Над черною пучиной водною — Последний звон. Лавиною простонародною Низринут трон. Волóчится кровавым вóлоком Пурпур царей. Греми, греми, последний колокол Русских церквей! Кропите, слéзные жемчужинки, Трон и алтарь. Крепитесь, верные содружники: Церковь и царь! Цари земные низвергаются. — Царствие! — Будь! От колокола содрогаются Город и грудь. 26 сентября <9 октября> 1918,
День Иоанна Богослова
«Не смущаю, не пою…»
Не смущаю, не пою Женскою отравою. Руку верную даю — Пишущую, правую. Той, которою крещу На ночь — ненаглядную. Той, которою пишу То, что Богом задано. Левая — она дерзка, Льстивая, лукавая. Вот тебе моя рука — Праведная, правая! 10 <23> октября 1918
«Царь и Бог! Простите малым…»
Царь и Бог! Простите малым — Слабым — глупым — грешным — шалым, В страшную воронку втянутым, Обольщенным и обманутым, — Царь и Бог! Жестокой казнию Не казните Стеньку Разина! Царь! Господь тебе отплатит! С нас сиротских воплей — хватит! Хватит, хватит с нас покойников! Царский Сын, — прости Разбойнику! В отчий дом — дороги разные. Пощадите Стеньку Разина! Разин! Разин! Сказ твой сказан! Красный зверь смирён и связан. Зубья страшные поломаны, Но за жизнь его за темную, Да за удаль несуразную — Развяжите Стеньку Разина! Родина! Исток и устье! Радость! Снова пахнет Русью! Просияйте, очи тусклые! Веселися, сердце русское! Царь и Бог! Для ради празднику — Отпустите Стеньку Разина! 1-ая годовщина Октября
Москва
«Не любовь, а лихорадка!..»
Не любовь, а лихорадка! Легкий бой лукав и лжив. Нынче тошно, завтра сладко, Нынче помер, завтра жив. Бой кипит. Смешно обоим: Как умен — и как умна! Героиней и героем Я равно обольщена. Жезл пастуший — или шпага? Зритель, бой — или гавот? Шаг вперед — назад три шага, Шаг назад — и три вперед. Рот как мед, в очах доверье, Но уже взлетает бровь. Не любовь, а лицемерье, Лицедейство — не любовь! И итогом этих (в скобках — Несодеянных!) грехов — Будет легонькая стопка Восхитительных стихов. 7 <20> ноября 1918
«Дружить со мной нельзя, любить меня — не можно!..»
Дружить со мной нельзя, любить меня — не можно! Прекрасные глаза, глядите осторожно! Баркасу должно плыть, а мельнице — вертеться. Тебе ль остановить кружáщееся сердце? Порукою тетрадь — не выйдешь господином! Пристало ли вздыхать над действом комедийным? Любовный крест тяжел — и мы его не тронем. Вчерашний день прошел — и мы его схороним. 7 <20> ноября 1918
«Я счастлива жить образцово и просто…»
Я счастлива жить образцово и просто: Как солнце — как маятник — как календарь. Быть светской пустынницей стройного роста, Премудрой — как всякая Божия тварь. Знать: дух — мой сподвижник, и дух — мой вожатый! Входить без доклада, как луч и как взгляд. Жить так, как пишу: образцово и сжато, — Как Бог повелел и друзья не велят. 9 <22> ноября 1918
«Не успокоюсь, пока не увижу…»
Не успокоюсь, пока не увижу. Не успокоюсь, пока не услышу. Вашего взора пока не увижу, Вашего слова пока не услышу. Что-то не сходится — самая малость! Кто мне в задаче исправит ошибку? Солоно-солоно сердцу досталась Сладкая-сладкая Ваша улыбка! — Баба! — мне внуки на урне напишут. И повторяю — упрямо и слабо: Не успокоюсь, пока не увижу, Не успокоюсь, пока не услышу. 10 <23> ноября 1918
«Вы столь забывчивы, сколь незабвенны…»
Вы столь забывчивы, сколь незабвенны. — Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! — Сказать еще? — Златого утра краше! Сказать еще? — Один во всей вселенной! Самой Любви младой военнопленный, Рукой Челлини ваянная чаша. Друг, разрешите мне на лад старинный Сказать любовь, нежнейшую на свете. Я Вас люблю. — В камине воет ветер. Облокотись — уставясь в жар каминный — Я Вас люблю. Моя любовь невинна. Я говорю, как маленькие дети. Друг! Всё пройдет! Виски в ладонях сжаты, Жизнь разожмет! — Младой военнопленный, Любовь отпустит вас, но — вдохновенный — Всем пророкочет голос мой крылатый — О том, что жили на земле когда-то Вы — столь забывчивый, сколь незабвенный! 12 <25> ноября 1918
«Нá смех и нá зло…»
Нá смех и нá зло: Здравому смыслу, Ясному солнцу, Белому снегу — Я полюбила: Мутную полночь, Льстивую флейту, Праздные мысли. Этому сердцу Родина — Спарта. Помнишь лисёнка, Сердце спартанца? — Легче лисёнка Скрыть под одеждой, Чем утаить вас, Ревность и нежность! 18 ноября <1 декабря> 1918
«Мне тебя уже не надо…»
Мне тебя уже не надо, Милый — и не оттого что С первой почтой — не писал. И не оттого что эти Строки, писанные с грустью, Будешь разбирать — смеясь. (Писанные мной одною — Одному тебе! — впервые! — Расколдуешь — не один.) И не оттого что кудри До щеки коснутся — мастер Я сама читать вдвоем! — И не оттого что вместе — Над неясностью заглавных! — Вы вздохнете, наклонясь. И не оттого что дружно Веки вдруг смежатся — труден Почерк, — да к тому — стихи! Нет, дружочек! — Это проще, Это пуще, чем досада: Мне тебя уже не надо — Оттого что — оттого что — Мне тебя уже не надо! 20 ноября <3 декабря> 1918
«Я Вас люблю всю жизнь и каждый день…»
Я Вас люблю всю жизнь и каждый день, Вы надо мною, как большая тень, Как древний дым полярных деревень. Я Вас люблю всю жизнь и каждый час. Но мне не надо Ваших губ и глаз. Всё началось — и кончилось — без Вас. Я что-то помню: звонкая дуга, Огромный ворот, чистые снега, Унизанные звездами рога… И от рогов — в полнебосвода — тень… И древний дым полярных деревень… — Я поняла: Вы северный олень. 24 ноября <7 декабря> 1918
«Ваш нежный рот — сплошное целованье…»
Ваш нежный рот — сплошное целованье… — И это все, и я совсем как нищий. Кто я теперь? — Единая? — Нет, тыща! Завоеватель? — Нет, завоеванье! Любовь ли это — или любованье, Пера причуда — иль первопричина, Томленье ли по ангельскому чину — Иль чуточку притворства — по призванью… — Души печаль, очей очарованье, Пера ли росчерк — ах! — не все равно ли, Как назовут сие уста — доколе Ваш нежный рот — сплошное целованье! Ноябрь <декабрь?> 1918
1919
«Друзья мои! Родное триединство!..»
Друзья мои! Родное триединство! Роднее чем в родстве! Друзья мои в советской — якобинской — Маратовой Москве! С вас начинаю, пылкий Антокольский, Любимец хладных Муз, Запомнивший лишь то, что — панны польской Я именем зовусь. И этого — виновен холод братский, И сеть иных помех! — И этого не помнящий — Завадский! Памятнейший из всех! И, наконец — герой меж лицедеев — От слова бытиё Все имена забывший — Алексеев! Забывший и свое! И, упражняясь в старческом искусстве Скрывать себя, как черный бриллиант, Я слушаю вас с нежностью и грустью, Как древняя Сивилла — и Жорж Занд. 31 декабря <13 января 1919>
«Скучают после кутежа…»
Скучают после кутежа. А я как веселюсь — не чаешь! Ты — господин, я — госпожа, А главное — как ты, такая ж! Не обманись! Ты знаешь сам По злому холодку в гортани, Что я была твоим устам — Лишь пеною с холмов Шампани! Есть золотые кутежи. И этот мой кутеж оправдан: Шампанское любовной лжи Без патоки любовной правды! <Январь> 1919
«Солнце — одно, а шагает по всем городам…»
Солнце — одно, а шагает по всем городам. Солнце — мое. Я его никому не отдам. Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. — Никогда. Пусть погибают в бессменной ночи города! В руки возьму! Чтоб не смело вертеться в кругу! Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу! В вечную ночь пропадет — погонюсь по следам… Солнце мое! Я тебя никому не отдам! <Февраль> 1919
П. Антокольскому
Дарю тебе железное кольцо: Бессонницу — восторг — и безнадежность. Чтоб не глядел ты девушкам в лицо, Чтоб позабыл ты даже слово — нежность. Чтоб голову свою в шальных кудрях Как пенный кубок возносил в пространство, Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах Тебя — сие железное убранство. Когда ж к твоим пророческим кудрям Сама Любовь приникнет красным углем, Тогда молчи и прижимай к губам Железное кольцо на пальце смуглом. Вот талисман тебе от красных губ, Вот первое звено в твоей кольчуге, — Чтоб в буре дней стоял один — как дуб, Один — как Бог в своем железном круге! <Март> 1919
«Пустыней Девичьего Поля…»
Пустыней Девичьего Поля Бреду за ныряющим гробом. Сугробы — ухабы — сугробы. Москва. — Девятнадцатый год. — В гробу — несравненные руки, Скрестившиеся самовольно, И сердце — высокою жизнью Купившее право — не жить. Какая печальная свита! Распутицу — холод — и голод Последним почетным эскортом Тебе отрядила Москва. Кто помер? — С дороги, товарищ! Не вашего разума дело: — Исконный — высокого рода — Высокой души — дворянин. Пустыней Девичьего Поля, … … … … … … … … … … … … Молюсь за блаженную встречу В тепле Елисейских Полей! Март 1919
«Елисейские Поля: ты и я…»
Елисейские Поля: ты и я. И под нами — огневая земля и лужи морские И родная, роковая Россия, Где покоится наш нищенский прах На кладбищенских Девичьих полях. Вот и свиделись! — А воздух каков! — Есть же страны без мешков и штыков! В мир, где «Равенство!» кричат даже дети, Опоздавшие на дважды столетье, — Там маячили — дворянская спесь! — Мы такими же тенями, как здесь. Что Россия нам? — Черны купола! Так, заложниками бросив тела, Ненасытному червю — черни черной, Нежно встретились: Поэт и Придворный, — Два посмешища в державе снегов, Боги — в сонме Королей и Богов! Март 1919
«В мое окошко дождь стучится…»
В мое окошко дождь стучится. Скрипит рабочий над станком. Была я уличной певицей, А ты был княжеским сынком. Я пела про судьбу-злодейку, И с раззолоченных перил Ты мне не руль и не копейку, — Ты мне улыбку подарил. Но старый князь узнал затею: Сорвал он с сына ордена И повелел слуге-лакею Прогнать девчонку со двора. И напилась же я в ту ночку! Зато в блаженном мире — том — Была я — княжескою дочкой, А ты был уличным певцом! 11 <24> апреля 1919
«Ландыш, ландыш белоснежный…»
Ландыш, ландыш белоснежный, Розан аленький! Каждый говорил ей нежно: «Моя маленькая!» — Ликом — чистая иконка, Пеньем — пеночка… — И качал ее тихонько На коленочках. Ходит вправо, ходит влево Божий маятник. И кончалось всё припевом: «Моя маленькая!» Божьи думы нерушимы, Путь — указанный. Маленьким не быть большими, Вольным — связанными. И предстал — в кого не целят Девки — пальчиком: Божий ангел встал с постели — Вслед за мальчиком. — Будешь цвесть под райским древом, Розан аленький! — Так и кончилась с припевом: «Моя маленькая!» 3 <16> июня 1919
Але
В шитой серебром рубашечке, — Грудь как звездами унизана! — Голова — цветочной чашечкой Из серебряного выреза. Очи — два пустынных озера, Два Господних откровения — На лице, туманно-розовом От Войны и Вдохновения. Ангел — ничего — всё! — знающий, Плоть — былинкою довольная, Ты отца напоминаешь мне — Тоже Ангела и Воина. Может — всё мое достоинство — ЗА руку с тобою странствовать. — Помолись о нашем Воинстве Завтра утром, на Казанскую! 5 <18> июля 1919
«Когда я буду бабушкой…»
Когда я буду бабушкой — Годов через десяточек — Причудницей, забавницей, — Вихрь с головы до пяточек! И внук — кудряш — Егорушка Взревет: «Давай ружье!» Я брошу лист и перышко — Сокровище мое! Мать всплачет: «Год три месяца, А уж, гляди, как зол!» А я скажу: «Пусть бесится! Знать, в бабушку пошел!» Егор, моя утробушка! Егор, ребро от ребрышка! Егорушка, Егорушка, Егорий — свет — храбрец! Когда я буду бабушкой — Седой каргою с трубкою! — И внучка, в полночь крадучись, Шепнет, взметнувши юбками: «Кого, скажите, бабушка, Мне взять из семерых?» — Я опрокину лавочку, Я закружусь, как вихрь. Мать: «Ни стыда, ни совести! И в гроб пойдет пляша!» А я-то: «На здоровьице! Знать, в бабушку пошла!» Кто ходок в пляске рыночной — Тот лих и на перинушке, — Маринушка, Маринушка, Марина — синь-моря! «А целовалась, бабушка, Голубушка, со сколькими?» — «Я дань платила песнями, Я дань взымала кольцами. Ни ночки даром проспанной: Всё в райском во саду!» — «А как же, бабка, Господу Предстанешь на суду?» «Свистят скворцы в скворешнице, Весна-то — глянь! — бела… Скажу: — Родимый, — грешница! Счастливая была! Вы ж, ребрышко от ребрышка, Маринушка с Егорушкой, Моей землицы горсточку Возьмите в узелок». 19 июля <1 августа> 1919
Тебе — через сто лет
К тебе, имеющему быть рожденным Столетие спустя, как отдышу, — Из самых недр, — как нá смерть осужденный, Своей рукой — пишу: — Друг! Не ищи меня! Другая мода! Меня не помнят даже старики. — Ртом не достать! — Через летейски воды Протягиваю две руки. Как два костра, глаза твои я вижу, Пылающие мне в могилу — в ад, — Ту видящие, что рукой не движет, Умершую сто лет назад. Со мной в руке — почти что горстка пыли — Мои стихи! — я вижу: на ветру Ты ищешь дом, где родилась я — или В котором я умру. На встречных женщин — тех, живых, счастливых, — Горжусь, как смотришь, и ловлю слова: — Сборище самозванок! Все мертвы вы! Она одна жива! Я ей служил служеньем добровольца! Все тайны знал, весь склад ее перстней! Грабительницы мертвых! Эти кольца Украдены у ней! О, сто моих колец! Мне тянет жилы, Раскаиваюсь в первый раз, Что столько я их вкривь и вкось дарила, — Тебя не дождалась! И грустно мне еще, что в этот вечер, Сегодняшний — так долго шла я вслед Садящемуся солнцу, — и навстречу Тебе — через сто лет. Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье Моим друзьям во мглу могил: — Всé восхваляли! Розового платья Никто не подарил! Кто бескорыстней был?! — Нет, я корыстна! Раз не убьешь, — корысти нет скрывать, Что я у всех выпрашивала письма, Чтоб ночью целовать. Сказать? — Скажу! Небытие — условность. Ты мне сейчас — страстнейший из гостей, И ты откажешь перлу всех любовниц Во имя той — костей. Август 1919
«Два дерева хотят друг к другу…»
Два дерева хотят друг к другу. Два дерева. Напротив дом мой. Деревья старые. Дом старый. Я молода, а то б, пожалуй, Чужих деревьев не жалела. То, что поменьше, тянет руки, Как женщина, из жил последних Вытянулось, — смотреть жестоко, Как тянется — к тому, другому, Что старше, стойче и — кто знает? — Еще несчастнее, быть может. Два дерева: в пылу заката И под дождем — еще под снегом — Всегда, всегда: одно к другому, Таков закон: одно к другому, Закон один: одно к другому. Август 1919
«Консуэла! — Утешенье!..»
Консуэла! — Утешенье! Люди добрые, не сглазьте! Наградил второю тенью Бог меня — и первым счастьем. Видно с ангелом спала я, Бога приняла в объятья. Каждый час благословляю Полночь твоего зачатья. И ведет меня — до сроку — К Богу — по дороге белой — Первенец мой синеокий: Утешенье! — Консуэла! Ну, а раньше — стать другая! Я была счастливой тварью! Все мой дом оберегали, — Каждый под подушкой шарил! Награждали — как случалось: Кто — улыбкой, кто — полушкой… А случалось — оставалось Даже сердце под подушкой!.. Времячко мое златое! Сонм чудесных прегрешений! Всех вас вымела метлою Консуэла — Утешенье. А чердак мой чисто мéтен, Сор подобран — на жаровню. Смерть хоть сим же часом встретим: Ни сориночки любовной! — Вор! — Напрасно ждешь! — Не выйду! Буду спать, как повелела Мне — от всей моей Обиды Утешенье — Консуэла! Москва, октябрь 1919
«Маска — музыка… А третье…»
Маска — музыка… А третье Что любимое? — Не скажет. И я тоже не скажу. Только знаю, только знаю — Шалой головой ручаюсь! — Что не мать — и не жена. Только знаю, только знаю, Что как музыка и маска, Как Москва — маяк — магнит — Как метель — и как мазурка Начинается на М. — Море или мандарины? Москва, октябрь 1919
«Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!..»
Чердачный дворец мой, дворцовый чердак! Взойдите. Гора рукописных бумаг… Так. — Руку! — Держите направо, — Здесь лужа от крыши дырявой. Теперь полюбуйтесь, воссев на сундук, Какую мне Фландрию вывел паук. Не слушайте толков досужих, Что женщина — может без кружев! Ну-с, перечень наших чердачных чудес: Здесь нас посещают и ангел, и бес, И тот, кто обоих превыше. Недолго ведь с неба — на крышу! Вам дети мои — два чердачных царька, С веселою музой моею, — пока Вам призрачный ужин согрею, — Покажут мою эмпирею. — А что с Вами будет, как выйдут дрова? — Дрова? Но на то у поэта — слова Всегда — огневые — в запасе! Нам нынешний год не опасен… От века поэтовы корки черствы, И дела нам нету до красной Москвы! Глядите: от края — до края — Вот наша Москва — голубая! А если уж слишком поэта доймет Московский, чумной, девятнадцатый год, — Что ж, — мы проживем и без хлеба! Недолго ведь с крыши — на небо. Октябрь 1919
«А была я когда-то цветами увенчана…»
А была я когда-то цветами увенчана И слагали мне стансы — поэты. Девятнадцатый год, ты забыл, что я женщина… Я сама позабыла про это! Скажут имя мое — и тотчас же, как в зеркале … … … … … … … … … … … … И повис надо мной, как над брошенной церковью, Тяжкий вздох сожалений бесплодных. Так, в…… Москве погребенная заживо, Наблюдаю с усмешкою тонкой, Как меня — даже ты, что три года охаживал! — Обходить научился сторонкой. Октябрь 1919
С. Э
Хочешь знать, как дни проходят, Дни мои в стране обид? Две руки пилою водят, Сердце — имя говорит. Эх! Прошел бы ты по дому — Знал бы! Тáк в ночи пою, Точно по чему другому — Не по дереву — пилю. И чудят, чудят пилою Руки — вольные досель. И метет, метет метлою Богородица-Метель. Ноябрь 1919
«Дорожкою простонародною…»
Дорожкою простонародною, Смиренною, богоугодною, Идем — свободные, немодные, Душой и телом — благородные. Сбылися древние пророчества: Где вы — Величества? Высочества? Мать с дочерью идем — две странницы. Чернь черная навстречу чванится. Быть может — вздох от нас останется, А может — Бог на нас оглянется… Пусть будет — как Ему захочется: Мы не Величества, Высочества. Так, скромные, богоугодные, Душой и телом — благородные, Дорожкою простонародною — Так, доченька, к себе на родину: В страну Мечты и Одиночества — Где мы — Величества, Высочества. <1919>
Бальмонту
Пышно и бесстрастно вянут Розы нашего румянца. Лишь камзол теснее стянут: Голодаем как испанцы. Ничего не можем даром Взять — скорее гору сдвинем! И ко всем гордыням старым — Голод: новая гордыня. В вывернутой наизнанку Мантии Врагов Народа Утверждаем всей осанкой: Луковица — и свобода. Жизни ломовое дышло Спеси не перешибило Скакуну. Как бы не вышло: — Луковица — и могила. Будет наш ответ у входа В Рай, под деревцем миндальным: — Царь! На пиршестве народа Голодали — как гидальго! Ноябрь 1919
«Высокó мое оконце!..»
Высокó мое оконце! Не достанешь перстеньком! На стене чердачной солнце От окна легло крестом. Тонкий крест оконной рамы. Мир. — На вечны времена. И мерещится мне: в самом Небе я погребена! Ноябрь 1919
Але
«1. Когда-нибудь, прелестное созданье…»
