Бунтарь ее величества

Не успел он договорить, как из-за поворота показались зеленые тюрбаны и пики турецкой конницы. Видно было, что турок действительно много, они значительно превосходят силы казаков. Сдержать их, не имея поддержки пехоты, было невозможно, отступать, давая противнику себя преследовать, тоже нельзя. Углов принял иное решение.

– Эскадрон, к бою! – скомандовал он. – Шашки наголо! Вперед, руби их, братцы! – И сам, выхватив шашку, одним из первых поскакал на турок.

Враги не ожидали такого натиска. Передние начали сдерживать коней, сзади на них напирали остальные. Не успели турки опомниться, как казаки налетели на них, и началась рубка.

Углов зарубил двоих, сам едва уклонился от удара ятагана. При этом он старался не увлекаться боем и внимательно следил за происходящим. Турки стали отступать, их охватила паника, казаки усиливали натиск. Однако долго так продолжаться не могло: у противника явно было больше сил, и вскоре турки должны были восстановить дисциплину и возобновить наступление.

– Эскадрон, назад! – скомандовал Углов. – Назад, кому говорю! Живо, живо!

Понукаемые командиром, казаки вышли из боя и поскакали обратно, к выходу из леса. Однако не успели они достичь равнины, как сзади вновь послышались гортанные крики и показалась турецкая конница. И вновь казаки под руководством Углова атаковали ее и принудили к отступлению. В этой второй стычке полковник был ранен в плечо, так что уже не мог держать шашку. Но он продолжал командовать эскадроном.

Наконец казаки вышли из леса и сразу увидели выстроенные части русской пехоты и конницы. Они стояли в порядке, ожидая противника. Здесь были и корпус Суворова, и дивизия Каменского.

Углов подъехал к генерал-поручику и доложил о встрече со значительными силами турок.

– Слышали мы, как вы там дрались, – сказал Суворов. – Вижу, рубка была знатная. Сколько, говоришь, турок?

– Через лес двигается не меньше пяти тысяч, – ответил Углов. – Точнее счесть невозможно – лес мешает.

– Ладно, сейчас увидим, сколько их. А ты ступай в лазарет – у тебя вон кровь течет. Все, на сегодня ты свою задачу выполнил.

Углов и сам чувствовал, что от потери крови у него темнеет в глазах. Он с трудом доехал до лазарета и слез с коня. Что было дальше, он уже не помнил. А под вечер очнувшись, узнал, что турки, выйдя из леса, попытались атаковать русские части, но были отброшены. После этого Суворов и Каменский, в свою очередь, перешли в наступление, прошли через лес и сбросили турецкие войска с высот у деревни Козлуджи. Завязался упорный бой, в ходе которого части под командованием Суворова три раза шли в наступление на турок, засевших в селе. Уже под вечер турки начали в беспорядке отступать, русские войска вошли в Козлуджи и тем самым открыли себе дорогу на Шумлу.

Было совсем темно, когда Углов, весь перебинтованный, с рукой на перевязи, вышел из больничной палатки, чтобы найти командира корпуса. Однако искать Суворова ему не пришлось – они встретились тут же, возле лазарета.

– Ну что, Аника-воин, всю ли кровушку в здешнюю землю пролил или какая осталась? – приветствовал командующий своего начальника разведки.

– Пролил много, но доктора говорят, что еще осталась, – в тон ему ответил Углов. – А как дело кончилось, не скажете? А то я ничего не знаю.

– Дело кончилось полной нашей викторией, – довольно улыбнулся Суворов. – Турки потеряли свыше пяти тысяч убитыми, их части расстроены и бегут. Нам достались восемьдесят пушек и до двух тысяч пленными. А все наши потери – 75 солдат.

– Какая блестящая победа! – воскликнул Углов. – Впрочем, у вас часто такие бывали.

– Да что ж я? Моей заслуги тут никакой нет, – начал отнекиваться Суворов. – Это все твои казачки: выманили турок на равнину, под наш удар. Да еще Михаил Федотыч умело распоряжался, не мешал мне воевать. А ведь мне часто свои мешали.

Разговаривая, они медленно шли по лагерю. Все ружья уже стояли в козлах, солдаты садились ужинать.

– А вы, ваше превосходительство, что же не ужинаете? – спросил Углов. – Может, я вас задерживаю?

– А ты разве не знаешь? Я никогда не ужинаю. Последний раз ем в три часа – и до утра ничего в рот не беру. Так что я сейчас спать пойду. Только молитву перед сном почитаю – и спать.

– Завтра дальше пойдем? На Шумлу?

– Ты, наверное, пойдешь, коли рана не тяжела. А мне назад, в Россию, велено возвращаться. Письмо пришло из штаба. Государыня велит мне бросить турецкую войну, ехать на реку Яик и там Пугачева бить с его бунташным войском.

Выговорив это, Суворов криво усмехнулся: было заметно, что новое поручение императрицы ему не по душе.

– Неужели государыня придает такое значение этому возмущению, что даже вас с военного театра отзывает? – удивился Углов.

– Выходит, что так. Злодей, слышно, Казань взял. Никак Михельсон его войско рассеять не может. Прямо как гидра какая древняя: сколько ни руби, а у нее все новые головы отрастают.

Углов чувствовал, что Суворов говорит с ним совершенно доверительно, общее участие в сражении сблизило их. Настало время задать главный вопрос, ради которого он и предпринял всю операцию по внедрению в окружение полководца:

– А я слышал, что таковые успехи самозванца происходят от его близости с кем-то из знатных родов, кто-то из генералов дает ему советы. Тем самым хотят государыню Екатерину Алексеевну с трона сместить и вместо нее другого государя посадить. Не доходили до вас такие слухи?

– Да, доходили, – кивнул Суворов. – И хочешь знать, что я об этом думаю? Что такие генералы, если они есть, а не выдумка, – это изменники и проходимцы! Служить надо тому государю, которому присягал. Я, вступая на службу, давал присягу императрице Елизавете Петровне. А после ее кончины – Екатерине Алексеевне. И пока Бог или сама императрица меня от такой присяги не освободит, я буду ей верно служить. И не дело солдата искать огрехи в делах государыни, совсем не дело! Пускай императрица Екатерина Алексеевна где и ошибется – не нашего ума дело ее судить.

– Я совершенно согласен с вашим превосходительством! – горячо воскликнул Углов. – Знал бы я, кто такой заговор против государыни затеял, своими руками такого злодея умертвил бы, в каких чинах он ни будь! А вы случайно не догадываетесь, кто мог такие планы составлять, чтобы самозванцу помочь?

– Да откуда мне знать? – пожал плечами Суворов. – Я ведь в Петербурге редко бываю. А вся эта зараза оттуда идет, из столицы. Ты мне вот что скажи, Кирилла Андреич: не хочешь ли со мной на Яик ехать? Я тебя там командовать полком поставлю. Дело, конечно, не больно лихое – своих же казаков усмирять, но оно скоро кончится. А ты под моим командованием так впредь и останешься, и снова турок бить поедем. Нынче я тебя в деле видел и знаю, что доверить войско тебе можно. Так что, поедешь?

Углов задумался. Будь он тем «полковником Угловым», за которого себя выдавал, не сомневался бы ни секунды. Ведь он этого и добивался, чтобы быть ближе к великому полководцу, служить под его началом. А теперь Суворов сам ему это предлагает. Но перед Угловым – сотрудником ФСБ – стояла другая задача. И в рамках этой задачи делать ему на Яике было, пожалуй, нечего. Одну версию он проверил, предстояло проверять другие. Поэтому он вздохнул и с сожалением в голосе произнес:

– Спасибо за предложение, ваше превосходительство, но согласиться не могу. Сражаться с казаками душа не лежит. Лучше я здесь останусь, буду служить под началом генерал-поручика Каменского. А может, даже под началом фельдмаршала Румянцева…

– Что ж, служи, – кивнул Суворов. – Я бы и сам так ответил, будь я на твоем месте.

Глава 12

Светлейшая императрица Екатерина Алексеевна не случайно, не из пустого каприза отправила предписание Александру Суворову покинуть лагерь на Днестре и срочно отправиться на Яик для борьбы с мятежными казаками. Великий полководец не знал о содержании секретного письма, полученного императрицей в середине мая. Да и никто из приближенных не знал.

Письмо это было отправлено генералом Иваном Михельсоном, назначенным после смерти прежнего командующего генерала Бибикова командовать войсками, которым предстояло усмирить восставших. Послание было короткое, но поразило императрицу сильнее многих пространных писем от известных людей.

«Спешу сообщить Вашему Величеству, – писал Михельсон, – о небывалом происшествии, со мной случившемся. Как я уже докладывал Вашему Величеству, 1 мая наши войска, действуя весьма храбро, разбили толпы злодея Пугачева у Белозерского завода, так что сотни три мятежников были убиты и столько же в плен взяты, сам же злодей с остатками своих сил бежал на север. Я как раз собирался его преследовать, когда вечером ко мне явился майор Матвей Козлов, сказавший, что прибыл из Санкт-Петербурга от важного лица. И тот майор завел со мной разговор, весьма странный. Начал он с похвалы моему командованию и расточал лесть чрезмерную. Потом же стал сетовать на недостатки, якобы имевшиеся Вашего царствования, отчего и сделалось среди народа возмущение. Я вынужден был согласиться, что некоторые упущения имели место (об этом Вам заранее сообщаю, боясь оговора), но тут же добавил, что это мятежников никак не оправдывает. Однако сей майор на мою оговорку внимания не обратил и стал еще резче порицать действия правительства и Сената. Кончил же тем, что предложил мне сдержать натиск моих войск, дабы злодей Пугачев мог уйти на север и собрать новые силы. А за то майор Козлов обещал мне высокие чины и должности, вплоть до звания фельдмаршала – но только после того, как власть в стране переменится. Я же со своей стороны, выслушав его речь, объявил тому майору, что он есть изменник и злодей, перешедший на сторону бунтовщиков. После чего вызвал караул и велел того майора посадить в холодную и стеречь крепко. Сам же спешу донести обо всем сем случае Вам, Ваше Величество».

Получив такое послание, Екатерина пришла в сильное волнение – настолько сильное, что отменила обычную прогулку и даже свидание со своим новым фаворитом Васильчиковым. «Вот оно, чего я всегда боялась, – размышляла императрица, расхаживая по своему кабинету. – Заговор, несомненный заговор! Этот самый Матвей Козлов явился не сам по себе – он, разумеется, послан кем-то из придворных. В свете этого сообщения совсем по-другому выглядит недавняя смерть там, на Яике, прежнего командующего войском, моего верного Бибикова. Что, если тут была не холера? Это надо проверить… Но кто же плетет против меня интригу? И кого еще он пытался склонить на свою сторону? Что, если заговор существует уже давно? Что, если кто-то из моих полководцев получал такие же предложения – и поддался на щедрые посулы? Разве такого не может быть? Может! Хотя я весьма щедро награждаю моих военных, осыпаю их милостями, все равно человек всегда желает большего, так уж он устроен. Что же мне в таком случае делать? На кого опереться? Разумеется, я всегда могу рассчитывать на Гришу Потемкина – он отличается истинной верностью. А еще? Могу ли я так же рассчитывать на фельдмаршала Румянцева? На Салтыкова? На братьев Паниных? Ах, не знаю, ничего не знаю! Да, вот еще кто, пожалуй, не предаст – этот забавный маленький генерал Суворов. Рассказывают, что он наполовину безумен, катается голым по траве и кричит петухом. Но он лишен властолюбия и кажется истинно преданным, как и Потемкин. Да, сделаю так: пошлю Суворова на Яик, на усмирение казаков. А Григорию прикажу покинуть свою Малороссию и вернуться в Петербург. Пусть будет здесь, под рукой. Да, и еще надо написать Михельсону, чтобы получше стерег этого самого Матвея Козлова. И послать туда кого-то для проведения следствия – хотя бы Шешковского. Так и сделаю».

И она, вызвав секретарей, стала отдавать нужные распоряжения. Так Суворов получил внезапное предписание бросить войну с турками и ехать в степи Яика. Потемкин получил чрезвычайно любезное письмо самой императрицы с просьбой прибыть в Петербург. Отказать он не мог и немедленно отправился в путь, в столицу. А глава Тайной экспедиции Степан Шешковский, напротив, покинул столицу и, захватив с собой нескольких помощников, отправился на Яик, чтобы допросить там майора Козлова.

Прибыв в далекий Белозерск, где содержался арестованный Козлов, мастер сыскного дела Шешковский вначале учинил злодею первый, беглый допрос – с целью установить его личность, составить о нем общее представление и наметить план дальнейших допросов.

На вопросы об имени и звании арестованный ответил и в намерении склонить генерала Михельсона к измене императрице тоже признался. А вот на вопросы о своих единомышленниках не отвечал. Между тем было совершенно ясно, что такие единомышленники имеются. Иначе как мог никому не известный майор обещать генералу Михельсону высокие чины и должности? Как мог надеяться на перемену власти в стране? И какую именно перемену власти он имел в виду? Кстати, на этот вопрос арестованный также не хотел отвечать.

В общем, в Козлове глава Тайной экспедиции встретил человека весьма упорного. «Да, с ним придется повозиться, – заключил Шешковский, разглядывая арестованного. – Скорее всего, придется прибегнуть к пытке. А вот мы ему сейчас о том скажем: интересно, как он встретит сие известие?»

И Степан Иванович, долго не думая, заявил подозрительному майору:

– Ты, голубчик, верно, думаешь, что я здесь с тобой нянчиться буду? Что я, следуя указу великой императрицы о расширении прав дворянства и неприменении к лицам дворянского звания телесных наказаний, оному наказанию тебя не подвергну? А вот и ошибаешься! Насчет сего пункта имеется разъяснение, что к преступникам он неприменим. Так что я могу пороть тебя, сколько вздумается. И пороть, и кнутом бить, и железом каленым мучить. И раз ты такое запирательство учиняешь, то я к сему средству должен прибегнуть. Ничего не поделаешь – ты сам своим упрямством меня к тому вынуждаешь. Так что знай: завтра будем подвергать тебя пытке. Если не одумаешься, конечно.

После чего вызвал конвой и велел вести арестованного назад в сарай, где он содержался, и стеречь его там строго. А сам позвал своих помощников и стал с ними совещаться, как устроить в отведенной ему для допросов избе разные пыточные приспособления. Надо было решить, можно ли использовать обычную печь и надо ли вбивать в стену специальные крюки, дабы растянуть на них пытаемого.

Однако допрашивать арестованного под пыткой Шешковскому не пришлось, поскольку он не дошел до сарая, выполнявшего роль темницы. Едва выйдя на улицу, майор Козлов внезапно набросился на одного из своих конвоиров и вырвал у него ружье. Этому не помешало даже то обстоятельство, что арестованный был закован в ручные кандалы. Завладев ружьем, майор заколол штыком незадачливого солдата, после чего попытался таким же манером заколоть и второго. Однако солдат не дался, а, напротив, постарался отнять у задержанного оружие, а также звать себе подмогу. Тут же с разных сторон на крики стали сбегаться еще солдаты. Видя это, майор попытался вначале застрелиться. Но в этом он не преуспел – ружье было слишком длинным и для собственного умервщления не годилось. Тогда Козлов упер ружье прикладом в землю, примерился – и бросился грудью на штык. Как назло, расчет арестованного оказался точен, штык вошел прямо в сердце, и злодей умер тут же, на месте, унеся на тот свет тайну тех, кто послал его к Михельсону.

Глава 13

В мае – июне 1774 года пожар казацкого мятежа на Урале запылал с новой силой, будто в него дров каких подбросили. В течение мая пугачевцы взяли несколько крепостей. Значительно усилила их войско башкирская конница, которую привел Салават Юлаев. И хотя генерал Михельсон в начале июня настиг мятежников и навязал им сражение, достичь успеха он не смог: силы оказались равны.

Восставшие взяли Воткинский и Ижевский заводы, а в начале июля произошло, казалось бы, немыслимое: армия мятежников ворвалась в Казань. Захватив тюрьму, казаки освободили из камер 415 колодников. В их числе были жена Пугачева Софья и его дети – Аграфена, Христина и Трофим, а также митрополит Филарет – власти считали, что именно он внушил Пугачеву мысль назваться именем Петра Федоровича.

В то время как на Яике и Волге полыхало казацкое восстание, на Днестре продолжались сражения с турками, а тут еще Швеция решила объявить войну России с целью вернуть утраченные в Ливонии и Финляндии земли. Момент был сложный: у государства могло не хватить сил для борьбы сразу на три фронта.

И как раз в это время по Петербургу поползли слухи о том, что государыня якобы больна – настолько больна, что даже отменила ряд свиданий со своим фаворитом Васильчиковым, и тем более не может присутствовать в Сенате и управлять государственными делами. Слухи эти опровергались, государыня специально отложила свой отъезд в Царское Село (куда двор обычно выезжал в начале лета) и появилась в Сенате и коммерц-коллегии. Однако на другой день пополз другой слух: мол, на публике появляется вовсе не Екатерина, а ее двойник, а сама императрица настолько плоха, что ее смерти можно ожидать буквально каждый день.

Эти упорные слухи тревожили императрицу более, чем даже успехи мятежника Пугачева. Она повелела всем своим приближенным найти злодеев, которые придумывают и распространяют сии злокозненные известия. На их поиски были направлены усилия Шешковского, успевшего вернуться с Яика, и других приближенных Екатерины.

Но еще больше рвения в поисках разносчиков опасных слухов проявлял человек, которому, казалось, русские дела были совершенно чужды – французский шевалье де Ружен. Доставив императрице письмо Вольтера, шевалье не спешил вернуться на родину, а остался в Петербурге, ведя здесь жизнь светского человека, то есть посещая все модные спектакли, балы и прочие увеселения. Но в эти июньские дни шевалье почти забыл о балах, чаще всего его можно было видеть в Сенате, Адмиралтействе или в коллегиях. Он встречался с главами коллегий, сенаторами, генералами, другими важными сановниками. Встретился даже с вернувшимся с Яика главой Тайной экспедиции Степаном Шешковским, чем немало удивил мастера сыска: до сих пор никто из иностранцев не проявлял интереса к его персоне. Де Ружен же проявил и целый вечер подробно выспрашивал Степана Ивановича о майоре Козлове: каков он из себя, как держался, чего говорил. Свой интерес француз объяснил тем, что у себя на родине он, дескать, тоже занимался сыском. Польщенный интересом знатного иностранца, коего привечала сама государыня, Шешковский не стал запираться и подробно рассказал о своей поездке на Яик.

Степан Иванович не знал, что на другой же день после встречи с ним шевалье де Ружен внезапно выехал из Петербурга и отправился на Волгу, где армия генерала Михельсона преследовала отряды самозванца. В Москве француз переоделся и сменил внешность, а заодно и имя, став полковником Дружининым, доверенным лицом князя Потемкина. В таковом качестве он прибыл в Казань, а оттуда в Симбирск, где в тот момент находилась армия. Прибыв в ее расположение, настырный полковник постарался встретиться со всеми офицерами, бывшими свидетелями внезапной кончины генерала Бибикова, – с генералами Щербатовым, Голицыным и с офицерами рангом пониже. Он долго расспрашивал их обо всех подробностях появления курьера из Петербурга, о ночной попойке и последовавшей болезни Бибикова. А расспросив, тут же отправился обратно в Петербург. Отметим, что в столицу он въезжал снова в облике французского шевалье.

В один день с французским шевалье на берегах Невы появился еще один человек – полковник Углов, недавний участник сражений при Гирсово и Козлуджи. И 15 июня в лучшем номере гостиницы «Славянская» на Невском проспекте встретились три друга: француз де Ружен, полковник Углов и живописец Жан Полье. Так состоялось второе совещание оперативной группы.

Открыл его Углов.

– Могу сказать, что моя поездка на юг не дала, можно сказать, ничего, – начал он. – Наш прославленный полководец Александр Васильевич Суворов к заговору против Екатерины непричастен и готов поддерживать государыню до конца.

– Почему же «не дала ничего»? – возразил Дружинин. – Отрицательный результат – тоже результат. И потом, ты познакомился с одним из самых знаменитых людей в нашей истории…

– Да, тебе здорово повезло! – завистливо вздохнул Ваня Полушкин. – Такого человека видел! А у меня одна только Екатерина да еще Державин с Сумароковым… К тому же Державина сейчас нет – он уехал туда же, на Яик, сражаться с Пугачевым.

– Да уж, повезло так повезло! – криво усмехнулся Углов. – Как меня у Козлуджи турки ранили, так рука до сих пор хорошенько не зажила.

– Ну, и какой он из себя, Суворов? – не отставал Ваня. – Правда, что совсем чудной, почти помешанный, или это домыслы?

– Больше домыслы, – ответил Углов. – Правда, он сейчас еще относительно молод, сорок лет всего. Может, эти странности в нем позже разовьются. Сейчас видно только, что это человек одной страсти – любви к армии и войне. Все остальное в жизни его не интересует. Гений, одним словом. Ну да хватит о постороннем. Нам наш вопрос решить надо. У меня новостей мало, так, может, у тебя, Игорь, что-то есть?

– Ну, кое-что есть, – согласился «француз» Дружинин. – Во-первых, я выяснил, что генерал Бибиков, который в апреле якобы умер от холеры, на самом деле был отравлен.

– Отравлен? Не может быть! – воскликнул Ваня. А Углов деловито спросил:

– И кем же?

– А вот слушайте.

И Дружинин пересказал друзьям все, что услышал от офицеров, бывших участниками ночного празднества.

– Таким образом, – заключил он, – мы знаем, что заговорщики, кто бы они ни были, смогли привлечь на свою сторону поляков, оскорбленных разделом своей родины. То есть в заговоре участвует не один человек, это точно. И заговорщики не ограничились устранением одного Бибикова. Они попытались привлечь на свою сторону нового командующего армией – Михельсона.

Дружинин пересказал следующую часть полученной им информации – о попытке майора Козлова завербовать генерала Михельсона, об аресте заговорщика и его самоубийстве.

– Крепкие, однако, ребята, эти заговорщики, – заметил Углов. – Броситься на штык не каждый сможет.

– Да, люди не робкие, – кивнул Дружинин. – Но это все исполнители. Думаю, руководители заговора еще круче.

– И кто же эти руководители? – спросил Ваня. – Ты смог об этом что-то узнать?

– Пока у меня имеются только предположения, – ответил Дружинин. – Я весь последний месяц выяснял, кто распространяет по Петербургу слухи о болезни и слабости Екатерины. И вот что получилось. Кажется, имеются два источника слухов. Один – это окружение цесаревича Павла, а другой – круг, к которому принадлежит графиня Брюс.

– Да, верно, верно! – воскликнул Ваня. – Я последние два месяца писал портреты самой графини и ее мужа, графа Брюса, и ясно видел, что это люди насквозь фальшивые, что за показной лестью по отношению к Екатерине скрывается глубокая недоброжелательность, даже злоба.

– Брюс и его жена – руководители заговора? – пожал плечами Углов. – Как-то не верится. Это фигуры не того масштаба. Гораздо вероятнее версия Павла. И выгода тут очевидная – в случае устранения матери цесаревичу открывается прямая дорога к трону. Но ты вроде говорил, что Павел не поддерживает Пугачева?

– Да, говорил, – ответил Дружинин. – Но я мог ошибиться. В конце концов, я нанес всего один визит в Летний дворец. Думаю, надо отправиться туда еще раз. Вообще желательно стать там своим человеком, войти в «ближний круг» цесаревича. И было бы неплохо, если бы меня в этом внедрении сопровождал Ваня. Нужно пустить в ход наш «детектор лжи».

– Что ж, я не против, – кивнул Полушкин. – Портреты Брюсов я закончил, можно сказать, сижу без работы…

– Хорошо, давайте, проводите свое внедрение в круг цесаревича, – согласился Углов. – А я попробую проследить еще один след – польский. Может, инициатором заговора выступает кто-то из польских магнатов, живущих в Петербурге?

– Можно, конечно, проверить и эту версию, – сказал Дружинин, – но лично я в нее не верю. Такие люди, как майор Козлов, не станут жертвовать жизнью ради польских интересов. Эти люди – настоящие патриоты. Просто их патриотизм носит другой характер, чем у Суворова или Румянцева. Так что я тебе предлагаю, Кирилл, оставить пока магнатов в покое. Лучше мне помоги.

– Чем же я, интересно, могу тебе помочь? – удивился Углов. – Вдвоем привяжем будущего императора Павла Петровича к стулу и будем допрашивать со всей строгостью? А Ваня будет его ответы проверять?

– Зачем же привязывать? Можно действовать и по-другому. Есть у меня одно соображение…

Глава 14

15 июля армия под командованием Суворова и Михельсона разбила войско Пугачева под Казанью. Разрозненные отряды восставших стали отступать вниз по Волге, правительственные войска их преследовали. Правда, это отступление Пугачева в то же время походило на победное шествие: расположенные на его пути города открывали ворота перед восставшими, жители встречали «императора Петра Федоровича» хлебом-солью, а попы его благословляли. И вновь летели с плах дворянские головы, воздвигались виселицы, а колодники выпускались из тюрем.

Как раз в это время, в конце июля, шевалье де Ружен вновь появился в Летнем дворце, за столом у цесаревича Павла Петровича и его супруги. Гости за столом были в основном те же, что и в январе, – Александр Куракин, граф Александр Строганов, бывший воспитатель Павла Никита Панин. Только вместо композитора Теплова присутствовал другой человек, чье появление за столом было так же неожиданно, как и появление здесь в январе шевалье де Ружена. Это был статс-секретарь императрицы Александр Безбородко – человек неродовитый, нечиновный, но стремительно делавший блестящую карьеру. Было непонятно, почему такой человек вдруг решил явиться в Летний дворец, ведь это могло не понравиться Екатерине. На протяжении вечера де Ружен несколько раз ловил недоуменные взгляды, которые другие гости обращали в сторону статс-секретаря.

Все было, как в январе, за исключением одного обстоятельства – цесаревич заметно нервничал. Он мало участвовал в разговоре за столом, если говорил, то невпопад, и то и дело поглядывал на стоявшие в зале напольные часы. Он как будто ждал кого-то.

Тем не менее разговор за столом все-таки продолжался, переходя с одной темы на другую. Вот он коснулся новой тактики ведения боя, которую применяли в ходе войны с турками фельдмаршал Румянцев-Задунайский и генерал Суворов. Суть нововведений заключалась в сочетании действий плотными колоннами с растягиванием войск в цепь и быстром перемещении войск по полю боя. Рассказывавший об этих новациях граф Строганов не скрывал своего скептического отношения к ним.

– Скажу вам свое мнение, господа, – заявил граф. – Мне кажется, что такое сочетание так же нелепо, как соединение на сцене оперы с балетом, или тепла с холодом, или же огня с водой. Получится мешанина, и ничего более.

– Однако наши генералы, действуя таким манером, одерживают славные победы, вы сами об этом говорили, граф, – возразила цесаревна.

– Так это же против турок, ваше высочество! – воскликнул Строганов. – А все люди, в том предмете знающие, говорят, что турки ныне в большом упадке находятся и их только ленивый не бьет.

– Опять же и другое ваше сравнение, граф, хромает, – заметил Никита Панин. – Это касательно тепла с холодом. Ведь наш русский мужик как раз тепло с холодом любит соединять, когда идет в русскую баню. Вот шевалье не знает, что это такое, да и многие из придворных отстали от народных обычаев и тоже о бане не ведают. А мы с братом у себя в имениях бани в порядке содержим и париться любим. Там как раз – сначала жар такой, что едва вытерпеть можно, а потом, если дело зимой происходит, – сразу в прорубь, в холод ледяной. Для здоровья весьма полезно!

Граф Строганов, подвергнутый атаке с двух сторон, однако, не сдавался и собрался представить свои возражения, но тут вдруг заговорил Павел. Все сразу затихли.

– Напрасно ты, Александр, наших полководцев умалить стремишься, – резко сказал цесаревич. – Может, ты думаешь, что мне такое умаление любо? Тут ты ошибаешься. Что с того, что граф Румянцев и генерал Суворов свои победы моей матери посвящают? От того эти победы меньше не становятся. Это русское оружие побеждает на полях Пруссии и на берегах Днестра, и я этому всем сердцем рад. Когда приду к власти и сяду на трон, я так же буду сих генералов привечать, как и мать моя. Но только за успехи ратные привечать, только за дело! А не как она, за постыдные победы, что в постели одержаны!

Высказавшись таким образом, он грозно обвел глазами собравшихся, словно хотел убедиться, что все почтительно ему внимают и никто не собирается возражать. Возражать никто и не думал, и Павел продолжил свою речь:

– А что до тактики наших войск, то я полагаю, что генералы не зря новые способы боя пробуют. Так и надо – всегда новое искать. И сам я, когда военным делом займусь, буду войска новым способам боя учить. И штыковому бою, и стрельбе, и передвижениям быстрым. А особенно важно артиллерийскую часть развивать. Пушки многое в бою решить могут.

– О, как вы правы, ваше высочество! – воскликнул де Ружен. – Наш прославленный полководец маршал Тюренн также придавал большое значение артиллерии. Он считал, что за ней будущее.

Разговор еще какое-то время вращался вокруг военных вопросов, потом перешел на европейские дела. Однако дамам все эти вопросы политики были неинтересны, и они опять повернули беседу в сторону придворных сплетен – эта тема никогда не иссякала.

Тут в зале неслышно, как тень, появился камердинер Павла Петровича. Он скользнул к креслу цесаревича, склонился и тихо что-то шепнул ему на ухо. Павел выслушал сообщение, нахмурился, что-то так же тихо ответил слуге, и тот исчез.