Бунтарь ее величества

Де Ружен заметил, что за этим разговором Павла с дворецким внимательно наблюдали два человека: Панин и Безбородко. А понаблюдав, переглянулись. Между тем хозяин Летнего дворца вдруг зевнул и произнес:

– Извините, дамы и господа, но что-то сегодня меня в сон потянуло. Я надеюсь, что вы можете продолжить беседу и без меня.

– Нет, ваше высочество, без вас разговор совершенно не клеится, – ответил на это граф Строганов. – Время и правда позднее, мы засиделись, утомили ваше высочество. Пора и честь знать.

Остальные гости тоже встали и начали прощаться. Быстрее всех это сделал шевалье де Ружен: он первым покинул обеденный зал.

Однако, пройдя через анфиладу комнат второго этажа, француз затем повел себя необычно. Оглянувшись по сторонам и определив, что за ним никто не наблюдает, он вдруг резко свернул в сторону и, приоткрыв дверь, скользнул в зал для малых приемов – так называемый Китайский. Этот зал, расписанный в китайском стиле и уставленный дорогими вазами, привезенными с Востока, редко использовался, вот и сейчас он был пуст и темен. Однако француза темнота, как видно, не пугала. Он плотно закрыл дверь, после чего отошел в угол и стал раздеваться. Стянул нарядный камзол, атласные штаны, сбросил туфли, снял парик – и тут обнаружилось, что под верхней одеждой на французском дворянине надето не дорогое белье, а почему-то обтягивающий тело наряд черного цвета, и на ногах у него такие же черные чулки. Но и этой черноты странному французу показалось мало: он извлек из потайного кармана маску, натянул ее на лицо. И теперь полностью слился с темнотой.

В это же самое время внизу, в гардеробной, слуга, приехавший с де Руженом и все время дремавший в углу – щуплый белокурый юноша, – вдруг встрепенулся и, встав, прислушался к звукам, доносившимся со второго этажа. После чего взял с вешалки пелерину хозяина, а из стойки – его трость, вышел из дворца и крикнул карету. Тут же подкатила карета француза. На козлах сидел кучер в ливрее – среднего роста дядька с казацкой, даже разбойничьей внешностью. Слуга вскочил в карету, кучер, ни о чем не спрашивая, тронул вожжи, и карета поехала в сторону Мойки. Правда, отъехала недалеко – лишь за ограду парка выехала и встала. Кучер привязал поводья к дереву, после чего они оба – и кучер, и слуга – вернулись в парк и двинулись в обход дворца.

А в это время наверху, в Китайском зале, таинственный француз, закончивший менять облачение, подошел к одному из зеркал, в которых в зале не было недостатка. Вглядевшись в свое изображение, странный дворянин убедился, что ни одно пятнышко его не выдает, приоткрыл дверь и выскользнул в коридор. Как раз в это время по нему проходили двое слуг. Но человек, одетый в черное, ничуть не растерявшись, вжался в угол, и слуги прошли мимо, не заметив его. Оглядевшись, черный человек двинулся в сторону, где находился кабинет цесаревича.

По дороге он еще дважды встречал людей – и оба раза так же благополучно прятался. Наконец он достиг дверей кабинета. Приложив ухо к дверной щели, лазутчик услышал доносившиеся оттуда звуки нескольких голосов. Он осторожно нажал на ручку, и дверь приоткрылась. Заглянув через щель в зал, определил, что люди в кабинете сидят прямо напротив двери и проскользнуть внутрь незаметно невозможно. А разобрать, о чем именно говорят, не удавалось. Тогда он оглядел коридор – не идет ли кто – и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и минуты, как из кабинета донесся звон оконного стекла, в которое ударил пущенный из парка чьей-то рукой камень. Люди в кабинете вскочили и подошли к окну. Этого лазутчику и надо было: он тут же бесшумно скользнул внутрь и притаился за книжным шкафом. Между тем люди в кабинете, выглянув наружу и никого не заметив, дружно пожали плечами и вернулись в свои кресла.

– Наверное, это мальчишки, дворовые дети, – сказал хозяин кабинета. – Просто шалость, хотя и предерзкая. Надо будет сказать управляющему, чтобы провел дознание и выяснил, кто этот шалун.

– Ладно, оставьте это, ваше высочество, – заметил сидевший рядом с Павлом гость. Это был дипломат Никита Панин. – У нас есть предметы важнее, чем треснувшее стекло.

– Да, Никита Иваныч прав, – согласился еще один участник беседы, статс-секретарь Безбородко. – Решение надо принять сегодня, завтра может быть уже поздно.

– Вашему высочеству надо решиться, – заговорил четвертый участник беседы. Его лицо выступило из тени, и лазутчик, притаившийся за шкафом, наконец узнал его. Это был брат Никиты, генерал-аншеф Петр Иванович Панин. – Да, решиться! Будете ли вы столь же смелы, как ваша мать, осмелитесь ли выступить во главе преданных войск, чтобы вернуть власть, принадлежащую вам по праву, – или так и будете прозябать в забвении?

– Решиться, вы говорите?! – в раздражении воскликнул Павел. Не в силах сидеть на месте, он вскочил и забегал по кабинету. – Поставить все на карту? Рисковать жизнью, чтобы, в случае неудачи, гнусный выскочка Потемкин удавил меня в темнице, как Алексей Орлов удавил моего отца? Или чтобы меня закололи штыками, как несчастного Ивана Антоновича? Этого вы хотите?

– Вы же знаете, ваше высочество, что мы хотим другого, – ответил Петр Панин. Было заметно, что среди троих гостей цесаревича он самый главный. – Мы хотим, чтобы вы заняли место на троне, принадлежащее вам по закону.

– Место, говоришь? Выступить во главе преданных войск? А много ли их, этих преданных?

– Вашей матери, чтобы совершить переворот, много и не потребовалось, – заметил Никита Панин, – хватило одного Преображенского полка.

– Я знаю, можешь не напоминать. Ну, а у вас есть этот полк?

Заговорщики переглянулись.

– Ну, целого полка нет, – после некоторой паузы признался Петр Панин. – Твердо можно ручаться за одну роту «преображенцев» и одну роту «семеновцев» да еще за одну армейскую роту. Кроме того, на стороне вашего высочества имеется целая армия…

– Ну да, конечно! – саркастическим тоном произнес цесаревич. – Его казацкое величество! Армия, которую гонит Михельсон и скоро совсем добьет Суворов! Армия, которая уничтожает дворян и вообще всех людей ученых и благородных! Вы хотите, чтобы мое имя смешали с грязью и кровью?

– Дорога к власти часто лежит через кровь, – заметил на это генерал-аншеф. – Мой брат учил вас событиям историческим, и вы ту истину могли достоверно узнать. Через кровь, а иногда и через грязь.

– Ваше высочество, нам пора от рассуждений перейти к решению, – поддержал Панина Безбородко. – Пока наш замысел не раскрыт и пока восставшие казаки отвлекают войска на восточные рубежи, нам надо воспользоваться моментом. Сейчас или никогда!

– Да, вам надо принять решение, – сказал Никита Панин. – Я тут взял на себя смелость подготовить манифест по случаю вашего вступления на трон. Вот он. Может быть, ваше высочество соизволит посмотреть? – И он протянул Павлу свернутый лист.

Цесаревич развернул его, стал читать. В нескольких местах губы его искривились в усмешке, но он ничего не сказал. Дочитав, Павел вернул манифест дипломату. Помолчал немного, потом медленно произнес:

– Обоснование моих прав на престол изложено хорошо, хотя, мне кажется, можно было сказать и подробней. А вот о моих намерениях ничего не сказано. И ничего не говорится о судьбе моей матери. Как вы с ней намерены поступить?

Заговорщики еще раз переглянулись, и Петр Панин взял на себя смелость ответить:

– Я полагаю, что ваше высочество отличается от императрицы тем, что имеет благородное сердце. Мы не намерены проявлять излишней жестокости. Довольно того, что ваша мать, после удаления ее от престола, будет помещена в одном из городов в глубине России.

– Скажем, в Коломне или Ярославле… – добавил его брат.

– Да, и там она будет пребывать, пока не согласится подписать манифест о полном своем отказе от всяких притязаний на русский престол, – сказал Безбородко. – После чего сможет выехать в родную ей Померанию.

– Что же касается до ваших намерений, до планов действий вас как императора, то это можете один лишь вы изложить, – снова заговорил Никита Панин. – Я не дерзал брать на себя эту важную миссию. Мой манифест – всего лишь план, набросок. Сейчас мы можем дополнить его, придать ему завершенность. Итак, о каких своих мерах как императора вы хотите объявить при вступлении на престол?

Павел пристально посмотрел на своего бывшего воспитателя, на остальных заговорщиков. Потом выпрямился, лицо его приняло торжественное выражение, и он произнес:

– Первое, о чем надобно объявить моим возлюбленным подданным, – я прекращаю раздачу государевых земель и богатств хищникам и бездельникам, что ныне толпятся у трона. А земли, отданные ранее, желаю вернуть! Далее, я сообщу, что строго накажу казнокрадов и мздоимцев, коих развелось ныне видимо-невидимо. На каторгу их, на эшафот, под кнут! Да, и вот о кнуте. Мать моя в своей «Жалованной грамоте» освободила дворян от телесных наказаний. В той мере я вижу умаление моих прав самодержца и поощрение бунтарских настроений. Это она небось у своих французских корреспондентов набралась, у Дидро с Вольтером. Этак скоро они и о парламенте заговорят! Не бывать сему! Все подданные должны быть равны перед государем. Ну, и об укреплении армии надо сказать, а еще об ослаблении чужеземного влияния. Известно же, что моя мать немало денег от английских послов получила. Послы менялись, а выплаты так и производились. И за те выплаты британцы имели и имеют полное подчинение им русской политики. С этим будет покончено! Вот главное, о чем надо сказать, остальное потом, в ходе царствования приложится.

– Так, значит, ваше высочество решились? – с надеждой в голосе спросил Никита Панин. – Вы подпишете манифест? Можно назначать дату выступления?

– Да, я решился! – заявил Павел, глаза его сверкнули. – Как говорят в народе, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Назначайте дату!

– Тогда назначим выступление на послезавтра, 20 июля, – сказал Петр Панин. – Поздравляю вас, господа! Се есть решительный миг, который многое изменит в судьбе нашего Отечества. Сейчас расходимся, чтобы немедля приступить к делу.

– Нет, постойте! – неожиданно раздался в кабинете чей-то голос.

Заговорщики огляделись – кроме них, в комнате никого не было. Не послышалось ли им это требование? Но тут снова прозвучал тот же властный голос:

– Отмените свое решение! Оно пагубно для России!

И вслед за этим от книжного шкафа отделилась черная фигура – черная совершенно, словно сгусток тьмы. Она приблизилась и встала в нескольких шагах от заговорщиков. Все трое гостей цесаревича были людьми бывалыми, участвовали в сражениях, но даже у них волосы на головах зашевелились при виде этого, как им казалось, исчадия ада. А уж цесаревич, будучи человеком еще молодым и к тому же впечатлительным, смертельно побледнел и готов был упасть без чувств.

Генерал-аншеф Петр Панин более других сохранил в себе мужества. Он твердо глянул в прорези маски, сквозь которые на него глядели глаза пришельца, и произнес:

– Кто ты есть: дух тьмы или человек? Назовись! Но знай, что даже есть ты исчадие адское, мы тебя не боимся!

– Боитесь, да еще как боитесь! – ответил пришелец. – Я же вижу. Отвечу так: я – человек. И я – русский. Потому требую, чтобы отменили свое решение о мятеже.

– Почему же мы должны его отменить? – спросил Никита Панин.

– Потому что ничего, кроме вреда, оно стране не принесет, – объяснил ночной гость. – Крови прольете немало, смуту затеять сможете – а более ничего. Нет у вас сил, чтобы сделать Павла императором. Армия вас не поддержит. Для России ваш замысел вреден, а потому оставьте его.

– Ну нет! – вскричал Петр Панин, вскочив с кресла и вынимая шпагу. – Мы не отступим от своего намерения – слишком оно нам дорого. Сколько сил потрачено! А с тобой мы разделаемся. Раз ты человек, значит, с тобой можно сражаться. Сражайся, если можешь! – И он шагнул вперед, нацелив шпагу в грудь ночного гостя.

Но тут от окна раздался новый голос, более низкий:

– Убери, граф, шпажонку, а то хуже будет!

Все обернулись к окну. Оказалось, что оно открыто настежь, а в кабинете присутствуют еще два незваных гостя. Один был невысокого роста, одет в кучерскую ливрею, а в руках, как и подобает кучеру, держал длинный кнут, которым угрожающе помахивал. Его спутник – белокурый юноша – был вооружен гораздо лучше и имел в руках два пистолета.

– Плохого, господа заговорщики, мы против вас не умышляем, – произнес «кучер». – Но и своевольничать не дадим. Если вы ваших замыслов не оставите, мы сей же час дадим о том знать известному вам Степану Шешковскому, а также его сиятельству князю Потемкину. И ваше выступление закончится, еще не начавшись. Тогда не Екатерине Алексеевне придется ехать в Коломну либо Ярославль, а вам самим. Но скорее придется вам отправиться еще дальше, в края сибирские…

– Кто вы такие? – воскликнул Никита Панин. – Вы не похожи на агентов Тайной экспедиции и на людей английского посла тоже. Кто вы и почему мешаете нам осуществить свой замысел?

– Кто мы? – переспросил первый гость, человек в черном. – Считайте нас патриотами России, которые хотят исправить исторический перекос.

– Этот перекос задумали сделать вы, – пояснил юноша с пистолетами. – Мы вначале хотели только за вами понаблюдать. Но когда поняли, что вы настроены поднять мятеж, решили, что пора вмешаться. Через нас действует сама История.

– Как это – «действует История»? – удивился Безбородко. – Не понимаю…

– Вряд ли мы сможем вам это объяснить, – ответил ему «кучер». – Вы уж нам так поверьте, на слово. Ну так что, договорились? Вижу, что договорились. Тогда мы, пожалуй, пойдем.

Ночные гости подошли к окну, один за другим перелезли через подоконник и исчезли. Когда Петр Панин, первым преодолевший оцепенение, подошел к окну и выглянул вниз, он не увидел там никого. Только деревья в парке шумели.

Глава 15

Лето закончилось спокойно. Никаких возмущений в столице или вблизи ее не наблюдалось. Прекратились и слухи о болезни императрицы – словно иссяк источник, питавший эти домыслы. Тогда же в местечке Кючюк-Кайнарджи был подписан мирный договор с Османской империей. Турки уступили России все северное побережье Черного моря и Крым – в придачу.

А тут и окончательная победа над мятежниками подоспела. В конце августа Михельсон и Суворов окончательно разбили войско Пугачева у Черного Яра. Самозванец бежал за Ахтубу, пытаясь пробраться на реку Узень и там затаиться. Однако собственные соратники решили выдать его правительству и таким путем купить себе прощение и жизнь. Они связали Пугачева и выдали его войскам возле Яицкого городка. Уже 17 сентября прибывший на Яик Суворов лично допросил самозванца и повез его в Симбирск.

Надо было определить, кто будет допрашивать главаря мятежников, кто возглавит следствие. В середине сентября граф Петр Панин неожиданно получил повеление императрицы немедленно прибыть к ней в Зимний дворец. Сие известие привело генерал-аншефа Петра Ивановича в смущение. Облачившись в парадный мундир, он зачем-то счел нужным пройти на половину жены. Мария Родионовна, 28-летняя супруга Петра Ивановича (она была значительно моложе своего мужа, которому в то время исполнилось 53 года), занималась с детьми. Петр Иванович нежно обнял всех троих детей – старшую Катю, которой недавно исполнилось шесть лет, маленьких Никиту и Соню, а затем, с еще большей нежностью, обнял жену.

– Да ты, Петр Иванович, никак на войну едешь? – спросила Маша, заметив, что муж чем-то сильно встревожен.

– Нет, с чего ты взяла?

– Прощаешься с нами, словно в битву собрался.

– А, вот ты о чем! – усмехнулся Панин. – Нет, я не на войну. Хотя, впрочем, не знаю. Государыня меня к себе зовет. Может, и такой приказ отдаст, чтобы на турок снова направиться.

– Так с турками вроде мир вышел? – удивилась супруга.

– Ну, вроде так… Но в Крыму неспокойно, так что могут меня туда направить. А могут… В общем, не знаю.

– Если тебя в Крым направят, возьми меня с собой, – попросила Мария Родионовна. – Говорят, там есть места чудные, не уступающие италийским. А ты в прошлые походы меня с собой брал.

– Да, в прошлые брал, – согласился Панин. – А в этот… В общем, не знаю. Если что – не держи на меня обиду и не поминай лихом.

– Да ты что, Петр Иваныч, и правда, как в бой собираешься! – Супруга встревожилась еще сильнее: – Или на смерть идешь. Ты зачем прощаешься?

– Так… На всякий случай, – ответил Панин и, не желая продолжать разговор, вышел из комнаты.

Во дворец он прибыл с тяжелым чувством, готовый ко всему. Из головы графа все не выходила сцена, случившаяся две недели назад в Летнем дворце, и трое неизвестных, непонятно как проникших во дворец и чудесным образом его покинувших. «То, несомненно, были чьи-то лазутчики, – размышлял Панин. – Вот только чьи? Ни у Шешковского, ни у Потемкина таких искусников нет. Кто же тогда? Поляки? Турки? Или, может, англичане? Они всяким наукам обучены, в том числе и шпионской. Но нет, на британцев те ночные гости не были похожи. Один был явный казак – какие же тут англичане? Но чьи бы они ни были, они могли доложить о наших планах Потемкину, а всесильный фаворит уже донес императрице. И тогда… тогда следует ждать лишения всех чинов и званий, суда и затем ссылки куда-нибудь в Сибирь. Ах, Маша, Маша, что с ней будет? И с детьми?»

Предаваясь таким невеселым раздумьям, Петр Иванович доехал до Зимнего. Под конец он совсем убедил себя, что поездка его – не к добру. «Скорее всего, сама Екатерина меня и не примет, – размышлял он. – Она ведь летом не любит в столицу приезжать, все на природе находится, в Царском Селе. Так что будет там кто-то из ее клевретов, который сообщит монаршью волю».

Однако в вестибюле его встретил флигель-адъютант императрицы, красавец Иван Корсаков. Почтительно поклонившись, он пригласил генерал-аншефа в тронный зал. Это внушало надежду – никакой фаворит никогда не мог принимать кого-либо в тронном зале, эту привилегию Екатерина всегда оставляла за собой.

И действительно, когда Панин вошел в зал, то увидел на троне саму императрицу. Екатерине шел сорок шестой год. За последние годы она мало следила за собой и заметно обрюзгла, однако глаза смотрели по-прежнему живо и проницательно.

– Здравствуй, здравствуй, граф, – сказала она, когда Панин, приветствуя государыню, склонился в поклоне. – Да не стой там, иди ближе. Скажи, как твое здоровье? Как жена твоя?

– Благодарю, государыня, и я сам, и жена, и дети мои здоровы, – ответил Панин.

– И очень хорошо. Я вот зачем тебя призвала. Ты, верно, знаешь, что я была на тебя сердита за язык твой. Больно дерзкие слова ты себе позволял, граф.

«Вот оно! – мелькнуло в голове генерал-аншефа. – Сейчас она скажет, что ее терпение не бесконечно и что она назначает мне наказание…»

– Однако я терпелива, – продолжала Екатерина. – И моя снисходительность была вознаграждена: мне доложили, что в последнее время ты дерзить перестал. И правильно! Потому что я решила дать тебе важное поручение.

– Какое же, ваше величество? – спросил Панин. – Любой ваш приказ я исполню со всем тщанием.

– Знаю, знаю. В сражениях с турками ты показал себя весьма достойно, и я решила доверить тебе новое важное дело. Приказываю тебе немедля выехать на Волгу, дабы учредить надзор над положением дел в губерниях Казанской, Оренбургской и Нижегородской. Места сии весьма пострадали во время бунта. Многие имения разорены, население бежало. Ты получишь власть над всеми местными начальниками, включая и губернаторов. Резиденцией твоей я назначаю Симбирск, там пребывать будешь. Тебе надлежит сделать многое. Прекратить попытки бунта, если такие еще возникнут. Остановить лихоимство чиновников – а мне докладывают, что поборы весьма велики. И, наконец, учредить следствие над пойманным злодеем Пугачевым, допросить его и со всем тщанием доставить в Москву для суда. Задачи я тебе ставлю большие, но и власть даю соразмерную. Скажи, справишься?

– Да, ваше величество, не сомневайтесь, я не подведу, – ответил Панин.

Видя, что Екатерина больше ничего сказать не собирается, он начал уже потихоньку пятиться к двери, но тут вдруг она что-то вспомнила:

– Погоди-ка, совсем забыла тебе сказать. Когда отправишься в Симбирск, возьми с собой рисовальщика французского, Жана Полье. Он мне портрет бунтовщика Пугачева зарисует. Хочу потом поглядеть, как сей злодей выглядит. Не забудешь?

– Как я могу забыть ваше слово, государыня? – склонил голову Панин и, наконец, вышел, совершенно потрясенный.

Приготовления к отъезду заняли несколько дней. Надо было собрать людей, с которыми он мог бы сотрудничать в новом деле, изучить донесения из районов, охваченных восстанием. Будучи человеком ответственным, Петр Иванович не мог сделать какое-либо порученное ему дело плохо. А поручений подобного масштаба – управлять целым краем, да еще краем, разоренным войной, – он еще не выполнял. Да и жене его, Марии Родионовне, надо собраться в дорогу – на новом месте ему, начальнику сразу трех губерний, без жены было бы трудно.

Наконец в конце сентября экспедиция императорского наместника покинула столицу. В одном из возков ехал француз-живописец, приставленный к Панину самой императрицей. И, как выяснилось, ехал не один – с ним был еще один француз, некий де Ружен, и при них слуга, из казаков. Во время отъезда Панин французов не видел – не до того было. Да и невелика птица – французский рисовальщик, да с ним дворянчик, чтобы русский государственный человек спешил с ними знакомство свести. Но совсем проигнорировать «чужеземный довесок» своей команды было бы неучтиво, и при первом же ночлеге в Торжке Панин решил взглянуть, что там за французы такие.

Зайдя в избу, в которой расположились гости, генерал-аншеф увидел молодого человека, сидевшего на лавке и читавшего книгу. Он был так поглощен чтением, что не сразу обратил внимание на вошедшего. Затем поднял глаза от страницы, улыбнулся, тотчас же встал и учтиво приветствовал Панина – разумеется, по-французски. Генерал-аншеф поздоровался, спросил, как французы устроились, не испытывает ли месье Полье в чем нужды… Он говорил, а сам не мог отделаться от мучительного чувства, что он где-то этого самого Полье видел. Причем совсем недавно и при каких-то неприятных, странных обстоятельствах.

Живописец начал отвечать, и тут дверь открылась и в избу вошел второй француз, де Ружен. Как и товарищ, он приветствовал наместника и заверил его, что устроились они оба хорошо и нужды ни в чем не терпят. В разговоре с де Руженом странное ощущение, которое сами французы называют «дежавю», у генерал-аншефа усилилось чрезвычайно. Где-то он видел эти черные внимательные глаза! И не на приеме у государыни, не на балу…

Так ничего и не придумав, Панин вернулся в избу, где ночевал. А ночью проснулся, словно от толчка. Он вспомнил! Вспомнил человека в черном и двух его спутников, заставивших его отказаться от плана возвести на престол цесаревича Павла. Они это были, они! Один – де Ружен, другой – Полье, а третий – их кучер.

Теперь, когда он все вспомнил, возник другой вопрос: что делать? Призвать всю троицу к себе и потребовать ответа, кто они такие? Или немедля, без всякого разговора, отослать обратно в Петербург? Но… Странные французы (да и французы ли?) слышали так много… Что мешает им явиться к государыне и донести на самого Панина, а заодно на его брата, на статс-секретаря Безбородко и на цесаревича? А может, призвать верного офицера, отозвать супостатов в уединенное место, да и изрубить их там в капусту? Но что-то говорило генерал-аншефу, что изрубить странную троицу не получится, и еще неизвестно, на чьей стороне будет перевес.

Так ничего и не решив, Панин отложил окончательный ответ до Симбирска. А в волжском городе сразу после приезда его охватило такое множество дел, связанных с восстановлением края, разбором совершенных бунтовщиками преступлений, что стало не до странных французов.

2 октября Суворов привез в Симбирск Пугачева. В то же самое время из Москвы прибыл и назначенный императрицей следователь, которому предстояло провести первые допросы самозванца. Это был начальник секретных комиссий генерал-майор Павел Потемкин – человек жестокий, властный, привыкший во всем действовать круто, в лоб. Раньше Панину не доводилось близко сходиться с Потемкиным, но он слышал отзывы об этом человеке – весьма неблагоприятные. Сам Петр Панин был человеком гуманным. Так, он не признавал пытку как метод допроса, и у него в войсках, когда нужно было получить сведения от пленных турок, пытка никогда не применялась. Он, еще когда ехал в Симбирск, решил, что и при допросах бунтовщиков не будет применять ни дыбу, ни каленое железо. «Смысла в том никакого нет, – рассуждал генерал-аншеф. – Что мятежники под пыткой скажут, в том правды мало будет. Оговорить невинного могут, это точно, но зачем государыне те оговоры?»

Помимо эти общих рассуждений был у Петра Панина и личный интерес в том, чтобы не слишком давить на арестованных, особенно на самого Пугачева. «Что, если человек, посланный Матвеем, открыл самозванцу многое? – размышлял наместник. – Может, он назвал себя? Или Матвея? Или меня? И под пыткой Пугачев все те сведения выдаст? Что тогда?» Поэтому он твердо решил, что все допросы «императора Петра Федоровича» будут проходить только в его присутствии.

Однако вышло иначе. Накануне того дня, когда Пугачева доставили в Симбирск, из-под Самары пришло известие о появлении вблизи города шайки мятежников – она вышла из лесов, где до той поры скрывалась. Самарский воевода в панике просил помощи. Панин бросил все и во главе батальона поспешил на выручку самарцам. Хватило одного дружного натиска войск, чтобы полностью разгромить бунтовщиков и схватить зачинщиков возмущения. Уже 4 октября Панин вернулся в Симбирск. И первый, кого он увидел, подъехав к дому, где поместился он сам со своим штабом, был… французский шевалье де Ружен. Завидя наместника, выходившего из брички, француз быстро подошел к нему и произнес:

– Ваше превосходительство, беда! Потемкин второй день пытает Пугачева. Я пробовал остановить, но он меня не слушает. Только вы можете помочь!

Сообщение было тревожным – и в то же время удивительным. Удивительное состояло в том, что француз обращался к наместнику на чистом русском языке. И граф Панин не преминул обратить внимание на это обстоятельство.

– Когда же это вы, шевалье, успели нашему языку выучиться? – спросил он.

– Да вот как-то успел, – ответил удивительный француз. – Я вам потом объясню. Давайте сперва расправу остановим.