Бунтарь ее величества

– Довольно! – властно произнес Павел. – Я вижу, что вы честный человек. Вы точно передали мне все то, что я и ранее слышал о себе. А теперь скажите: сейчас, когда вы видели меня и моих друзей, согласны ли вы с этими слухами? Верен ли мой портрет, который рисуют моя мать и ее фавориты?

– Нет, ваше высочество, – ответил француз. – Я сижу за вашим столом, слушаю беседу, которая здесь ведется, и спрашиваю себя: где же тот злобный, подозрительный, мелочный человек, которого рисуют, говоря о вас в Зимнем дворце? Напротив, я вижу человека любознательного, просвещенного, хотя и обиженного той несправедливостью, что творится по отношению к нему.

– Отлично сказано, шевалье! – воскликнула цесаревна Наталья Алексеевна. – Вы, с галантностью, свойственной вашему народу, дали точную оценку моему супругу.

При этих словах Павел с благодарностью взглянул на жену; на его лице промелькнула улыбка, совершенно преобразившая его, но тут же исчезла, и он положил свою маленькую ладошку на руку жены:

– Спасибо, мой друг, ты истинное мое утешение в жизни, моя надежда и опора.

На лицах всех присутствующих при виде этой трогательной сцены появились улыбки. Один лишь шевалье де Ружен не улыбался, он сидел, опустив глаза, чтобы никто не мог заметить их странное выражение: это была жалость, глубокая жалость. Ведь Игорь Дружинин был единственным в этой комнате, кто знал о печальной судьбе цесаревны Натальи Алексеевны, о горе, которое ожидает их с супругом. Он знал, что спустя два года цесаревна забеременеет (к радости Павла и Екатерины – и эта радость на время сблизит сына с матерью), однако роды закончатся трагедией. Ребенок не сможет появиться на свет естественным путем. Кесарево сечение, которое могло бы спасти мать и ребенка, в то время применялось редко, и придворные врачи не решатся на операцию. Младенец умрет в утробе матери, а спустя пять дней в муках скончается и сама Наталья Алексеевна.

– А хочешь, я повеселю тебя, мон шер? – спросил Куракин. Он, друг детских игр Павла, знавший его уже много лет, был единственным из присутствующих (наряду с Натальей Алексеевной), кто обращался к цесаревичу на «ты». – Ведомо ли тебе, что твое имя звучит сейчас в пустынях Уральских гор? Мне докладывали, что восставшие казаки, эти сыны степей, заявляют, что хотят возвести на трон законного государя Павла Петровича. И даже их атаман, самозванец, провозгласивший себя «императором Петром Федоровичем», говорит, что власти для себя никакой не хочет, а хочет только свергнуть неправедную царицу Екатерину, чтобы передать власть Павлу. Мне так передавали. Каково?

Шевалье де Ружен, он же майор Дружинин, весь обратился в слух. Интересно, что ответит Павел? А еще интересней, откуда у придворного щеголя Куракина такие сведения? Углов ничего такого не говорил. При нем Пугачев не упоминал о Павле. Значит, посланец из Петербурга еще раз побывал на Яике?

– Ежели ты думал этой вестью меня повеселить, то ты плохо меня знаешь, – нахмурившись, произнес цесаревич. – Всякие новости о бунте мне глубоко противны. Я за то и осуждаю свою мать, что она допустила чернь до возмущения. Получить скипетр из рук злодеев, чьи руки запятнаны кровью невинно убиенных жен и дочерей дворянских? Да я скорее соглашусь сам погибнуть! И пусть никто не смеет мне предлагать ничего подобного! Слышите? Никто пусть не смеет!

И Павел грозно оглядел всех присутствующих. Взгляд его при этом ни на ком из них не задержался. А де Ружен как раз надеялся, что задержится. Тогда многое стало бы понятным. Но и так, без явных намеков, слова Павла многое давали. Стало быть, такие предложения ему делали? Интересно, очень интересно…

Глава 10

В начале апреля армия, посланная императрицей Екатериной Алексеевной для подавления казацкого возмущения и захвата самозванца, именующего себя императором Петром Федоровичем, стояла лагерем возле Бугульмы. Настроение в войске было приподнятое, особенно среди офицеров. Только что была одержана решительная победа над мятежниками у села Берды. Армия самозваного «императора» была полностью разбита, в ходе сражения Пугачев потерял до пятисот человек убитыми, столько же пленными, а также все пушки. С небольшим числом верных сторонников казацкий вожак бежал на восток, к Татищевской крепости. Вопрос полного разгрома восставших, пленения их атамана и окончательного усмирения края – это был только вопрос времени.

Того же мнения придерживался и командующий армией генерал Александр Ильич Бибиков. Александр Ильич имел все основания гордиться своими успехами. Едва миновал месяц, как он был назначен руководить войсками на Яике. В его подчинение были отданы весьма незначительные силы: всего 2500 солдат и 1500 кавалеристов. Между тем противник имел до трех тысяч всадников, причем всадников опытных, не раз бывавших в боях и хорошо знакомых с местностью. Тем не менее за минувший март Бибиков сумел пополнить свою армию за счет добровольцев из числа казанских и пензенских дворян, установить должную дисциплину и выступить в поход. И вот результат: войско мятежников полностью разбито. Александр Ильич имел все основания надеяться на милость императрицы и достойную награду, которую он получит за свой успех. Он планировал дать войскам еще один день отдыха, а затем выступить в погоню за самозванцем. Высланные им разведчики докладывали, что мятежные отряды находятся в растерянности, подкреплений не получают, их можно полностью окружить и добить.

7 апреля, вечером того самого дня, когда Александр Бибиков отослал государыне реляцию о своей победе и скором одолении самозванца, к Бугульме подъехали два всадника. Это были два офицера, один в мундире Преображенского полка, другой – Семеновского. «Преображенец» был щеголеват, молод, на лошади сидел слегка боком, а когда начинал говорить, в его речи проскальзывал польский акцент. Его спутник выглядел значительно старше, мундир у него был потрепанный, а внешность – неприметная. А в сгустившихся сумерках его вообще трудно было узнать.

Всадники без затруднений миновали цепь часовых и, подъехав к первым домам селения, остановили лошадей.

– Ну что, поручик, здесь мы расстанемся, – сказал «семеновец». – Вам ехать в лагерь, к генералу, мне – на восток, в Татищевскую крепость. Но моя поездка не принесет никаких результатов и все дело наше будет погублено, если вы не сможете сделать того, на что сами вызвались. Ваша миссия гораздо важнее моей!

– Не беспокойтесь, майор, я свое дело сделаю, – гордо ответил поляк. – И отомщу за кровь поляков, которую генерал Бибиков проливал весьма щедро!

– Ну, желаю успехов! – произнес майор, после чего тронул своего коня и растаял во тьме.

А поручик поехал дальше. Въехав в Бугульму, он спросил у первого встреченного солдата, где квартирует командующий. Возле нужного дома спешился и вошел внутрь. Дом этот принадлежал самому богатому местному купцу, а сейчас был отведен под штаб Бибикова, сам же купец со всем семейством перебрался в избу своего приказчика.

Приезжий миновал переднюю, завешанную шинелями, и оказался в следующей комнате, где возле закрытой двери сидел адъютант, и представился ему:

– Курьер из Санкт-Петербурга, от светлейшего князя Потемкина! Зовут меня князь Анджей Кульчицкий. Прибыл с пакетом для генерала Бибикова. Он у себя?

– Да, его превосходительство отдыхают, – ответил адъютант.

– Придется побеспокоить, – сказал Кульчицкий. – Пакет я должен передать немедля, таков приказ князя.

Адъютант скрылся за дверью. Спустя несколько минут он вышел и пригласил приезжего войти.

Князь Анджей вошел и оказался в просторной горнице, один угол которой занимала печь, украшенная изразцами. Здесь же стоял стол, за которым сидел командующий. Это был высокий человек сорока лет, склонный к полноте, с властным лицом.

– Ну, что за пакет? – нетерпеливо спросил он. – Давайте сюда.

Приезжий учтиво поклонился, шагнул вперед и подал Бибикову привезенные бумаги. Генерал сломал сургучную печать, развернул документы. Бегло просмотрел один, потом второй. Лицо его просияло радостью и торжеством. Он более внимательно прочитал оба документа, затем поднял на курьера глаза и произнес:

– Оказывается, это бумаги не от Потемкина, а от самой государыни! Она жалует меня за мои успехи званием князя Уральского, дарует мне имение на Волыни и двести тысяч рублей золотом. А в другой бумаге – распоряжение о производстве меня в генерал-аншефы! Замечательные вести вы мне привезли, князь!

– Да, содержание пакета мне было ведомо, – признался Кульчицкий. – Светлейший князь Потемкин поведал мне о том. А на словах велел передать вашему превосходительству, что государыня вами весьма довольна и после вашего возвращения в Петербург намерена еще больше наградить столь храброго воина. Как она намерена вас наградить, сие мне неведомо.

– Вот как? – сказал Бибиков. – Это приятно… это чудесно, черт побери! Такое событие надо отпраздновать. Поручик!

Адъютант заглянул в дверь.

– Сходи-ка, голубчик, собери офицеров, – приказал ему командующий. – Скажи, что генерал приглашает на важный военный совет. Да, и не забудь пригласить капитана Державина. Мало того, что он храбро сражается, так еще и знатные стихи сочиняет. Но сперва беги на кухню, разбуди всех поваров. Пускай быстро соберут мне стол праздничный. Там у нас кое-какие запасы вин, кажется, остались? Пусть все несут сюда. Будем праздновать получение радостного известия!

Прошло полчаса, и в соседней комнате был накрыт праздничный стол. Повара и денщики суетились, нося кушанья и расставляя приборы. К этому времени начали собираться и приглашенные офицеры. Заглянув в избу и увидев празднично накрытый стол, все приходили в изумление – ведь командующий приглашал их на срочный военный совет. Они думали, что самозванец наступает или еще что-то неприятное произошло, а тут, кажется, намечался праздник.

Когда все собрались, Бибиков выступил вперед и объяснил причину, заставившую его в столь позднее время собрать офицеров. Он зачитал письмо князя Потемкина, а заодно представил и гонца – поручика Кульчицкого.

Офицеры встретили известие с большим энтузиазмом. Ведь признание заслуг командующего Бибикова означало, что и их вклад в победу может быть высоко оценен. Это позволяло после окончания кампании надеяться на награды и щедрые подарки.

Бибиков предложил всем рассаживаться. Гонца он посадил рядом с собой. И начался пир. Провозглашались тосты, один пышнее другого: первый, как и положено, за императрицу Екатерину Алексеевну, второй – за виновника торжества, третий… уж и не упомнить, за что. Вино лилось рекой, денщики едва успевали подносить корзины с новыми бутылками.

Разошлись уже далеко за полночь. Поручика Кульчицкого, принесшего в Бугульму столь приятное известие, положили спать здесь же, в помещении штаба, в одной каморке с адъютантом. Правда, порученец князя Потемкина там спать так и не стал, поворочавшись на кровати, он заявил соседу, что ему тут душно и он, пожалуй, отправится на сеновал, благо ночи стоят теплые. Адъютант не возражал.

Прошло два часа, и все в лагере успели увидеть второй сон, когда из спальни командующего раздался крик. Денщик, спавший на лавке в прихожей, вскочил и бросился к генералу. Бибиков сидел на кровати, цвет лица у него был какой-то желтый. Денщику он сказал, что чувствует себя скверно.

– За ужином, верно, что-то съел несвежее. Ты, братец, ступай, позови лекаря из второго полка, Ивана Тимофеевича, он толковей других будет.

Денщик побежал будить лекаря, а по дороге разбудил и адъютанта. Когда пришел вызванный Иван Тимофеевич, больной пожаловался ему на боль в желудке и тошноту. Вскоре его вырвало. Затем приступы рвоты стали повторяться все чаще. Лекарь обнаружил у генерала сильный жар и велел ему принимать жаропонижающие средства. Были употреблены и другие способы: больному сделали промывание желудка, дали отвар ромашки. Однако ничего не помогало, Бибиков чувствовал себя все хуже.

Разбудили и других докторов, бывших в войсках, устроили консилиум. Общее мнение склонялось к тому, что генерал подцепил где-то холеру – эта скверная болезнь бродила по Яику, в Бугульме, накануне прибытия туда армии, среди жителей было несколько случаев заболевания. А один из докторов высказал предположение, что виновата не болезнь, а яд, что генерал был отравлен во время ночного пиршества.

– Уж больно скоро протекает болезнь, – заявил этот лекарь. – При холере, хотя она и есть болезнь опасная, такой скоротечности не бывает.

Это мнение сначала было встречено в штыки. Однако адъютант командующего, услышавший споры медиков, решил на всякий случай увидеть петербургского курьера Кульчицкого и задать ему пару вопросов. Ведь именно гонец из Петербурга на празднестве сидел рядом с командующим и мог что-то подложить ему в кушанья либо в вино.

Размышляя таким образом, адъютант отправился на сеновал, где должен был коротать остаток ночи столичный гонец. Однако никакого Кульчицкого на сеновале не оказалось. Такое впечатление, будто он сюда вообще не заходил – сено было даже не примято. А когда адъютант навестил конюшню, он увидел, что в деннике отсутствует и конь, на котором приехал гонец.

Адъютант, уже сильно встревоженный, поспешил доложить об исчезновении гонца генералу Голицыну – он был старшим по чину после Бибикова и должен был его замещать. Вместе с генералом они вошли в кабинет командующего, чтобы еще раз взглянуть на письмо, привезенное гонцом. Каково же было их удивление, когда среди бумаг, лежавших на столе, они не обнаружили письма! По-видимому, оно исчезло вместе с доставившим его гонцом. У генерала Голицына даже возникло предположение, что никакого письма и не было, и он поспешил к другим участникам празднества, чтобы расспросить их. Они же подтвердили, что своими глазами видели письмо, которое Бибиков держал в руках.

Между тем командующему становилось все хуже. Приступы рвоты учащались, жар усиливался, Бибиков на глазах слабел. И в десять часов утра следующего дня, несмотря на все усилия докторов, произошло худшее – командующий армией генерал Бибиков скончался. В Петербург тут же было отправлено соответствующее донесение. В нем в качестве причины смерти командующего была указана холера. О каком-либо письме из столицы соратники Бибикова решили не упоминать. Ведь было непонятно, как об этом писать: как о чьей-то шутке или как о злом обмане? В конце реляции сообщалось, что войска ждут назначения нового командующего.

Ждать полкам пришлось восемь дней: быстрее ответ никак не мог быть доставлен. Но и когда он пришел, армия не тотчас пришла в движение. Дело в том, что в письме, полученном из Петербурга, командование войсками вверялось не Голицыну, а почему-то другому генералу, Щербатову. Генерал Голицын тотчас отослал в столицу новую депешу, в которой просил подтвердить приказ о назначении Щербатова – нет ли здесь ошибки. Возникла переписка, которая заняла еще три недели. В конечном итоге командовать войсками поручили генералу Михельсону.

В результате всех этих событий казацкий император Емельян Пугачев получил целый месяц передышки. Это время он использовал с большой пользой. Бунтовщики снова собрали свои рассеянные отряды, к Пугачеву подошли казаки под командованием его старого соратника Овчинникова. С этими силами он 5 мая штурмовал Магнитную крепость на Верхнем Урале и успешно овладел ею. Мятеж как бы обрел второе дыхание, его пожар грозил охватить весь Урал.

Глава 11

В канун нового, 1774 года генерал-майор Александр Суворов, успевший отличиться на полях сражений в Пруссии и Валахии, принял решение вступить в брак.

Такое решение далось храброму военачальнику не без труда. Он не интересовался женщинами, никогда за ними не ухаживал и, дожив до сорока четырех лет, пока что не имел сердечных увлечений. Он вообще относился к женщинам снисходительно и с некоторым презрением. Была бы его воля – он бы вообще не женился. К чему? В том единственном деле, к которому лежала его душа, к которому он стремился со всей страстью – в деле военном, – женщины были лишь помехой. Суворов искренне считал, что неудачи многих военачальников объяснялись наличием у них жен и детей – душа такого полководца была разделена, и армия не была их единственной страстью.

Да, по своей воле Александр Васильевич не стал бы вступать в брак. Но, кроме его воли, была еще воля его отца, Василия Ивановича. Он-то как раз хотел, чтобы сын женился, хотел иметь внуков, наследников славного рода шведского воителя Сувора, в XVII веке прибывшего на Русь и поступившего на службу к царю Михаилу Федоровичу. Сын Александр отца уважал и против его воли пойти не мог. «Меня родил отец, и я должен родить, чтобы отблагодарить отца за мое рождение», – говорил он своему адъютанту и преданному другу Фридриху Антингу.

Но еще важнее было другое соображение, более высшего порядка. Александр Суворов считал, что жениться и заводить детей мужчина обязан, потому что так велит Бог. А в Бога Суворов верил истово и никаких колебаний на этот счет никогда не испытывал. «Богу не угодно, что не множатся люди», – говорил он тому же Антингу, объясняя свое решение о браке.

В этом Александр Васильевич действовал так же стремительно, как воевал и как вообще все в жизни делал. Невесту, княжну Варвару Прозоровскую, представительницу древнего и знатного рода, он не выбирал – за него выбрал отец. Ну, а раз самое трудное и муторное дело было сделано и никакого ухаживания и пожимания ручек не требовалось, можно было не тянуть. Одолев очередное турецкое войско под городом Гирсово, Суворов отпросился в отпуск и поехал в Москву. Сразу же по приезде он сделал предложение невесте, получил согласие и стал готовиться к свадьбе. Перед самым Рождеством состоялось обручение, а свадьба была назначена на январь следующего года.

Следует заметить, что семье Прозоровских это самое согласие далось нелегко – не легче, чем жениху решение о браке. Невеста, впервые увидев будущего мужа, пришла в ужас и жаловалась маменьке:

– Уж до чего страшен, до чего страшен, слов нет! Словно крокодил какой, про которого в книжках пишут. И нравом странен. Что это он все букой смотрит? Пока в гостиной сидел, слова мне ласкового не сказал. А уж чтобы стишок в альбом написать, о том и речи нет.

– Воду с лица не пить, – отвечала на то маменька. – Стерпится – слюбится. А что стишков не пишет – на что они тебе? Ты у нас, чай, не монашка, чтобы книжки читать. Да и то рассуди, душа моя, – если мы его сейчас отвергнем, когда другой жених подвернется?

Это было серьезное соображение. Варваре шел уже 24-й год, в девках она явно засиделась. Еще годик – и не дождешься жениха, уже никакого. И потом, в Москве было известно, что «странный нравом» корпусной командир Суворов люб императрице Екатерине Алексеевне, что государыня отличает его от других генералов и следит за его успехами. А это многое сулило в будущем.

В общем, 24 января свадьба была сыграна, и молодые поселились в доме Суворовых на Ордынке. Здесь новоиспеченную госпожу Суворову ожидали удивительные открытия, и следовали они каждый день. Муж и правда оказался странен: спать норовил на солдатской койке, чуть не на полу, вставал до света, обливался холодной водой, каждый день был на обедне, причем сам пел в церковном хоре. С супругой Александр Васильевич старался быть ласков, но видно было, что супружеской жизнью он тяготится и ждет не дождется отъезда в армию.

17 марта 1774 года в дом генерал-майора Суворова пожаловал личный посланец императрицы граф Растопчин. Он привез известие о том, что государыня пожаловала Суворову очередное воинское звание генерал-поручика. Одновременно с этим посланец императрицы сообщил, что Александру Васильевичу приказано завершить свой отпуск и вернуться в действующую армию – предстояли новые сражения.

Новоиспеченный генерал-поручик принял сообщение о новом звании сдержанно, как нечто само собой разумеющееся. Гораздо больше его обрадовал приказ о возвращении в армию.

– Как славно! – говорил он Антингу за обедом. – Ее величество словно мои желания угадала. Давно я турку не бил!

Обедали они втроем. Третьим лицом за столом была не жена Варвара, как можно было подумать (Александр Васильевич привык обедать в семь утра, а Варвара Ивановна к такому странному обычаю привыкнуть никак не хотела), а человек совсем посторонний, приехавший вместе с графом Растопчиным. Звали этого приезжего Кирилл Андреевич Углов. Ему было сорок с лишним, как и хозяину дома, он был невысок, светловолос, с глазами стального цвета и взглядом такой же твердости. Лицо обветренное, загорелое, видно было, что человек этот подолгу бывал на открытом воздухе. Пребывал Кирилл Андреевич в чине полковника. Как сообщил граф Растопчин, представляя своего спутника, полковник Углов отличился в сражениях под Рымником и Силистрией, был тяжело ранен и проходил лечение в Санкт-Петербурге. Теперь он возвращался в действующую армию и высказал желание непременно сражаться под началом генерала Суворова, такое его желание было командованием уважено. Потому, дескать, граф и решился привезти полковника с собой в Москву, чтобы представить его будущему командиру.

– Впрочем, если ваше превосходительство сочтет мою просьбу служить под вашим началом слишком дерзкой, я готов принести извинения за вторжение и отправиться в Валахию, – сказал вслед за тем сам Углов.

Суворов оценивающе взглянул на полковника, уголок рта у него дернулся, словно в усмешке, и он произнес:

– Дерзость – не грех. Дерзость, она же смелость, города берет. Оставайся, полковник, обедать будем. Поживешь у меня денек, а там вместе в армию поедем. Тут я к тебе пригляжусь, решу, где тебя лучше использовать.

И вот теперь полковник Углов сидел за столом, ел деревянной ложкой гречневую кашу (Суворов мяса не признавал, равно как и разносолов, и всегда ел самую простую пищу – еще один повод для постоянного изумления и возмущения молодой супруги) и прислушивался к разговору, что шел между командиром корпуса и его адъютантом.

– Ах, как славно, что скоро услышу я свист пуль! – говорил Суворов. – Нет для моего уха музыки слаще!

– Но вы ведь не можете отрицать, что мирная жизнь имеет свои преимущества, – заметил на это Антинг. – То же супружество, хозяйственные заботы, устройство дома… А поэзия, театр, прочие искусства?

– Конечно, все это имеет свою прелесть, – отвечал Суворов. – Но я так устроен, что этой прелести вовсе не чувствую. Я понимаю, что, раз всемогущий Господь создал все эти предметы мирной жизни, значит, они ему угодны. Но меня радуют лишь подвиги ратные и связанные с военной жизнью лишения. Ты думаешь, зачем я каждый день обедню стою да на клиросе пою? Чтобы грехи свои замолить и хоть таким путем к мирной жизни приобщиться.

– Позвольте и мне, ваше превосходительство, вопрос задать, – подал голос Углов. – Только ли испытания и геройства военные вас прельщают или также возможность иметь власть над людьми? Может, Господь создал вас, чтобы властвовать?

Суворов несколько секунд размышлял, затем воскликнул:

– А ведь ты прав! Командовать я и правда люблю. Когда начинал службу (а начинал я в самых простых должностях, даже интендантом был), мне трудно было свой нрав смирить, другим подчиняться. Но я смирял, потому что так надо, потому что военный устав так написан: есть командиры, а есть подчиненные. Но лишь получил я в свои руки первую команду, роту, как понял, что тут и есть мое призвание.

– И чем больше людей у вас в подчинении, тем вам легче? – задал новый вопрос полковник.

– Да, это так! Корпусом мне командовать легче, чем полком. И я чувствую, что, будь в моем распоряжении целая армия, я с ней управлюсь лучше, чем с корпусом. Никакой робости от распоряжения таким количеством людей не испытываю.

– А ведь у весьма немногих так бывает, – заметил Антинг.

– Верно, верно, – кивнул Суворов. – Это вы верно подметили. Ну, хватит за столом сидеть. Идемте во двор, упражнениями будем заниматься.

И затем в течение часа с лишним они втроем бегали по двору, прыгали в вырытые там рвы, брали «укрепления». Углов заметил, что при этом Суворов внимательно к нему присматривается.

Спустя два дня, 19 марта, Суворов в сопровождении Антинга и Углова, а также двух слуг выехал на юг, в расположение действующей армии. Молодая жена провожать мужа во двор не вышла – простились в доме.

– Ну, прощай, любезная Варвара, – сказал на прощание Суворов. – Блюди нашу семью, а я буду блюсти интересы Отечества!

Жена не знала, что на это отвечать. Суворов еще раньше заметил, что его супруга умом или сообразительностью не отличается. Он размашисто перекрестил ее и направился к саням. До Курска, как сообщали, еще держался санный путь, потом следовало пересесть в повозки.

Дорогой Суворов расспрашивал Углова о его службе, о боях, в которых он участвовал. Полковник понимал, что его проверяют, однако полагался на свою хорошую память, на способность усваивать очередную легенду и вживаться в новую роль. Не зря же он последние три месяца, прежде чем отправиться во дворец Растопчина, внимательно изучал все сражения идущей сейчас войны с Турцией, имена командиров, кто и в каких боях участвовал. Самым трудным оказалось привязаться к «сегодняшнему дню», то есть к марту 1774-го, и не спутать, не забежать вперед, не проявить знаний о событиях, еще не произошедших…

Как видно, этот нелегкий экзамен Углов выдержал, потому что уже в самом конце путешествия, в мае, когда они подъезжали к Днестру, Суворов сказал:

– Ну, решил я, куда тебя, Кирилла Андреич, определить. Будешь у меня в корпусе разведкой заведовать. Прежнего-то командира у меня убили, а нового я перед отъездом не назначил. Теперь ты его место займешь. Только учти: дело это опасное и важное. Про меня хоть и говорят, что очертя голову на неприятеля кидаюсь, а на деле я шага не делаю, все про него не узнав. Разведка – это глаза и уши армии. И ты должен стать моими глазами.

– Надеюсь, что с моей помощью ваше превосходительство будет видеть так же хорошо, как сейчас видит окрестности, – ответил Углов.

В конце мая они наконец прибыли в армию. Боевые действия в этот момент переместились из Валахии на земли, населенные болгарами. Корпус, которым командовал Суворов, стоял близ деревни Юшенлы. Здесь же располагались части дивизии, которой командовал генерал-поручик Михаил Каменский. В тот же вечер Суворов, взяв с собой Антинга и Углова, отправился в шатер Каменского, чтобы узнать задачу, поставленную командованием, и выработать общий план действий.

Предполагалось, что в лагерь, для определения цели действий двух частей, прибудет сам командующий армией фельдмаршал Петр Румянцев. Однако командующий не прибыл, прислав диспозицию с адъютантом. Так что двое командиров, Каменский и Суворов, находившиеся в равных чинах, должны были сами согласовывать свои действия, не имея среди себя старшего.

Это была нелегкая задача, но Углов видел, что русские полководцы с ней неплохо справляются. И еще он увидел, что Суворов при необходимости легко может усмирять свое желание командовать и считается с мнением других. Так, он уступил Каменскому, как более знакомому с положением турецких войск, право поставить общую задачу.

Командование поставило перед двумя военачальниками задачу взять крепость Шумла, в которой располагалась ставка великого визиря. Крепость прикрывала турецкая армия под командованием Хаджи Абдул-Резака численностью в 40 тысяч человек. Между расположением русской армии и Шумлой находился обширный Делиорманский лес, а за ним – село Козлуджи.

– Итак, каковы будут на завтра наши действия, Александр Васильевич? – спросил Каменский. – Фельдмаршал ждет от нас действий быстрых и решительных.

– Стало быть, надо завтра и выступать, – ответил Суворов. – Вперед, на разведку, пустим казаков. У меня ими будет командовать мой новый начальник разведки, вот этот, – указал он на Углова. – Пусть разведчики пройдут через лес и диспозицию турок вызнают. А мы с тобой, Михал Федотович, наготове будем.

Каменский не возражал, он тоже был человеком решительным.

Прямо из командного шатра Углов в сопровождении Антинга отправился в расположение казачьего отряда, которым ему предстояло впредь командовать. Адъютант Суворова представил его казакам, ему выделили лошадь и всю амуницию.

Углов присматривался к полученной гнедой, с подпалинами, лошади, к казакам, а они, как он заметил, присматривались к новому командиру. Впрочем, он не слишком беспокоился за свою репутацию у подчиненных – навыки жизни в седле, конных боев, полученные им за время пребывания в стане Пугачева, должны были ему помочь.

На следующее утро, едва рассвело, казачьи части под командованием Углова въехали в Делиорманский лес. Он имел одну особенность, затруднявшую прохождение через него военных частей: единственная дорога через лес шла по дну узкого глубокого ущелья, она была столь узкой, что по ней рядом едва могли ехать два всадника.

Покачиваясь в седле и поглядывая на окутанные утренним туманом вершины ущелья, Углов думал: «Хорошо хоть тут скал нет, как на Кавказе или на Урале, а то засели бы янычары на скалах, да и постреляли бы нас оттуда, как куропаток». Но хотя скал и не было, а все же надо было быть настороже.

– Знаешь что, Михеев, – сказал он, подозвав к себе казацкого вахмистра, – пошли-ка ты четверых казаков, что поопытней, вперед. И пусть едут тихо, сторожко. Чую я, турки где-то близко.

– Да мне тоже так кажется, ваше благородие, – ответил вахмистр. – Не сумлевайтесь, сейчас распоряжусь.

Четверо назначенных в дозор выехали вперед. Но не успели они скрыться за поворотом, как оттуда раздался гортанный крик, потом грянул выстрел, и пошла пальба. Казаки выскочили из-за поворота и вернулись в отряд, их было уже трое.

– Там турок тьма-тьмущая! – крикнул казак, скакавший первым. – Куликова убили! Ну, мы тоже…