<Июль 1920>
«Я вижу тебя черноокой, — разлука!..»
Я вижу тебя черноокой, — разлука! Высокой, — разлука! — Одинокой, — разлука! С улыбкой, сверкнувшей, как ножик, — разлука! Совсем на меня не похожей — разлука! На всех матерей, умирающих рано, На мать и мою ты похожа, — разлука! Ты так же вуаль оправляешь в прихожей. Ты Анна над спящим Сережей, — разлука! Стрясается — в дом забредешь желтоглазой Цыганкой, — разлука! — молдаванкой, — разлука! Без стука, — разлука! — Как вихрь заразный К нам в жилы врываешься — лихорадкой, — разлука! И жжешь, и звенишь, и топочешь, и свищешь, И ревешь, и рокочешь — и — разорванным шелком — — Серым волком, — разлука! — Не жалея ни деда, ни внука, — разлука! Филином-птицей — разлука! Степной кобылицей, — разлука! Не потомком ли Разина — широкоплечим, ражим, рыжим Я погромщиком тебя увидала, — разлука? — Погромщиком, выпускающим кишки и перины?.. * * * Ты нынче зовешься Мариной, — разлука! Конец июля 1920
«И вот исчез, в черную ночь исчез…»
И вот исчез, в черную ночь исчез, — Как некогда Иосиф, плащ свой бросив. Гляжу на плащ — черного блеска плащ, Земля <горит>, а сердце — смерти просит. Жестокосердый в сем году июль, Лесною гарью душит воздух ржавый. В ушах — туман, и в двух шагах — туман, И солнце над Москвой — как глаз кровавый. Гарь торфяных болот. — Рот пересох. Не хочет дождь на грешные просторы! — Гляжу на плащ — светлого плеску — плащ! Ты за плащом своим придешь не скоро. <Начало августа 1920>
«Июнь. Июль. Часть соловьиной дрожи…»
Июнь. Июль. Часть соловьиной дрожи. — И было что-то птичье в нас с тобой — Когда — ночь соловьиную тревожа — Мы обмирали — каждый над собой! А Август — царь. Ему не до рулады, Ему — до канонады Октября. Да, Август — царь. — Тебе царей не надо, — А мне таких не надо — без царя! <Август 1920>
«В подвалах — красные окошки…»
В подвалах — красные окошки. Визжат несчастные гармошки, — Как будто не было флажков, Мешков, штыков, большевиков. Так русский дух с подвалом сросся, — Как будто не было и вовсе На Красной площади — гробов, Ни обезглавленных гербов. …… ладонь с ладонью — Так наша жизнь слилась с гармонью. Как будто Интернационал У нас и дня не гостевал. Август 1920
«Проста моя осанка…»
Проста моя осанка, Нищ мой домашний кров. Ведь я островитянка С далеких островов! Живу — никто не нужен! Взошел — ночей не сплю. Согреть чужому ужин — Жилье свое спалю. Взглянул — так и знакомый, Взошел — так и живи. Просты наши законы: Написаны в крови. Луну заманим с неба В ладонь — коли мила! Ну а ушел — как не был, И я — как не была. Гляжу на след ножовый: Успеет ли зажить До первого чужого, Который скажет: пить. Август 1920
Петру
Вся жизнь твоя — в едином крике: — На дедов — за сынов! Нет, Государь Распровеликий, Распорядитель снов, Не на своих сынов работал, — Бесáм на торжество! — Царь-Плотник, не стирая пота С обличья своего. Не ты б — всё по сугробам санки Тащил бы мужичок. Не гнил бы там на полустанке Последний твой внучок. Не ладил бы, лба не подъемля, Ребячьих кораблёв — Вся Русь твоя святая в землю Не шла бы без гробов. Ты под котел кипящий этот — Сам подложил углей! Родоначальник — ты — Советов, Ревнитель Ассамблей! Родоначальник — ты — развалин, Тобой — скиты горят! Твоею же рукой провален Твой баснословный град… Соль высолил, измылил мыльце — Ты, Государь-кустарь! Державного однофамильца Кровь на тебе, бунтарь! Но нет! Конец твоим затеям! У брата есть — сестра… — На Интернацьонал — за терем! За Софью — на Петра! Август 1920
«Есть в стане моем — офицерская прямость…»
Есть в стане моем — офицерская прямость, Есть в ребрах моих — офицерская честь. На всякую муку иду не упрямясь: Терпенье солдатское есть! Как будто когда-то прикладом и сталью Мне выправили этот шаг. Недаром, недаром черкесская талья И тесный ремéнный кушак. А зóрю заслышу — Отец ты мой рóдный! — Хоть райские — штурмом — врата! Как будто нарочно для сумки походной — Раскинутых плеч широта. Всё может — какой инвалид ошалелый Над люлькой мне песенку спел… И что-то от этого дня — уцелело: Я слово беру — на прицел! И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-с Эром Скрежещет — корми-не корми! — Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни. Сентябрь 1920
«Об ушедших — отошедших…»
Об ушедших — отошедших — В горний лагерь перешедших, В белый стан тот журавлиный — Голубиный — лебединый — О тебе, моя высь, Говорю, — отзовись! О младых дубовых рощах, В небо росших и не взросших, Об упавших и не вставших, — В вечность перекочевавших, — О тебе, наша Честь, Воздыхаю — дай весть! Каждый вечер, каждый вечер Руки вам тяну навстречу. Там, в просторах голубиных — Сколько у меня любимых! Я на красной Руси Зажилась — вознеси! Октябрь 1920
«Целовалась с нищим, с вором, с горбачом…»
Целовалась с нищим, с вором, с горбачом, Со всей каторгой гуляла — нипочем! Алых губ своих отказом не тружу, Прокаженный подойди — не откажу! Пока молода — Всё как с гуся вода! Никогда никому: Нет! Всегда — да! Что за дело мне, что рваный ты, босой: Без разбору я кошу, как смерть косой! Говорят мне, что цыган-ты-конокрад, Про тебя еще другое говорят… А мне чтó за беда — Что с копытом нога! Никогда никому: Нет! Всегда — да! Блещут, плещут, хлещут раны — кумачом, Целоваться я не стану — с палачом! Москва, ноябрь 1920
(Взятие Крыма)
И страшные мне снятся сны: Телега красная, За ней — согбéнные — моей страны Идут сыны. Золотокудрого воздев Ребенка — матери Вопят. На паперти На стяг Пурпуровый маша рукой беспалой Вопит калека, тряпкой алой Горит безногого костыль, И красная — до неба — пыль. Колеса ржавые скрипят. Конь пляшет, взбешенный. Все окна флагами кипят. Одно — завешено. Ноябрь 1920
«Буду выспрашивать воды широкого Дона…»
Буду выспрашивать воды широкого Дона, Буду выспрашивать волны турецкого моря, Смуглое солнце, что в каждом бою им светило, Гулкие выси, где ворон, насытившись, дремлет. Скажет мне Дон: — Не видал я таких загорелых! Скажет мне море: — Всех слез моих плакать — не хватит! Солнце в ладони уйдет, и прокаркает вóрон: Трижды сто лет живу — кости не видел белее! Я журавлем полечу по казачьим станицам: Плачут! — дорожную пыль допрошу: провожает! Машет ковыль-трава вслед, распушила султаны. Красен, ох, красен кизиль на горбу Перекопа! Всех допрошу: тех, кто с миром в ту лютую пору В люльке мотались. Череп в камнях — и тому не уйти от допросу: Белый поход, ты нашел своего летописца. Ноябрь 1920
«Знаю, умру на заре! На которой из двух…»
Знаю, умру на заре! На которой из двух, Вместе с которой из двух — не решить по заказу! Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух! Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу! Пляшущим шагом прошла по земле! — Неба дочь! С полным передником роз! — Ни ростка не наруша! Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь Бог не пошлет по мою лебединую душу! Нежной рукой отведя нецелованный крест, В щедрое небо рванусь за последним приветом. Прóрезь зари — и ответной улыбки прорез… Я и в предсмертной икоте останусь поэтом! Москва, декабрь 1920
«Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!..»
Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь! То шатаясь причитает в поле — Русь. Помогите — на ногах нетверда! Затуманила меня кровь-руда! И справа и слева Кровавые зевы, И каждая рана: — Мама! И только и это И внятно мне, пьяной, Из чрева — и в чрево: — Мама! Все рядком лежат — Не развесть межой. Поглядеть: солдат. Где свой, где чужой? Белый был — красным стал: Кровь обагрила. Красным был — белый стал: Смерть побелила. — Кто ты? — белый? — не пойму! — привстань! Аль у красных пропадал? — Ря — азань. И справа и слева И сзади и прямо И красный и белый: — Мама! Без воли — без гнева — Протяжно — упрямо — До самого неба: — Мама! Декабрь 1920
1921
«С Новым Годом, Лебединый стан!..»
С Новым Годом, Лебединый стан! Славные обломки! С Новым Годом — по чужим местам — Воины с котомкой! С пеной ý рта пляшет, не догнав, Красная погоня! С Новым Годом — битая — в бегах Родина с ладонью! Приклонись к земле — и вся земля Песнею заздравной. Это, Игорь, — Русь через моря Плачет Ярославной. Томным стоном утомляет грусть: — Брат мой! — Князь мой! — Сын мой! — С Новым Годом, молодая Русь Зá морем за синим! 31 русск<ого>декабря 1920
<13 января 1921>
Москва
Роландов рог
Как нежный шут о злом своем уродстве, Я повествую о своем сиротстве… За князем — род, за серафимом — сонм, За каждым — тысячи таких, как он, Чтоб, пошатнувшись, — на живую стену Упал и знал, что — тысячи на смену! Солдат — полком, бес — легионом горд. За вором — сброд, а за шутом — всё горб. Тáк, наконец, усталая держаться Сознаньем: перст и назначеньем: драться, Под свист глупца и мещанина смех — Одна из всех — за всех — противу всех! — Стою и шлю, закаменев от взлёту, Сей громкий зов в небесные пустоты. И сей пожар в груди тому залог, Что некий Карл тебя услышит, рог! Март 1921
Ученик
Сказать — задумалась о чем?
В дождь — под одним плащом,
В ночь — под одним плащом, потом
В гроб — под одним плащом.
«1. Быть мальчиком твоим светлоголовым…»
Быть мальчиком твоим светлоголовым, — О, через все века! — За пыльным пурпуром твоим брести в суровом Плаще ученика. Улавливать сквозь всю людскую гущу Твой вздох животворящ Душой, дыханием твоим живущей, Как дуновеньем — плащ. Победоноснее Царя Давида Чернь раздвигать плечом. От всех обид, от всей земной обиды Служить тебе плащом. Быть между спящими учениками Тем, кто во сне — не спит. При первом чернью занесенном камне Уже не плащ — а щит! (О, этот стих не самовольно прерван! Нож чересчур остер!) И — вдохновенно улыбнувшись — первым Взойти на твой костер. 2 <15> апреля 1921
«2. Есть некий час — как сброшенная клажа…»
Есть некий час…
Тютчев Есть некий час — как сброшенная клажа: Когда в себе гордыню укротим. Час ученичества, он в жизни каждой Торжественно-неотвратим. Высокий час, когда, сложив оружье К ногам указанного нам — Перстом, Мы пурпур Воина на мех верблюжий Сменяем на песке морском. О этот час, на подвиг нас — как Голос Вздымающий из своеволья дней! О этот час, когда как спелый колос Мы клонимся от тяжести своей. И колос взрос, и час веселый пробил, И жерновов возжаждало зерно. Закон! Закон! Еще в земной утробе Мной вожделенное ярмо. Час ученичества! Но зрим и ведом Другой нам свет, — еще заря зажглась. Благословен ему грядущий следом Ты — одиночества верховный час! 2 <15> апреля 1921
«Душа, не знающая меры…»
Душа, не знающая меры, Душа хлыста и изувера, Тоскующая по бичу. Душа — навстречу палачу, Как бабочка из хризалиды! Душа, не съевшая обиды, Что больше колдунов не жгут. Как смоляной высокий жгут Дымящая под власяницей… Скрежещущая еретица, — Савонароловой сестра — Душа, достойная костра! 27 апреля <10 мая> 1921
Марина
«1. Быть голубкой его орлиной!..»
Быть голубкой его орлиной! Больше матери быть, — Мариной! Вестовым — часовым — гонцом — Знаменосцем — льстецом придворным! Серафимом и псом дозорным Охранять непокойный сон. Сальных карт захватив колоду, Ногу в стремя! — сквозь огнь и воду! Где верхом — где ползком — где вплавь! Тростником — ивняком — болотом, А где конь не берет, — там лётом, Все ветра полонивши в плащ! Черным вихрем летя беззвучным, Не подругою быть — сподручным! Не единою быть — вторым! Близнецом — двойником — крестовым Стройным братом, огнем костровым, Ятаганом его кривым. Гул кремлевских гостей незваных. Если имя твое — Басманов, Отстранись. — Уступи любви! Распахнула платок нагрудный. — Руки настежь! — Чтоб в день свой судный Не в басмановской встал крови. 28 апреля <11 мая> 1921
«2. Трем Самозванцам жена…»
Трем Самозванцам жена, Мнишка надменного дочь, Ты — гордецу своему Не родившая сына… В простоволосости сна В гулкий оконный пролет Ты, гордецу своему Не махнувшая следом… На роковой площади От оплеух и плевков Ты, гордеца своего Не покрывшая телом… В маске дурацкой лежал, С дудкой кровавой во рту. — Ты, гордецу своему Не отершая пота… — Своекорыстная кровь! — Проклята, проклята будь Ты — Лжедимитрию смогшая быть Лжемариной! 28 апреля <11 мая> 1921
Кн. С. М. Волконскому
Стальная выправка хребта И вороненой стали волос. И чудодейственный — слегка — Чуть прикасающийся голос. Какое-то скольженье вдоль — Ввысь — без малейшего нажима… О дух неуловимый — столь Язвящий — сколь неуязвимый! Земли не чующий, ничей, О безучастие, с которым — Сиятельный — лишь тень вещей Следишь высокомерным взором. В миг отрывающийся — весь! В лад дышащий — с одной вселенной! Всегда отсутствующий здесь, Чтоб там присутствовать бессменно. Май 1921
«Башенный бой…»
Башенный бой Где-то в Кремле. Где на земле, Где — Крепость моя, Кротость моя, Доблесть моя, Святость моя. Башенный бой. Брошенный бой. Где на земле — Мой Дом, Мой — сон, Мой — смех, Мой — свет, Узких подошв — след. Точно рукой Сброшенный в ночь — Бой. — Брошенный мой! Май 1921
«Уроненные так давно…»
Уроненные так давно Вздымаю руки. В пустое черное окно Пустые руки Бросаю в полуночный бой Часов, — домой Хочу! — Вот так: вниз головой — С башни! — Домой! Не о булыжник площадной: В шепот и шелест… Мне некий Воин молодой Крыло подстелет. Май 1921
«Всё круче, всё круче…»
Всё круче, всё круче Заламывать руки! Меж нами не версты Земные, — разлуки Небесные реки, лазурные земли, Где друг мой навеки уже — Неотъемлем. Стремит столбовая В серебряных сбруях. Я рук не ломаю! Я только тяну их — Без звука! — Как дерево-машет-рябина В разлуку, Во след журавлиному клину. Стремит журавлиный, Стремит безоглядно. Я спеси не сбавлю! Я в смерти — нарядной Пребуду — твоей быстроте златоперой Последней опорой В потерях простора! Июнь 1921
«Твои черты…»
Твои….. черты, Запечатленные Кануном. Я буду стариться, а ты Останешься таким же юным. Твои….. черты, Обточенные ветром знойным. Я буду горбиться, а ты Останешься таким же стройным. Волос полýденная тень, Склоненная к моим сединам… Ровесник мой год в год, день в день, Мне постепенно станешь сыном… Нам вместе было тридцать шесть, Прелестная мы были пара… И — радугой — благая весть: …….. — не буду старой! Троицын день 1921
Вестнику
Скрежещут якорные звенья, Вперед, крылатое жилье! Покрепче чем благословенье С тобой — веление мое! Мужайся, корабельщик юный! Вперед в лазоревую рожь! Ты больше нежели Фортуну — Ты сердце Цезаря везешь! Смирит лазоревую ярость Ресниц моих — единый взмах! Дыханием надут твой парус И не нуждается в ветрах! Обветренные руки стиснув, Слежу. — Не верь глазам! — Всё ложь! Доподлинный и рукописный Приказ Монархини везешь. Два слова, звонкие как шпоры, Две птицы в боевом грому. То зов мой — тысяча который? — К единственному одному. В страну, где солнце правосудья Одно для нищих и вельмож — Между рубахою и грудью — Ты сердце Матери везешь. 20 июня <3 июля> 1921
«О всеми ветрами…»
О всеми ветрами Колеблемый лотос! Георгия — робость, Георгия — кротость… Очей непомерных — Широких и влажных — Суровая — детская — смертная важность. Так смертная мука Глядит из тряпья. И вся непомерная Тяжесть копья. Не тот — высочайший, С усмешкою гордой: Кротчайший Георгий, Тишайший Георгий, Горчайший — свеча моих бдений — Георгий, Кротчайший — с глазами оленя — Георгий! (Трепещущей своре Простивший олень). — Которому пробил Георгиев день. О лотос мой! Лебедь мой! Лебедь! Олень мой! Ты — все мои бденья И все сновиденья! Пасхальный тропарь мой! Последний алтын мой! Ты, больше чем Царь мой, И больше, чем сын мой! Лазурное око мое — В вышину! Ты блудную снова Вознесший жену. — Так слушай же!.. 1 <14> июля 1921
(Не докончено за письмом.)
«В сокровищницу…»
В сокровищницу Полунощных глубин Недрогнувшую Опускаю ладонь. Меж водорослей — Ни приметы его! Сокровища нету В морях — моего! В заоблачную Песнопенную высь — Двумолнием Осмелеваюсь — и вот Мне жаворонок Обронил с высоты — Что зá морем ты, Не за облаком ты! 2 <15> июля 1921
«Жив и здоров!..»
Жив и здоров! Громче громов — Как топором — Радость! Нет, топором Мало: быком Под обухом Счастья! Оглушена, Устрашена. Что же взамен — Вырвут? И от колен Вплоть до корней Вставших волос — Ужас. Стало быть жив? Веки смежив, Дышишь, зовут — Слышишь? Вывез корабль? О мой журавль Младший — во всей Стае! Мертв — и воскрес?! Вздоху в обрез, Камнем с небес, Ломом По голове, — Нет, по эфес Шпагою в грудь — Радость! 3 <16> июля 1921
«Во имя расправы…»
Во имя расправы Крепись, мой Крылатый! Был час переправы, А будет — расплаты. В тот час стопудовый — Меж бредом и былью — Гребли тяжело Корабельные крылья. Меж Сциллою — да! — И Харибдой гребли. О крылья мои, Журавли-корабли! Тогда по крутому Эвксинскому брегу Был топот Побега, А будет — Победы. В тот час непосильный — Меж дулом и хлябью — Сердца не остыли, Крыла не ослабли, Плеча напирали, Глаза стерегли. — О крылья мои, Журавли-корабли! Птенцов узколицых Не давши в обиду, Сказалось — Орлицыно сердце Тавриды. На крик длинноклювый — С ерами и с ятью! — Проснулась — Седая Монархиня-матерь. И вот уже купол Софийский — вдали… О крылья мои, Журавли-корабли! Крепитесь! Кромешное Дрогнет созвездье. Не с моря, а с неба Ударит Возмездье. Глядите: небесным Свинцом налитая, Грозна, тяжела Корабельная стая. И нету конца ей, И нету земли… — О крылья мои, Журавли-корабли!
