Когда-нибудь, прелестное созданье, Я стану для тебя воспоминаньем. Там, в памяти твоей голубоокой, Затерянным — так далекó-далёко. Забудешь ты мой профиль горбоносый, И лоб в апофеозе папиросы, И вечный смех мой, коим всех морочу, И сотню — на руке моей рабочей — Серебряных перстней, — чердак-каюту, Моих бумаг божественную смуту… Как в страшный год, возвышены Бедою, Ты — маленькой была, я — молодою. «2. О бродяга, родства не помнящий…»
О бродяга, родства не помнящий — Юность! — Помню: метель мела, Сердце пело. — Из нежной комнаты Я в метель тебя увела. … … … … … … … … … … … … И твой голос в метельной мгле: — «Остригите мне, мама, волосы! Они тянут меня к земле!» Ноябрь 1919
«3. Маленький домашний дух…»
Маленький домашний дух, Мой домашний гений! Вот она, разлука двух Сродных вдохновений! Жалко мне, когда в печи Жар, — а ты не видишь! В дверь — звезда в моей ночи! — Не взойдешь, не выйдешь! Платьица твои висят, Точно плод запретный. На окне чердачном — сад Расцветает — тщетно. Голуби в окно стучат, — Скучно с голубями! Мне ветра привет кричат, — Бог с ними, с ветрами! Не сказать ветрам седым, Стаям голубиным — Чудодейственным твоим Голосом: — Марина! Ноябрь 1919
«Я не хочу ни есть, ни пить, ни жить…»
Я не хочу ни есть, ни пить, ни жить. А так: руки скрестить — тихонько плыть Глазами по пустому небосклону. Ни за свободу я — ни против оной — О, Господи! — не шевельну перстом. Я не дышать хочу — руки крестом! Декабрь 1919
«Между воскресеньем и субботой…»
Между воскресеньем и субботой Я повисла, птица вербная. На одно крыло — серебряная, На другое — золотая. Меж Забавой и Заботой Пополам расколота, — Серебро мое — суббота! Воскресенье — золото! Коли грусть пошла по жилушкам, Не по нраву — корочка, — Знать, из правого я крылушка Обронила перышко. А коль кровь опять проснулася, Подступила к щеченькам, — Значит, к миру обернулася Я бочком золотеньким. Наслаждайтесь! — Скоро-скоро Канет в страны дальние — Ваша птица разноперая — Вербная — сусальная. 16 <29> декабря 1919
«Простите Любви — она нищая!..»
Простите Любви — она нищая!
У ней башмаки нечищены, — И вовсе без башмаков! Стояла вчерась на паперти, Молилася Божьей Матери, — Ей в дар башмачок сняла. Другой — на углу, у булочной, Сняла ребятишкам уличным: Где милый — узнать — прошел. Босая теперь — как ангелы! Не знает, что ей сафьянные В раю башмачки стоят. 17 <30> декабря 1919
Кунцево — Госпиталь
1920
«Звезда над люлькой — и звезда над гробом!..»
Звезда над люлькой — и звезда над гробом! А посредине — голубым сугробом — Большая жизнь. — Хоть я тебе и мать, Мне больше нечего тебе сказать, Звезда моя!.. 22 декабря <4 января 1920>
Кунцево — Госпиталь
«У первой бабки — четыре сына…»
У первой бабки — четыре сына, Четыре сына — одна лучина, Кожух овчинный, мешок пеньки, — Четыре сына — да две руки! Как ни навалишь им чашку — чисто! Чай, не барчата! — Семинаристы! А у другой — по иному трахту! — У той тоскует в ногах вся шляхта. И вот — смеется у камелька: «Сто богомольцев — одна рука!» И зацелованными руками Чудит над клавишами, шелками… * * * Обеим бабкам я вышла — внучка: Чернорабочий — и белоручка! Январь 1920
«Я эту книгу поручаю ветру…»
Я эту книгу поручаю ветру И встречным журавлям. Давным-давно — перекричать разлуку — Я голос сорвала. Я эту книгу, как бутылку в волны, Кидаю в вихрь войн. Пусть странствует она — свечой под праздник — Вот тáк: из длани в длань. О ветер, ветер, верный мой свидетель, До милых донеси, Что еженощно я во сне свершаю Путь — с Севера на Юг. Февраль 1920 Москва
«Доброй ночи чужестранцу в новой келье!..»
Доброй ночи чужестранцу в новой келье! Пусть привидится ему на новоселье Старый мир гербов и эполет. Вольное, высокое веселье Нас — что были, нас — которых нет! Камердинер расстилает плед. Пунш пылает. — В памяти балет Розовой взметается метелью. Сколько лепестков в ней — столько лет Роскоши, разгула и безделья Вам желаю, чужестранец и сосед! Февраль <начало марта> 1920
Старинное благоговенье
Двух нежных рук оттолкновенье — В ответ на ангельские плутни. У нежных ног отдохновенье, Перебирая струны лютни. Где звонкий говорок бассейна, В цветочной чаше откровенье, Где перед робостью весенней Старинное благоговенье? Окно, светящееся долго, И гаснущий фонарь дорожный… Вздох торжествующего долга Где непреложное: «не можно»… В последний раз — из мглы осенней — Любезной ручки мановенье… Где перед крепостью кисейной Старинное благоговенье? Он пишет кратко — и не часто… Она, Психеи бестелесней, Читает стих Экклезиаста И не читает Песни Песней. А песнь все та же, без сомненья, Но, — в Боге все мое именье — Где перед Библией семейной Старинное благоговенье? Между 6 <19> и 20 марта <2 апреля> 1920
«Люблю ли вас?..»
Люблю ли вас? Задумалась. Глаза большие сделались. В лесах — река, В кудрях — рука — Упрямая — запуталась. Любовь. — Старо. Грызу перо. Темно, — а свечку лень зажечь. Быть — повести! На то ведь и Поэтом — в мир рождаешься! На час дала, Назад взяла. (Уже перо летит в потемках!) Так. Справимся. Знак равенства Между любовь — и Бог с тобой. Что страсть? — Старо. Вот страсть! — Перо! — Вдруг — розовая роща — в дом! Есть запахи — Как заповедь… Лоб уронила нá руки. Вербное воскресенье 9 <22> марта 1920
«Буду жалеть, умирая, цыганские песни…»
Буду жалеть, умирая, цыганские песни, Буду жалеть, умирая…… перстни, Дым папиросный — бессонницу — легкую стаю Строк под рукой. Бедных писаний своих Вавилонскую башню, Писем — своих и чужих — огнедышащий холмик. Дым папиросный — бессонницу — легкую смуту Лбов под рукой. 3-й день Пасхи 1920
«Две руки, легко опущенные…»
Две руки, легко опущенные На младенческую голову! Были — по одной на каждую — Две головки мне дарованы. Но обеими — зажатыми — Яростными — как могла! — Старшую у тьмы выхватывая — Младшей не уберегла. Две руки — ласкать-разглаживать Нежные головки пышные. Две руки — и вот одна из них За ночь оказалась лишняя. Светлая — на шейке тоненькой — Одуванчик на стебле! Мной еще совсем не понято, Что дитя мое в земле. Пасхальная неделя 1920
Сын
Так, левою рукой упершись в талью, И ногу выставив вперед, Стоишь. Глаза блистают сталью, Не улыбается твой рот. Краснее губы и чернее брови Встречаются, но эта масть! Светлее солнца! Час не пробил Руну — под ножницами пасть. Все женщины тебе целуют руки И забывают сыновей. Весь — как струна! Славянской скуки Ни тени — в красоте твоей. Остолбеневши от такого света, Я знаю: мой последний час! И как не умереть поэту, Когда поэма удалась! Так, выступив из черноты бессонной Кремлевских башенных вершин, Предстал мне в предрассветном сонме Тот, кто еще придет — мой сын. Пасхальная неделя 1920
«Как слабый луч сквозь черный мóрок адов…»
Как слабый луч сквозь черный мóрок адов — Так голос твой под рокот рвущихся снарядов[14]. И вот, в громах, как некий серафим, Оповещает голосом глухим — Откуда-то из древних утр туманных — Как нас любил, слепых и безымянных, За синий плащ, за вероломства — грех… И как — вернее всех — тý, глубже всех В ночь канувшую на дела лихие! И как не разлюбил тебя, Россия! И вдоль виска — потерянным перстом — Всё водит, водит… И еще о том, Какие дни нас ждут, как Бог обманет, Как станешь солнце звать — и как не встанет… Так, узником с собой наедине (Или ребенок говорит во сне?) Предстало нам — всей площади широкой! — Святое сердце Александра Блока. Апрель 1920
«О, скромный мой кров! Нищий дым!..»
О, скромный мой кров! Нищий дым! Ничто не сравнится с родным! С окошком, где вместе горюем, С вечерним, простым поцелуем Куда-то в щеку, мимо губ… День кончен, заложен засов. О, ночь без любви и без снов! — Ночь всех натрудившихся жниц, — Чтоб завтра до света, до птиц В упорстве души и костей Работать во имя детей. О, знать, что и в пору снегов Не будет мой холм без цветов… 1 <14> мая 1920
«Сижу без света, и без хлеба…»
С. Э.
Сижу без света, и без хлеба, И без воды. Затем и насылает беды Бог, что живой меня на небо Взять замышляет за труды. Сижу, — с утра ни корки черствой — Мечту такую полюбя, Что — может — всем своим покорством — Мой Воин! — выкуплю тебя. 3<16> мая 1920
«На бренность бедную мою…»
На бренность бедную мою Взираешь, слов не расточая. Ты — каменный, а я пою, Ты — памятник, а я летаю. Я знаю, что нежнейший май Пред оком Вечности — ничтожен. Но птица я — и не пеняй, Что легкий мне закон положен. 3 <16> мая 1920
«Писала я на аспидной доске…»
С. Э.
Писала я на аспидной доске, И на листочках вееров поблёклых, И на речном, и на морском песке, Коньками пó льду и кольцом на стеклах, — И на стволах, которым сотни зим, И, наконец — чтоб было всем известно! — Что ты любим! любим! любим! — любим! — Расписывалась — радугой небесной. Как я хотела, чтобы каждый цвел В векáх со мной! под пальцами моими! И как потом, склонивши лоб на стол, Крест-накрест перечеркивала — имя… Но ты, в руке продажного писца Зажатое! ты, что мне сердце жалишь! Непроданное мной! внутри кольца! Ты — уцелеешь на скрижалях. 5 <18> мая 1920
«Так úз дому, гонимая тоской…»
«Я не хочу — не могу — и не умею Вас обидеть…»
Так úз дому, гонимая тоской, — Тобой! — всей женской памятью, всей жаждой, Всей страстью — позабыть! — Как вал морской, Ношусь вдоль всех штыков, мешков и граждан. О вспененный высокий вал морской Вдоль каменной советской Поварской! Над дремлющей борзой склонюсь — и вдруг — Твои глаза! — Все руки по иконам — Твои! — О, если бы ты был без глаз, без рук, Чтоб мне не помнить их, не помнить их, не помнить! И, приступом, как резвая волна, Беру головоломные дома. Всех перецеловала чередом. Вишу в окне. — Москва в кругу просторном. Ведь любит вся Москва меня! — А вот твой дом… Смеюсь, смеюсь, смеюсь с зажатым горлом. И пятилетний, прожевав пшено: — «Без Вас нам скучно, а с тобой смешно»… Так, оплетенная венком детей, Сквозь сон — слова: «Боюсь, под корень рубит — Поляк… Ну что? — Ну как? — Нет новостей?» — «Нет, — впрочем, есть: что он меня не любит!» И, репликою мужа изумив, Иду к жене — внимать, как друг ревнив. Стихи — цветы — (И кто их не дает Мне за стихи?) В руках — целая вьюга! Тень на домах ползет. — Вперед! Вперед! Чтоб по людскому цирковому кругу Дурную память загонять в конец, — Чтоб только не очнуться, наконец! Так от тебя, как от самой Чумы, Вдоль всей Москвы —……. длинноногой Кружить, кружить, кружить до самой тьмы — Чтоб, наконец, у своего порога Остановиться, дух переводя… — И в дом войти, чтоб вновь найти — тебя! 4—16 <17–29> мая 1920
«Восхúщенной и восхищённой…»
Восхúщенной и восхищённой, Сны видящей средь бела дня, Все спящей видели меня, Никто меня не видел сонной. И оттого, что целый день Сны проплывают пред глазами, Уж ночью мне ложиться — лень. И вот, тоскующая тень, Стою над спящими друзьями. 4—16 <17–29> мая 1920
«Пригвождена к позорному столбу…»
Пригвождена к позорному столбу Славянской совести старинной, С змеею в сердце и с клеймом на лбу, Я утверждаю, что — невинна. Я утверждаю, что во мне покой Причастницы перед причастьем. Что не моя вина, что я с рукой По площадям стою — за счастьем. Пересмотрите все мое добро, Скажите — или я ослепла? Где золото мое? Где серебро? В моей руке — лишь горстка пепла! И это всё, что лестью и мольбой Я выпросила у счастливых. И это всё, что я возьму с собой В край целований молчаливых. 19 мая <1 июня> 1920
«Пригвождена к позорному столбу…» (2)
Пригвождена к позорному столбу, Я все ж скажу, что я тебя люблю. Что ни одна до самых недр — мать Так на ребенка своего не взглянет. Что за тебя, который делом занят, Не умереть хочу, а умирать. Ты не поймешь, — малы мои слова! — Как мало мне позорного столба! Что если б знамя мне доверил полк, И вдруг бы ты предстал перед глазами — С другим в руке — окаменев как столб, Моя рука бы выпустила знамя… И эту честь последнюю поправ, Прениже ног твоих, прениже трав. Твоей рукой к позорному столбу Пригвождена — березкой на лугу Сей столб встает мне, и не рокот толп — То голуби воркуют утром рано… И всё уже отдав, сей черный столб Я не отдам — за красный нимб Руана! 19 мая <1 июня> 1920
«Руку нá сердце положа…»
Кричали женщины ура
И в воздух чепчики бросали…
Руку нá сердце положа: Я не знатная госпожа! Я — мятежница лбом и чревом. Каждый встречный, вся площадь, — все! — Подтвердят, что в дурном родстве Я с своим родословным древом. Кремль! Черна чернотой твоей! Но не скрою, что всех мощней Преценнее мне — пепел Гришки! Если ж чепчик кидаю вверх, — Ах! не так же ль кричат на всех Мировых площадях — мальчишки?! Да, ура! — За царя! — Ура! Восхитительные утра Всех, с начала вселенной, въездов! Выше башен летит чепец! Но — минуя литой венец На челе истукана — к звездам! 8 <21> мая 1920
«Кто создан из камня, кто создан из глины…»
Кто создан из камня, кто создан из глины, — А я серебрюсь и сверкаю! Мне дело — измена, мне имя — Марина, Я — бренная пена морская. Кто создан из глины, кто создан из плоти — Тем гроб и надгробные плиты… — В купели морской крещена — и в полете Своем — непрестанно разбита! Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети Пробьется мое своеволье. Меня — видишь кудри беспутные эти? — Земною не сделаешь солью. Дробясь о гранитные ваши колена, Я с каждой волной — воскресаю! Да здравствует пена — веселая пена — Высокая пена морская! 10 <23> мая 1920
Евреям
Так бессеребренно — так бескорыстно, Как отрок — нежен и как воздух синь, Приветствую тебя ныне и присно Во веки веков. — Аминь. — Двойной вражды в крови своей поповской И шляхетской — стираю письмена. Приветствую тебя в Кремле московском, Чужая, чудная весна! Кремль почерневший! Попран! — Предан! — Продан! Над куполами воронье кружит. Перекрестясь — со всем простым народом Я повторяла слово: жид. И мне — в братоубийственном угаре — Крест православный — Бога затемнял! Но есть один — напрасно имя Гарри На Генриха он променял! Ты, гренадеров певший в русском поле, Ты, тень Наполеонова крыла, — И ты жидом пребудешь мне, доколе Не просияют купола! Май 1920
«И что тому костер остылый…»
И что тому костер остылый, Кому разлука — ремесло! Одной волною накатило, Другой волною унесло. Ужели в раболепном гневе За милым поползу ползком — Я, выношенная во чреве Не материнском, а морском! Кусай себе, дружочек родный, Как яблоко — весь шар земной! Беседуя с пучиной водной, Ты все ж беседуешь со мной. Подобно земнородной деве, Не скрестит две руки крестом — Дщерь, выношенная во чреве Не материнском, а морском! Нет, наши девушки не плачут, Не пишут и не ждут вестей! Нет, снова я пущусь рыбачить Без невода и без сетей! Какая власть в моем напеве, — Одна не ведаю о том, — Я, выношенная во чреве Не материнском, а морском. Такое уж мое именье: Весь век дарю — не издарю! Зато прибрежные каменья Дробя, — свою же грудь дроблю! Подобно пленной королеве, Что молвлю на суду простом — Я, выношенная во чреве Не материнском, а морском. 31 мая <13 июня> 1920
«Вчера еще в глаза глядел…»
Вчера еще в глаза глядел… А нынче — всё косится в сторону! Вчера еще до птиц сидел, — Все жаворонки нынче — вороны! Я глупая, а ты умен, Живой, а я остолбенелая. О вопль женщин всех времен: «Мой милый, чтó тебе я сделала?!» И слезы ей — вода, и кровь — Вода, — в крови, в слезах умылася! Не мать, а мачеха — Любовь: Не ждите ни суда, ни милости. Увозят милых корабли, Уводит их дорога белая… И стон стоит вдоль всей земли: «Мой милый, что тебе я сделала?» Вчера еще — в ногах лежал! Равнял с Китайскою державою! Враз обе рученьки разжал, — Жизнь выпала — копейкой ржавою! Детоубийцей на суду Стою — немилая, несмелая. Я и в аду тебе скажу: «Мой милый, что тебе я сделала?» Спрошу я стул, спрошу кровать: «За что, за что терплю и бедствую?» «Отцеловал — колесовать: Другую целовать», — ответствуют. Жить приучил в самóм огне, Сам бросил — в степь заледенелую! Вот что ты, милый, сделал мне! Мой милый, чтó тебе — я сделала? Все ведаю — не прекословь! Вновь зрячая — уж не любовница! Где отступается Любовь, Там подступает Смерть-садовница. Само — чтó дерево трясти! — В срок яблоко спадает спелое… — За все, за все меня прости, Мой милый, — что тебе я сделала! 1 <14> мая 1920
Ex-ci-devant[15] (Отзвук Стаховича)
Хоть сто мозолей — трех веков не скроешь! Рук не исправишь — топором рубя! О, откровеннейшее из сокровищ: Порода! — узнаю Тебя. Как ни коптись над ржавой сковородкой — Всё вкруг тебя твоих Версалей — тишь. Нет, самою косой косовороткой Ты шеи не укоротишь. Над снежным валом иль над трубной сажей Дугой согбен, всё ж — гордая спина! Не окриком, — всё той же барской блажью Тебе работа задана. Выменивай по нищему Арбату Дрянную сельдь на пачку папирос — Всё равенство нарушит — нос горбатый: Ты — горбонос, а он — курнос. Но если вдруг, утомлено получкой, Тебе дитя цветок протянет — в дань, Ты так же поцелуешь эту ручку, Как некогда — царицы длань. Июль 1920
«Смерть — это нет…»
Смерть — это нет, Смерть — это нет, Смерть — это нет. Нет — матерям, Нет — пекарям. (Выпек — не съешь!) Смерть — это так: Недостроенный дом, Недовзращенный сын, Недовязанный сноп, Недодышанный вздох, Недокрикнутый крик Я — это да, Да — навсегда, Да — вопреки, Да — через всё! Даже тебе Да кричу, Нет! Стало быть — нет, Стало быть — вздор, Календарная ложь!
