и тихо приказал палачу:

– Ну-ка, опусти его на пол.

Это было сказано тихо, но таким непререкаемым тоном, что «мастер заплечных дел» не посмел ослушаться. Он закрутил ворот, лязгнули цепи, и бунтовщик опустился на пол. Ноги его не держали, и он рухнул, оставшись лежать у ног палача.

– Посади его на скамью! – велел Панин.

Палач выполнил и этот приказ и посадил Пугачева, прислонив его к стене.

– Дай ему воды!

Арестованный сделал несколько глотков, вода текла по его лицу, по шее. Глаза открылись, он обвел взглядом камеру.

– Ну, казак, узнаешь ли ты меня? – спросил Панин, наклоняясь к арестованному.

Пугачев взглянул на стоявшего перед ним человека, глаза его, вначале мутные, прояснились, взгляд стал осмысленным. Он выпрямился на лавке, сделал попытку встать, но ноги не слушались. Тогда он, все еще сидя, прохрипел:

– Узнаю, ваше превосходительство, господин генерал! Служил… служил под началом вашей милости…

– Хорошо, отдыхай, – разрешил Панин. И, обращаясь к стоявшему в дверях конвою, распорядился: – Отведите его, где он содержится. – После этого повернулся к начальнику секретных комиссий и спокойно спросил: – И много ль ты узнал, нарушив мой запрет? Что мятежник показал под пыткой?

– Многое показал, – с важностью ответил Потемкин. – Заявил, что возмущение свое замыслил давно, еще когда в войске служил и в боях с турками участвовал. И в том ему содействовали раскольники, имена коих он назвал. Вот, смотри. – И генерал-майор протянул Панину кипу исписанных листов.

Однако граф не спешил их брать. Он внимательно глянул на своего напарника по следствию:

– А скажи мне, Павел Сергеич, каким же образом раскольники оказались в войске? И что они там делали?

– Что они делали, то мне неинтересно, – сказал Потемкин. – Мне имена важны. Раскольники эти сейчас обитают на Яике и на Узене. Вот мы пошлем туда арестную команду и всех их арестуем. Как начнем их железом жечь, они нам те показания мятежника подтвердят.

– Может, и подтвердят, – кивнул Панин. – А может, и нет – люди они крепкие. Но в любом случае веры тем словам не будет. Под мукой чего только человек не покажет! И все будет вранье! Как и то, что тебе Пугачев сейчас показал.

– Почему ж ты полагаешь, Петр Иваныч, что это все вранье? – спросил Потемкин.

– Почему? Да вот почему: потому что войсками у Бендер командовал я! – вскричал Панин, более не сдерживая свой гнев. – И никаких раскольников в моих войсках не было! И близко тоже не было! Да и не потерпел бы я никаких посторонних при войске! И вахмистр Емельян Пугачев там служил храбро! А что он под пыткой показал… Так завтра жги его сильней, он тебе, пожалуй, покажет, что ему сам турецкий султан тот злой умысел передал! – Он прошелся взад-вперед по избе и, немного успокоившись, произнес: – Завтра заново все будем расспрашивать. Уже без дыбы и щипцов.

…На другой день начались допросы, которые продолжались три дня. На них арестованный подробно рассказал, как был арестован в первый раз, как бежал, как потом пробрался в Польшу, а оттуда на Яик. Потемкин несколько раз спрашивал его о том, кто внушил ему замысел взять имя покойного императора Петра и не был ли это кто-то из знатных людей. И каждый раз Пугачев отвечал одно и то же: что мысль о мятеже возникла у него уже на Яике, под влиянием рассказов казаков об их прошлых возмущениях. Так же твердо он говорил о том, что никакие знатные люди ему не помогали.

Все три дня, пока шли допросы, в углу камеры сидел молодой художник Жан Полье с мольбертом. Он сделал несколько рисунков карандашом, запечатлев облик арестованного, и набросок маслом. А один раз в камеру вошел и второй француз, де Ружен. Он с интересом взглянул на «казацкого императора». Тот, в свою очередь, вгляделся в пришедшего, и его лицо выразило удивление. Это не укрылось от взгляда генерал-майора Потемкина.

– Что такое? – спросил он. – Что ты так смотришь на этого человека, вор? Ты раньше его видел?

– Нет, ваше благородие, откуда? – ответил Пугачев. – То, видать, птица высокого полета. А наш брат летает низенько, но быстро. Он не из нашей стаи.

– Ну то-то же, – кивнул Потемкин. – Хорошо, отвечай дальше. Ты показывал, что после начала осады Оренбурга твоя орда имела ставку в селении Берды…

Допрос продолжался.

Часть вторая

Вояж

Глава 1

2 января 1787 года в столице Российской империи городе Санкт-Петербурге царило необычайное оживление. К Зимнему дворцу вереницей подъезжали кареты и крытые возки, один роскошнее другого. Все они были устланы коврами и медвежьими шкурами, возницы щеголяли в нарядных тулупах, подпоясанных золотыми и алыми кушаками.

Уже вся площадь перед дворцом была запружена повозками, а со стороны Адмиралтейства подъезжали все новые. Толпившийся на площади народ, кто знал арифметику, пробовал их сосчитать, но ни одному не удалось: доходили до сотни, а потом сбивались.

– Да их вовсе не счесть! – раздавались восхищенные голоса. – Сотни две, наверно, будет! А какие сани все знатные, кучера какие важные!

Из дворца выносили и укладывали в повозки различную утварь: сундуки с одеждой и обувью, тулупы, корзины с дорогой царской посудой, провизией, винами. Слуги суетились вокруг экипажей, сновали из дворца к поезду и обратно, словно муравьи вокруг своего муравейника.

Собравшийся народ дивился на происходящее и высказывал предположения. Одни говорили, что это государыня отправляет своего верного слугу светлейшего князя Потемкина воевать турецкие земли до самой Индии и далее, до Китая. Другие, более знающие, указывали, что тут не Потемкин, что светлейшего князя в Петербурге и вовсе нет, что тут, верно, сама государыня в дорогу собралась. В качестве доказательства указывали на самую большую карету, стоявшую прямо перед парадными дверями дворца. Карета эта внушала изумление как своими размерами (она вмещала до двенадцати пассажиров и походила на небольшой дом на колесах), так и роскошью убранства – вся она сверкала золотом. Везти этот чудо-экипаж должны были 40 лошадей, запряженных попарно.

– Это беспременно государыни-императрицы карета, – уверенно говорил один купец почтенного вида. – В эфтой самой карете она о прошлый год в Москву ездила, а допрежь того – в Вильну.

Конец досужим разговорам положил отставной солдат, водивший знакомство с кухаркой с дворцовой кухни. Он и возвестил народу верную новость о происходящем. Оказалось, что карета перед дворцом точно должна везти государыню, но не в Москву, а в далекую страну Крым. Тот Крым, как слышно, находится далеко за краем земли, и живут там одни татары и прочие нехристианские народы, и всяких чудес там много.

Сведения, полученные от дворцовой кухарки, были недалеки от истины. Действительно поезд, так поразивший жителей столицы, должен был везти императрицу Екатерину Алексеевну в длительный вояж по вновь присоединенным к России землям. Предполагалось посетить, во-первых, Малороссию с древним Киевом, затем Новороссию, с только что основанными новыми городами Екатеринослав и Херсон, и наконец – Крым. Поездка предполагалась небывалая по своему размаху: в ней должно было принять участие свыше трех тысяч человек. В их числе был император австрийский Иосиф II, три иноземных посла – немецкий граф Кобенцель, английский Фитцгерберт и французский граф Сегюр – и множество вельмож, в числе которых был принц де Линь.

Наконец, уже к середине дня, приготовления были закончены. Екатерина вышла из дворца, приветствуемая подданными, и села в свою карету – ту самую, в которую были запряжены 40 лошадей. Вместе с ее величеством в карету, по ее приглашению, сели фрейлины Анна Протасова и Варвара Пассек, а также некий иноземный гость, решительно никому из приближенных императрицы не известный. Первые возки тронулись по Невскому проспекту, свернули затем на Садовую, а потом на царскосельскую дорогу. Вскоре вслед за первыми экипажами пустилась в путь и величественная карета, в которой ехала императрица. А затем уже тронулись и остальные кареты, возки и брички. Передние уже давно скрылись из виду, а последние все еще не тронулись от дворца. И это было немудрено – ведь всего вместе с императрицей в путешествие отправились три тысячи человек!

Особую часть императорского каравана составляли возки с иностранными гостями. Выше уже упоминались послы Англии, Франции, Священной Римской империи. Но были иностранцы и помимо них. Один возок занимали гости совсем уж экзотические. Это были путешественники, прибывшие из далекой Америки, из только что возникшего нового государства под названием Северо-Американские Штаты. Гостей было трое: крупный землевладелец и сенатор Колин Корнер, инженер и банкир Джордж Френдли и художник Джон Польюш. Иностранцы эти появились в Петербурге недавно, в конце прошлого года. Представили грамоты от американского конгресса, а на словах сообщили, что прибыли для изучения жизни в далекой России. Это изучение иностранным гостям должно было облегчить то обстоятельство, что все трое недурно изъяснялись по-русски. Как объяснили сами американцы, так произошло потому, что их предки были русские старообрядцы, выехавшие за пределы отечества еще при императоре Петре Алексеевиче. Императрица, которая любила все экзотическое, немедля пригласила заокеанских гостей принять участие в намечаемом вояже в загадочную Тавриду. Была еще одна причина, по которой она, пожалуй, даже обрадовалась появлению посланников из дикой Северной Америки. Этой причиной была болезненная реакция английского посланника сэра Алена Фитцгерберта, та гримаса, с которой он встретил сообщение о появлении гостей из Америки. Гримаса англичанина была вполне понятна: Великобритания только что с позором проиграла войну плохо обученным и кое-как вооруженным фермерам и рыболовам, составлявшим основное население американских колоний, и вынуждена была примириться с потерей заокеанских владений, так что всякое напоминание о том позоре было англичанам крайне неприятно. А Екатерина, внешне того не показывая, в душе потешалась над послом его величества короля Георга III. Она давно тяготилась своей зависимостью от английского двора. Эта зависимость была связана с тем, что Екатерина непрерывно, еще до прихода к власти, получала от английских послов большие суммы. Только от посла Уильямса 94 тысячи рублей золотом получила и вынуждена была выдать о том долговые расписки. И потом еще брала деньги. Властолюбивой Екатерине эта зависимость была крайне тягостна, и она была рада, что англичане получат афронт. Поэтому не просто включила заокеанских гостей в состав своего поезда, но и пригласила одного из американцев, а именно инженера Джорджа Френдли, в свою карету. Английского посла не пригласила, а американца пригласила. Именно он сейчас сидел на мягких подушках рядом с императрицей.

Инженер ей очень понравился: высокий, симпатичный, взгляд имеет прямой, открытый. Настоящий мужчина! Екатерина всегда ценила таких. Редко бывает, чтобы в мужчине сочетались такие качества, как красота, ум и характер. Что-то одно обязательно выпадает из набора. Она много об этом думала и кое-что из этих раздумий доверила бумаге – написала об этом в своих «Записках», вставила в сочиняемые пьесы.

Ей к этому времени исполнилось уже 57 лет. Возраст немалый, что и говорить! И он, к сожалению, оставил свои следы на ее теле: императрица в последние годы заметно располнела, на лице, несмотря на усилия гримеров, все заметней проступали морщины. У большинства женщин в таком возрасте все женское обычно угасает. Да что там у большинства – у всех угасает. Но урожденная принцесса София Августа Ангальт-Цербстская, ставшая в 1762 году русской императрицей Екатериной, была устроена иначе, не так, как все. Гормоны в ней продолжали бурлить, и она по-прежнему испытывала неодолимую тягу к мужчинам. Особенно к мужчинам статным и красивым. Причем надо заметить, что тяга эта была не чисто телесной, отнюдь. Напрасно недоброжелатели приписывали Екатерине чисто животную страсть и распространяли о ней отвратительные слухи. Она не могла разделить ложе с любовником, будь он хоть раскрасавцем, если не испытывала к нему сердечной склонности, хотя бы небольшой.

В данное время любовником императрицы являлся юный Александр Дмитриев-Мамонов, адъютант Потемкина и его дальний родственник. Однако в их отношениях уже наметились признаки охлаждения. Поэтому Екатерина глядела на заморского гостя с особенным интересом. Это было бы так необычно – сделать своим фаворитом, хотя бы на время, человека из далекой, дикой страны!

– Вы, господин Френдли, обязательно должны мне рассказать о ваших краях, – сказала императрица, как только они сели в карету. – Я слышала ужасные истории! Там полно дикарей, которые сдирают с людей кожу. Как же вы там живете? Но прежде чем вы начнете рассказывать, давайте условимся, как мне вас называть. «Господин Френдли» – это неудобно, а ваше имя я никак не могу выговорить.

– Согласен, ваше величество, такое обращение слишком официально, – ответил американец. – Мое имя Джордж звучит по-русски как Георгий или же Игорь. Можете называть меня так.

– Отлично, я буду звать вас Жорж. Ну, Жорж, давайте, расскажите мне об этих ваших индейцах!

– Вы ведь видели индейцев, господин Френдли? – добавила и свой вопрос фрейлина Екатерины, красавица Варвара Пассек.

– Да, я видел их неоднократно, сударыня, – учтиво поклонился молодой девушке инженер. – Нельзя жить в Америке и не увидеть ее коренных обитателей. Извольте, я расскажу вам, ваше величество, и вашим спутницам о том, чему сам был свидетелем.

И красавец Жорж Френдли стал рассказывать об индейцах, о том, какие они замечательные охотники, об их умении подкрадываться к логову зверя – а равно и к поселкам белых поселенцев, – а также о схватках с дикарями, в которых он участвовал. То и дело в его рассказе мелькали такие экзотические слова, как «томагавки», «мокасины», «скальпы», «апачи» и «сиу». Упомянул он и своего друга, некоего Фенимора Купера – по словам Жоржа Френдли, это был крупный специалист по индейцам. Поведав об обычаях краснокожих, инженер перешел к истории их нападений на колонистов. Он рассказывал о том, как отряды поселенцев постепенно продвигались в глубь континента и как индейцы нападали на караваны и беспощадно истребляли всех, кто там находился. Описал стада бизонов, пасшихся на необозримых просторах прерий, и многое другое.

Инженер оказался превосходным рассказчиком. Его царственная слушательница, равно как и ее спутницы, за рассказом не заметили, как и где они проезжали, как проходило время. Никакие неровности дороги им не мешали, карета шла плавно. Впрочем, никаких неровностей и не могло быть – еще осенью, когда стало известно и готовящейся экспедиции на юг и был намечен маршрут, губернаторы бросили все силы на приведение в порядок дорог по пути следования царского каравана.

За рассказом Екатерина и ее фрейлины и не заметили, как стемнело. Опомнились они лишь тогда, когда по сторонам замелькали огни и показались какие-то постройки.

– Ах, да ведь это уже Луга! – воскликнула императрица, выглянув в окно. – Выходит, мы проехали свыше 150 верст и даже не заметили этого! Это все вы, Жорж, с вашими рассказами! – сказала она, повернувшись к американцу, и притворно нахмурилась. Но, заметив растерянность на красивом лице заокеанского инженера, тут же рассмеялась и заявила: – Впрочем, я на вас нисколько не сержусь. Наоборот, я вам весьма признательна, поскольку вы избавили меня от дорожной скуки.

– Я тоже весьма признателен вашему величеству, – сказал инженер. – Вы – прекрасная слушательница. Но я намерен в ходе этой поездки не только рассказывать, но и слушать. Даже слушать более, чем говорить. И я надеюсь, что ваше величество расскажет о том, что меня интересует.

– Что же интересует гостя из страны индейцев?

– Говорят, что Россия при вашем правлении достигла поразительных успехов. И мы, американцы, хотели бы узнать, как вам это удалось. Получить своего рода уроки управления.

– Что ж, желание похвальное, – сказала Екатерина. Видно было, что слова заокеанского гостя пришлись ей по сердцу. – Я дам вам такие уроки.

«А может… может, и ты мне дашь кое-какие уроки, милый юноша, – подумала она про себя. – Не сейчас, конечно. Позже. Может, в Крыму, а может, на обратном пути».

– А еще хотелось бы знать, – продолжал Жорж Френдли, – как вам, ваше величество, удается справляться с врагами, которые неизбежно случаются у всякой власти. Вот вы затеяли столь долгое путешествие, во время которого ваша жизнь может подвергаться опасности. И как вижу, ничего не боитесь?

– Мне нечего бояться, – величественно ответила Екатерина. – Моя лучшая защита – любовь моих подданных.

Тут карета остановилась, и в дверь почтительно просунулся адъютант императрицы граф Салтыков.

– Ваше величество, мы прибыли в Лугу, – сообщил он. – Его превосходительство Яков Александрович Брюс, главнокомандующий в Санкт-Петербурге и Петербургской губернии, прибыл, чтобы вас лично приветствовать. Прикажете допустить?

– Что ж, – сказала она, повернувшись к адъютанту. – Скажи генералу, пусть подойдет.

Глава 2

Тут же дверца кареты распахнулась шире, и перед государыней предстал столичный главнокомандующий генерал Яков Брюс. Это был человек среднего роста, с суровым лицом. Он входил в число чиновников, особо обласканных Екатериной, и сделал стремительную карьеру. В 1784 году произошло небывалое в истории событие: один человек, а именно Брюс, был назначен губернатором сразу двух столиц – Москвы и Санкт-Петербурга. Правда, злые языки поговаривали, что этой своей карьере Брюс обязан не собственным дарованиям, а своей жене Прасковье Брюс, урожденной княжне Румянцевой, которая была любимой фрейлиной императрицы, ее величество называла княжну «Брюсша».

– Рад приветствовать вас, ваше величество! – произнес генерал своим низким, придушенным голосом. – Хорошо ли изволили доехать?

– Прекрасно ехали, никаких не испытывали неудобств, – ответила Екатерина. – Сразу видно, что дороги у тебя, генерал, содержатся хорошо.

– Рад заслужить такую похвалу вашего величества, – произнес генерал. – Не угодно ли проследовать к месту, которое выделено для ночлега вашего величества?

– Отчего же, указывай, – кивнула императрица. – Да садись сюда, ко мне, места у меня довольно.

Брюс сел в карету Екатерины, и они покатили по улицам Луги. Уже совсем стемнело, и вдруг по обеим сторонам улицы вспыхнули факелы, освещая дорогу. Это горели расставленные через равные промежутки смоляные бочки. А когда стали подъезжать ближе к дому, где должна была ночевать Екатерина, на фасадах домов стали зажигаться разноцветные масляные лампы. Чувствовалось, что для жителей Луги прибытие императрицы – большой праздник. Соответственно, и в карете Екатерины тоже царило приподнятое настроение, ее величество изволила много шутить и смеяться.

Карета подъехала к дому князя Белецкого – самому богатому зданию Луги. Когда она остановилась и слуги, открыв дверцу, откинули подножку, вокруг затрещало и заискрилось – это загорелся заранее приготовленный фейерверк.

– Вижу, вижу, Яков, как много ты приготовил для моей встречи, – с улыбкой молвила Екатерина, любившая фейерверки и вообще пышные празднества. – Ты ничего не жалеешь для своей государыни.

Губернатор московский и петербургский изобразил на лице подобие улыбки (вообще, этот суровый человек улыбаться, можно сказать, вовсе не умел). Еще бы ему не пожалеть смолы и масла для императрицы, которая за один лишь прошлый год подарила своему любимцу свыше ста тысяч рублей!

Императрица поправила на плечах соболий паланкин, шагнула на верхнюю ступеньку лесенки и огляделась. Приближенные, ехавшие вместе с императрицей и прибывшие в Лугу несколько раньше, уже выстроились в две шеренги вдоль алой ковровой дорожки, приготовленной для государыни. Они встретили появление императрицы приветственными возгласами. Екатерина в ответ милостиво улыбнулась, шагнула на алый бархат ковра…

…И в тот же миг, откуда ни возьмись, рядом с каретой появились два человека. Оба были одеты примерно так же, как все участники вояжа, – в вышитые золотом кафтаны, дорогие шапки. Только они вовсе не собирались приветствовать императрицу, у них были совсем другие намерения. У одного в руке блеснула сталь кинжала, второй держал пистолет.

Придворные, столпившиеся вокруг кареты, опешили. Гвардейские офицеры, стоявшие рядом с экипажем, тоже не успели отреагировать на появление незнакомцев. Тем более этого не мог сделать генерал Брюс, который еще находился в карете, за спиной Екатерины.

Единственным, кто не растерялся в эту минуту, оказался американский инженер Френдли. Он стоял сразу за спиной Екатерины и поверх ее головы видел все, что происходит снаружи. Едва двое нападавших выскочили из темноты, как инженер, непочтительно оттолкнув стоявшую у него на пути Екатерину, бросился вперед. В первую очередь он кинулся на человека с пистолетом и резко ударил его по руке, державшей оружие. И вовремя – убийца как раз в этот миг нажал курок. Грянул выстрел, пуля задела верх кареты и ушла в небо. Убийца не был обескуражен этой неудачей, его рука метнулась к поясу, где виднелась рукоять второго пистолета.

Однако инженер уже не обращал на него внимания – некогда было. Он развернулся к человеку с кинжалом. Тут вышло потруднее. Нападавший обладал отменной реакцией, хотя инженер несколько раз пытался взять его руку в захват, тот каждый раз ускользал и все норовил поразить острием нежданного защитника императрицы или же как-то исхитриться и ударить саму Екатерину. Но инженер этого не допускал, все время занимая позицию между императрицей и нападавшим. Одновременно он следил за тем, первым, – что он делает. А тот, наконец, вытащил запасной пистолет и взвел курок.

«Плохо дело! – мелькнуло в голове мистера Френдли. – За двумя сразу я не услежу!»

Но это и не потребовалось. Гвардейские офицеры, окружавшие карету, наконец сообразили, что происходит, и вмешались в ход схватки. Один из них выхватил саблю и рубанул по руке человека с пистолетом. Сабля у гвардейца была наточена отменно: рука отлетела, словно отрезанная бритвой. И в тот же миг из толпы выскочил бледный, очень красивый офицер со шпагой: одним движением он пронзил убийцу, державшего кинжал.

Оба нападавших лежали на снегу. Инженер поспешно наклонился к тому, у которого была отсечена рука.

– Шарф! Дайте кто-нибудь шарф, перевязать! Если остановить кровь, он выживет! – обратился он к окружающим. Кто-то из офицеров действительно потянул с себя пестрый гвардейский шарф. Но тут лежавший проворно перевернулся на бок, левой рукой вытащил откуда-то из одежды пузырек и опрокинул его содержимое себе в рот. Инженер не успел ему помешать. Когда он схватил руку с пузырьком, тот был уже пуст. Лежавший выгнулся дугой, дернулся – и застыл, глаза его остекленели. Он был мертв.

Джордж Френдли шагнул к другому убийце, которого проткнули шпагой. Тот тоже был мертв. Задавать вопросы было некому.

– Вы целы, ваше величество? – обратился красивый молодой человек к императрице, в руке он все еще держал шпагу, с конца которой на снег капала кровь. – Рука убийцы не коснулась вас? О, какое счастье!

– Счастье, что рядом со мной оказался этот молодой человек, – ответила Екатерина.

Инженер про себя отметил, что императрица пережила нападение с завидным хладнокровием. Она не делала никаких попыток упасть в обморок, лицо ее не выразило испуга. Она глядела на происходящее спокойно – так, словно каждый день на нее кидалась пара убийц.

– Да, просто счастье, что мистер Френдли ехал в одной карете со мной, – повторила Екатерина. – Если бы не он, кто-то из злодеев обязательно убил бы меня. Все растерялись, он один не растерялся. И ты, Саша, тоже опоздал, хотя и поспел раньше прочих. Ты и еще вот этот офицер. – Она обернулась к гвардейцу, отрубившему руку первому убийце, и спросила: – Как звать?

– Платон Зубов, ваше величество! – ответил офицер, вытягиваясь перед государыней.

– Молодец, Зубов, хвалю! Люблю храбрецов, особенно расторопных храбрецов. Я тебя обязательно награжу за твою храбрость. А пока… – Она обернулась, ища кого-то взглядом. И нашла губернатора Брюса. – А, Яков, иди-ка сюда. Ты, я вижу, при всех орденах. Сними-ка, любезный, с себя орден Святой Анны, коим я тебя наградила. Давай сюда. Сделаем вот так… – И собственноручно приколола орден к груди гвардейца Зубова. – Так, теперь другой орден давай. Вон тот, Александра Невского. Да не огорчайся – сих наград ты лишаешься лишь на малое время. Все тебе верну, и с лихвой, поскольку не считаю тебя виновным в сем злодействе. Никто сего предвидеть не мог, и ты – менее всех, – успокоила императрица Брюса.

Губернатор снял с груди орден Александра Невского. Екатерина взяла награду, шагнула к инженеру Френдли и прикрепила орден к груди инженера.

– На, носи, хоть ты и не мой подданный, – сказала она. – А после еще награжу, достойно твоему подвигу.

– Но я не совершил никакого подвига! – попробовал отнекиваться заокеанский гость. – Так, немного поборолся с нападавшими…

– Ладно, ладно, вижу, что ты скромен, – отмахнулась Екатерина.

Затем повернулась к придворным, окружившим карету и все еще находившимся в состоянии растерянности, и ясным и твердым голосом сказала:

– Хочу, чтобы вы все запомнили вот что. О сегодняшнем происшествии болтать не надобно. Что видели – забудьте. Узнаю, кто много болтает, – спрошу строго. Кто сии злодеи, допытываться не буду и вам не велю. Злодеев на земле много, всех не сочтешь. Яков, распорядись, чтобы этих убрали да закопали где-нибудь. А теперь пусть меня кто-то проводит к столу. Я видела, что жители Луги хотели устроить в честь моего прибытия праздник. Так давайте его начнем! И пусть ничто более не омрачает этого праздника!

После этих слов Екатерины все зашевелились, словно очнулись от сна. Офицеры кинулись вперед, показывая ей дорогу в парадный зал.

Там уже был накрыт стол на 112 персон. Императрица села во главе стола, рядом, по правую руку, посадила своего фаворита Александра Дмитриева-Мамонова – того самого красивого молодого человека, который расправился с одним из убийц. По другую руку велела сесть инженеру Френдли. Усевшись, она тут же сделала знак слугам, чтобы начали подавать. Спустя минут десять после начала обеда в зал вошел и губернатор Брюс – как видно, он отдал все необходимые распоряжения. С ним вошел и один из знатных заграничных гостей – французский посланник граф Сегюр. После того как они заняли свои места, беседа потекла оживленней. В основном она вращалась вокруг дел в Петербургской губернии, строительства новых мостов и дорог, видов на урожай. Екатерина старалась, с одной стороны, показать перед присутствующими свои знания о состоянии дел в империи, а с другой – продемонстрировать, как она интересуется всеми хозяйственными вопросами. Она словно экзаменовала губернатора Брюса, задавая ему все новые и новые вопросы. И, надо заметить, Яков Александрович не всегда справлялся с таким экзаменом, иногда отвечал невпопад. Впрочем, в главном он, видимо, императрицу удовлетворил. Потому что при очередной перемене блюд Екатерина сказала, обращаясь к нему:

– Ну, вижу я, что ты, Яков Александрович, сильно стараешься о вверенной тебе губернии. А что каких цифр не помнишь и сказать враз не можешь, так то не беда – на то записи есть. Я тебе, генерал, еще одно поручение хочу дать.

– Какое хотите давайте, ваше величество, – прогудел Брюс. – Все исполню!