Реванш русской истории

В основе этого синдрома выученной беспомощности, конечно, лежало неверие в саму возможность продолжения русской судьбы. По большому счету, мы просили об исторической эвтаназии – чтобы уйти тихо, медленно, без боли, крови и грязи, зачарованно оцепеневая над подаренными нелюбимым женщинам сумками «Луи Виттон». «Неужели мы даже этого не заслужили?»

«Не заслужили!». Хрясь! На голову обрушивается раскрученная чубатыми гоблинами с майдана цепь. Бзынь! Разбивается и вспыхивает «коктейль Молотова». Становится понятно, что никакой эвтаназии не будет. Будет Казацкая Резьба Ржавой Бензопилой под гогот и гиканье всего «цивилизованного» мира.

Что происходит дальше, я не очень понимаю. Унылый среднеевропеец внезапно встает на задние лапы, издает рык и оборачивается – нет, не медведем, медведь – это слишком брутально, – чем-то более хищным, точным и вежливым. «Так уж вышло – не крестись, когти золотом ковать, был котенок – станет рысь, мягко стелет – жестко спать».

Это преображение представляется мне спонтанным и инстинктивным обнажением природы, а не каким-то хитрым планом. В версию о рассчитанности и преднамеренности действия не укладываются наше постоянное пробуксовывание и потеря темпа в последующих событиях.

Но и одного короткого рывка было достаточно, чтобы маятник русской истории раскачался и пошел в привычном для нее (но не для нас, ее пасынков) темпе. Забытый инструментарий этой истории, которым нынешнее поколение даже не знает толком как пользоваться, вдруг сам идет в руки, и ты вспоминаешь, как это делается.

Возникает ощущение, что ты на съемках русской версии блокбастера «Ночь в музее». Вот похитили золото скифов, вот князь Владимир с дружиной, вот Ермак с ватагой, вот Ушаков, Сенявин, Нахимов и Суворов с Кутузовым заодно на одном параде. Ополченцы, восстания, Всевеликое войско Донское и Азовские сидения. И даже Гоголь с его старым казаком Тарасом и его пророчеством о «грядущем православном царе с востока» внезапно оказывается на Украине милой нежеланным и изгоняемым гостем. Древние могучие слова и старые слишком серьезные для нашей эпохи тектонические разломы пространств.

История внезапно заговаривает с тобой через географию. То и дело начинаешь в летописях старых веков натыкаться то на Святослава, аки пардус взявшего Керчь-Пантикапей, то на то, как гений афинской демократии Перикл снарядил черноморскую экспедицию афинского флота и заглянул с нею в Крым. Кстати, не знаю почему, но напоминание об этом факт ужасно возмущает новодельных «сторонников демократии».

Свидетельство того, что перед нами ход Большой Истории, – это ее способность действовать малыми группами. Оказывается, что достаточно нескольких десятков человек – меньше, чем понадобилось конкистадорам для завоевания империи инков, – чтобы заставить весь Новый Мировой Порядок пойти незалечиваемыми трещинами.

В этой истории полно боли, крови, слез, трагедий. 2 мая в Одессе. Продолжающееся уже полгода мученичество Донецка, Горловки и Луганска. Но трагедий было немало и в эпоху безвременья. Трагедии лишенных смысла, лишенных переживания катарсиса и очищения. Такой бессмысленности в этом году не было совсем. Напротив, каждая боль и каждая смерть делали оставшихся в живых светлее, смелее и злее.

Есть, конечно, те, у кого от хода истории приключается морская болезнь. Кто-то сыплет песок и стекло в механизмы ее двигателей. Кто-то в открытую собирается толпами биться в падучей и требовать: «Верните назад эвтаназию! Мы не хотим ни жизни, ни боли! Мы уже почти растождествились с этой страной, а саму страну почти развоплотили!».

Покойный выдающийся русский геополитик Вадим Цымбурский любил цитировать ироническую запись Достоевского о российских западниках: «Мы европейцы и преследуем цели веселости. А более никогда и ничего, вот и всё». Геополитика «веселости» себя исчерпала под радостные аплодисменты веселых людей детоубийцам. Их теперь даже не назовешь клоунами: для клоунов они слишком злые.

Я уверен, что если мы выдюжим следующий год, не сломаемся, не сдадимся, не станем вновь умолять о веселой и безболезненной смерти, то окажемся хозяевами положения, включая даже и ту самую Европу. Если сломаемся, то будем выброшены на помойку несостоявшихся цивилизаций. На помойке будет смрадно, дымно от горящих покрышек, полно блох и крыс.

В истории всё кажется логичным и предопределенным только тогда, когда она уже закончена и остыла. В ходе великой исторической схватки никогда и ничто не предопределено. Историческая судьба – это не рок, а поступок.

31 декабря 2014

Толерантность убивает

Российская телеповестка этих рождественских дней производит впечатление странного дежавю в стиле «два мира – две системы». Переполненные храмы в Москве и Воронеже, роскошь византийского богослужения, радостные лица встречающих Богомладенца православных христиан – это «у нас».

И «у них» – новости об истреблении палачей ИГИЛ на Ближнем Востоке, демонстрации за и против исламизации в Германии и, как финальная точка в споре, – кровавая, демонстративная, откровенно провоцирующая бойня в Париже.

Трудно придумать более наглядный контрапункт между картиной мира, с большей или меньшей погрешностью выбравшего традиционные ценности, и картиной мира, от них отказавшегося и мечущегося между истеричной «толерантностью» и осатанелым варварским фанатизмом, порывающим и с традицией, и со здравым смыслом.

Необходимо понимать, что в конфликте за контроль над смысловым пространством Западной Европы схлестнулись не ислам и христианство и не ислам и атеизм, а две постмодернистских секты. Одна говорит о том, что нет и не может быть на свете ничего, никаких ценностей и святынь, которые не подлежали бы постмодернистскому вышучиванию, глумливому окарикатуриванию. Нет ничего, что носитель свободомыслящего креатива не мог бы сделать предметом издевательства, сославшись на свободу слова.

Вторая отвечает, что карнавал заканчивается там, где начинается ислам, а если вам это не нравится – вы умрете: быстро, шумно и публично. Террор без границ против глумежа без пределов.

Никакого оправдания террору нет и быть не может. Все квазитрадиционалистские ламентации «а нечего было оскорблять чувства верующих» совершенно неприемлемы и недопустимы. Франция – светское государство, где свобода слова закреплена как абсолютная конституционная ценность. И в таком государстве кто угодно имеет право сказать о вашей вере всё что угодно. А вы имеете право что угодно сказать о его неверии. Для современной Франции этот принцип свободы слова имеет такое же абсолютное религиозное значение, как для ислама, к примеру, единство Божества. Если вам этот принцип не нравится – вы просто не едете во Францию и там не живете.

Но это – в теории. На практике официальной религией Запада вместо Свободы вот уже полвека числится Толерантность. Во имя этой толерантности, «дабы не оскорблять чувства атеистов и мусульман» оскорблялись чувства всех остальных, прежде всего – христиан. Чтобы запретить хиджабы, запрещали нательные кресты, разбирали рождественские вертепы, исключали как «язычество» рождественские елки.

Западная Европа представала в глазах мигрантов из Азии и Африки обществом, систематически уничтожающим собственную традицию во имя «неоскорбления чувств верующих мусульман».

На глазах одного поколения европейцы попрали десятки своих свобод во имя толерантности. Тем более удивителен был их отказ попрать эти свободы в случае с откровенно издевательскими карикатурами, которые и впрямь (в отличие от новогодних елок) могли кого-то оскорбить. Такая избирательность создавала ситуацию, которая в юридических терминах именуется самоуправством, то есть действием из сознания своего мнимого права.

Это мнимое право было создано именно политикой толерантности и ничем больше.

Разумеется, Европа не может и не должна делать исключений из принципа свободы слова, являющегося ее базовой ценностью. Вне сомнения, меньше всего такое исключение может делаться в отношении представителей ислама, который, при всем к нему уважении, никак не является основой для европейской традиции.

Определенную чувствительность европейцы могли бы проявить к христианству, без которого данная цивилизация просто бы не существовала. Но именно на этом направлении вот уже много десятилетий не проявляется ничего, кроме издевательств и глумежа.

Этот глумеж над собственной христианской традицией Европы в сочетании с толерантными плясками вокруг мигрантских традиций не мог не создать впечатления у исламских радикалов, что речь идет о почти завоеванной территории, где никакие карикатуры, конечно, невозможны, а тех, кто их размещает, можно и нужно безнаказанно убить. Как оказалось, путь от угрозы до действия может быть очень коротким.

Я не буду придумывать никакие конспирологические версии наподобие тех, что существовали вокруг 11 сентября 2001 года, не буду предполагать, что эта террористическая атака должна подтолкнуть Евросоюз к более жестким действиям против ИГИЛ на Ближнем Востоке и к более жесткой миграционной политике.

Подчеркну только свой скептицизм в связи с надеждами, что отрезвление по поводу истинной угрозы заставит Францию выйти из коалиции против угрозы мнимой – то есть России. На место голлизма во Франции пришел атлантистский фундаментализм, и даже в своей последний час с перерезанным горлом французский истеблишмент будет ставить западную солидарность в русофобии выше реальных цивилизационных и культурных угроз.

Перемен приходится ждать только от прихода новой элиты, олицетворяемой Марин Ле Пен, но специфичное устройство французской демократии было специально переконструировано в 1990-е годы так, чтобы исключить победу «Национального фронта» в любом (подчеркну – в любом) случае.

Произошедшая в Париже трагедия, конечно, увеличит поддержку Ле Пен, но это значит только, что будут использованы более агрессивные методы ее вывода из игры.

Поэтому крайне маловероятно, что кровавое убийство журналистов-карикатуристов приведет к началу в Европе политической революции, возобладанию антимигрантского лобби и т. д.

Боюсь, что это просто теракт. Просто убийство. И из этого убийства следуют самые элементарные выводы.

Защита своей традиции позволяет сохранить мир. Толерантность убивает.

8 января 2015

Это Спарта!

Донецкий аэропорт, за который пролито столько крови за все эти месяцы Донбасской войны, наконец взят вооруженными силами Новороссии. Противостояние украинских «киборгов» и батальона ополченцев «Спарта» во главе с легендарным Моторолой закончилось полным триумфом последнего.

Киборг – это человек-машина, робот, свободный от жалости, чести, сомнений, от всего, кроме желания убивать. Спартанец – это идеальный воин, один стоящий целой армии, – компетентный, выносливый, одушевленный отважным патриотическим духом. Роли между карателями и ополченцами распределились именно так, и в этом выражаются, пожалуй, две философии войны. Для Украины «киборги» были основой пропагандистской машины все последние месяцы. Прославляя оборону ими аэропорта, украинцев заставляли забывать не только о преступлениях АТО, не только о сожженных в Одессе, но и о собственных чудовищных потерях под Иловайском и в других августовских котлах.

Непобедимость киборгов была для Порошенко основой хотя бы какой-то внутриполитической стабильности. Поэтому ее поддерживали прежде всего террористическими артиллерийскими ударами по жилому сектору Донецка из Авдеевки и Песков. Тактика карателей с первых месяцев АТО осталось неизменной – в случае военных поражений бить по мирным людям, шантажируя противника потерями среди ни в чем не повинных граждан. Впрочем, для украинской «патриотической общественности» все, кто живет в Донецке, – одинаково сепаратисты, одинаково виноваты перед украинизмом и вообще людьми не считаются, так что их уничтожение – дело чести, подвига и геройства для бойцов АТО.

Невозможно просто описать ту вакханалию из фейковых новостей, ложных «свидетельств очевидцев», «надежных информаций» из «анонимных источников», которая поднялась в украинском интернете и СМИ после потери киборгами аэропорта. В воспаленном сознании сторонников «единой краины» они не просто продолжают удерживать терминалы, но еще и убили Моторолу, заняли половину Донецка и разбили 100 тыс. войск элитного российского спецназа (напоминаю, если кто забыл, что украинцы с марта и по сей день «воюют с Россией»). Но понятно, что слишком долго топить одним враньем не получится. Довольно скоро с Порошенко спросят за новое поражение. Именно поэтому, и не почему другому, он так торопится подписать хотя бы какое-то перемирие, любую филькину грамоту до того дня, когда можно будет возобновить обстрелы и предпринять какую-то новую авантюру.

Это с нашей стороны перемирие будет воспринято как признание Киевом поражения в битве за аэропорт. Граждане Украины узнают, что потрясенные своими огромными потерями москали на коленях умоляли о мире и Порошенко даровал его им. Это в очередной раз продлит ресурс легитимности и самого президента, и всего майданного режима, а вместе с тем продлит и войну, дав Киеву время мобилизовать последние не разбежавшиеся из страны человеческие ресурсы, выклянчить у НАТО хотя бы старые винтовки и броневики и в очередной раз возобновить бойню, в надежде, что все-таки удастся вовлечь Россию и Запад в масштабный конфликт.

Необходимо сознавать, что продолжение Киевом АТО – это преступление не только против русского народа в Донбассе, но и против украинского народа в Киеве, Черкассах, Тернополе – где угодно. Мобилизации (в народе их не случайно прозвали «могилизациями») есть форма геноцида украинцев. Причем если дончане сражаются и умирают за свой дом, то украинцам приходится гибнуть за довольно абстрактную и нежизненную в случае Украины «территориальную целостность». Гибнуть, прежде всего, ввиду некомпетентности и авантюризма своего военного и политического руководства.

Должна ли Россия поддерживать эти жестокость и безумие? На мой взгляд – нет. Между тем от нас требуют именно этого. Формой поддержки продолжения бойни с нашей стороны является так называемый миротворческий процесс. Минские переговоры и развод войск призваны были прекратить террористические обстрелы Донецка. Но имели прямо противоположный результат (что было, кстати, легко предсказуемо) – разделительная линия была установлена так, что буквально провоцировала продолжение боевых действий. Позиции карателей имели такую конфигурацию, в которой они создавали будущему ЛНР и ДНР смертельную угрозу. А украинская артиллерия продолжала базироваться в точках, которые давали возможность полностью простреливать крупные города.

Другими словами, «мир» был формой войны, при которой ополчению было фактически запрещено улучшать свои позиции, запрещено занимать населенные пункты. Из них велись артобстрелы Донецка и Горловки, в то время как Киев продолжал эти обстрелы и перевооружал армию.

При этом внешнеполитические задачи, которые ставило пред собой миротворчество минского формата, даже ценой крови расстрелянных на улицах Донецка жителей, не решались. Внешнеполитическая изоляция России эти месяцы усугублялась, экономика оказалась под мощнейшим ударом, одно за другим следовали мелкие унижения вроде отказа Франции отдать «Мистрали». И даже наши ближайшие союзники, как Лукашенко, явно решили, что настал благоприятный момент, чтобы улучшить отношения с Западом за наш счет. Другими словами, не выступив победителем, Москва, волей-неволей оказалась в роли побежденного, которому мстят все, включая непричастных.

Продолжение «минского формата» тем самым становится стратегическим тупиком. Мы не извлекаем из своей позиции миротворца никаких выгод, зато получаем все минусы. Для Запада Россия по-прежнему главный виновник происходящего, санкции не только не ослабляются, но и усугубляются, а тем временем на улицах Донецка гибнут люди, тем временем Луганск свирепеет от наступившего там экономического и социального коллапса. Надо понимать, что доброе отношение к России на этих территориях не есть константа, и если люди в ответ на свой порыв быть с Россией получат лишь то, что они справедливо воспринимают как равнодушие и предательство, то рано или поздно они разочаруются в Москве не меньше, чем в Киеве.

Минский процесс не выводит на долгосрочные политические решения и не является даже припаркой – рана обстрелов, блокад и санкций не только кровоточит, но и загнивает. На мой взгляд, России следует отказаться от оплаты своей внешнеполитической репутацией и уважением в глазах жителей Донбасса заведомо тупикового мирного процесса. За прошедшие месяцы не только Киев, но и республики Новороссии существенно продвинулись в военном строительстве. Ополчение превратилось в серьезную и боеспособную армию, в которой всё меньше партизанщины и всё больше выучки и военной техники. Не то что недавние физики, но и недавние лирики из добровольцев оказались способны освоить науку целеуказания для артиллерии, что уж там говорить о рытье траншей и организации засад, доказывая максиму Клаузевица, что «военное дело просто и вполне доступно здравому уму человека».

Поэтому на сегодняшний момент нет никакой необходимости, чтобы Россия вмешивалась всеми доступными ей средствами, чтобы спасти Донецк и Луганск, как вопрос вставал прошлым летом. Подобная «страховая» функция России может быть востребована лишь в самом крайнем случае, который вряд ли наступит. Сегодня достаточно не мешать Новороссии в своем темпе решать свои боевые задачи (ликвидация Дебальцевского выступа, освобождение Мариуполя, выход к границам республик). Тем самым наконец-то появляется шанс вынудить Киев вести разговор о мире всерьез – не с позиции зашкаливающей по цинизму истерии, когда преступление украинских военных под Волновахой выдается за вину ополченцев, а считаясь с фактами.

Те внешнеполитические угрозы, которые встают при этом перед Россией, не сильно выше тех, с которыми мы столкнулись в ответ на свое миролюбие. Что бывает, когда мы соглашаемся на роль жертвы, мы можем увидеть на табло обменников. Хотя бы из любопытства следует посмотреть, что будет, если мы перестанем мешать охотникам.

19 января 2015

Железные реки

Я живу не под Псковом, не под Тулой, не под Вологдой. Счастливчик – я живу за 101-м километром. В отличном наукограде, откуда в Москву ведут два с половиной первоклассных федеральных шоссе [1], откуда ежедневно в столицу уходят десятки автобусов и маршруток. У нас есть машина, и жена без проблем могла бы довезти меня до Москвы по пробкам за каких-то всего-навсего два с половиной часа, иногда превращающиеся в три.

Раз в неделю, когда мне обязательно нужно быть в Москве на радиопередаче, я просыпаюсь в холодном поту, так как мне кажется, что я проспал электричку. Ту единственную удобную электричку, которая довезет меня не слишком рано, но и без опозданий. Тем же вечером я стараюсь успеть на электричку обратно – необязательно до точки, до любой станции, откуда меня можно забрать, не связываясь с пробками.

Другими словами, будучи автовладельцем, живя в Центральном регионе с развитой системой сообщений, я полностью завязан на такую вещь, как электричка, и если ее вдруг отменят, то не знаю, по совести сказать, что буду делать. Большинство населения нашей страны, будь они владельцами хоть 2–3 машин, проживай хоть в шаге от автобусной остановки, являются рабами электрички как единственно адекватного нашим расстояниям транспортного средства.

Именно локальный железнодорожный транспорт стягивает Россию, собирает воедино огромные регионы и соединяет эти регионы между собой. Вспомните знаменитое путешествие из Петербурга в Москву «на собаках», столь популярное у позднесоветской молодежи. В свое время Россия – с ее непропорциональной технологиям Средневековья и раннего Нового времени огромностью – была создана реками, переплетением на Русской равнине и в Северной Евразии огромного количества рек, по которым можно было доплыть далеко, быстро, удобно. В XIX–XX веках эту функцию взяли на себя железные дороги, которые с учетом нашего культурного кода вообще следовало бы называть железными реками. Были проложены основные великие артерии – Москва – Петербург, Южные железные дороги, грандиозный Транссиб. От них отходят средние и малые ветки, по каждой из которых идет оживленное движение.

Только эта возможность движения на ближних и дальних поездах сделала Россию действительно единой, функционирующей как целое, несмотря на свою огромность, страной. И в Гражданскую, и в Великую Отечественную железные дороги, если уж не говорить о государственном значении и великом железнодорожном маневре промышленности в 1941-м, были ключевым фактором выживания для миллионов людей – бежавших, эвакуировавшихся (в эвакуационных поездах работали даже школы), возвращающихся.

Сегодня именно электричка является базовой единицей общенациональной мобильности, позволяющей человеку в «пешем» ритме подняться над своей локальностью. Электричка выполняет функцию метро для всей страны.

И вдруг мы оказываемся перед лицом того факта, что железнодорожное движение фактически упраздняется. Нелепая бизнес-схема, которую президент справедливо назвал сумасшествием, на этой свободе передвижения гражданина ставит крест.

Напомню суть проблемы. ОАО «РЖД» – это созданная на основе общенациональной транспортной инфраструктуры компания, ставящая во главу угла свою рыночную эффективность. Иными словами, задача РЖД не обеспечивать транспортную связанность страны, не поддерживать социальную мобильность, а давать хорошие финансовые показания.

Пассажирские перевозки, особенно «локальный трафик», являются для компании откровенно убыточной статьей, которую она сбросила с себя, создав полуфиктивные компании по пассажирским перевозкам, которые берут у РЖД в аренду вагоны. Субсидирование этих пассажирских компаний сброшено на регионы, которые особенно в условиях нынешнего преддефолтного для многих областей и республик состояния просто не в силах оплачивать такое «развлечение», как электрички. И, разумеется, стараются сбрасывать эти расходы.

Выплаты эти ОАО «РЖД» намерено использовать для прибыльных инвестиций, например, возрождая ночное железнодорожное сообщение во Франции. В логике социального государства звучит как издевательство: «закроем электрички в Псковской области, чтобы запустить спальные вагоны «Париж-Ницца». В рамках бизнес-стратегии всё звучит логично – сократим копеечные перевозки пенсионеров и гастарбайтеров-безбилетников и запустим куртуазный перевоз любовниц на пляжи.

Если господин Якунин – глава частнопредпринимательской компании, я не вижу никаких оснований его упрекать за подобную расстановку приоритетов. Но, простите, при всём уважении он – не Стефенсон и не Черепанов. Не он придумал поставить паровую машину на колеса и пустить ее по стальным рельсам, прицепив сзади повозки. Он – не Мельников и Крафт, не он придумал, как проложить огромную железную дорогу, которая не увязнет в болоте. Он не граф Витте, который и впрямь получал от императора доплату к жалованию, компенсирующую переход из частного сектора на госслужбу. Он не придумал Транссиб, не разработал единый железнодорожный тариф, не предложил концепцию системы государственных железных дорог. Он – просто управляющий компании, в которую собраны активы за полтора столетия.

Как и большинство современных распорядителей национального достояния, ОАО «РЖД» и ее управители – это рантье, распоряжающиеся огромными активами, созданными задолго до них. Причем с конца XIX века железные дороги в России развивались не как коммерческие предприятия, а как основа национальной инфраструктуры, как фундамент национального развития. Распилить этот фундамент и сдать в металлолом, вложив деньги во французские железные дороги, – метода не хитрая и многажды за последние четверть века нами виданная. И очень дорого обошедшаяся.

Нельзя быть одновременно государственником в политике и либертарианцем, приносящим людей в жертву эффективности, в экономике. Корень всех наших бед – ложная экономическая философия, заложенная в реформу наших железных дорог и других частей нашей инфраструктуры.

Кстати, полезно вспомнить тех, благодаря чьим усилиям такая философия была внедрена в сознание нашего чиновничества и предпринимателей. «Наш компас – Прибыль, полученная в соответствии со строжайшим соблюдением закона. Наш кумир – Его Финансовое Величество Капитал, ибо он и только он ведет к богатству как к норме жизни… Бессовестно делиться заработанным с бродягой, который на миллион процентов уверен, что в нашей гуманной державе ему не дадут умереть с голоду» – это из книжки Михаила Ходорковского и Леонида Невзлина «Человек с рублем» (Москва, 1992).

Очень полезно помнить такие цитаты, когда сегодня Михаил Борисович рвется стать первым радетелем за электрички. Вы-с, батенька, и убили-с…

Общенациональное достояние, созданное в целях создания условий для социального развития и экономического подъема, не может «окупаться» как бизнес-проект. Там, где железные дороги понимались как «только бизнес», – в США – они фактически умерли. В России смерть железных дорог как социального и инфраструктурного инструмента невозможна и недопустима, по крайней мере, пока специалисты ОАО не изобретут способа русским людям летать над заснеженной тайгой и солончаковыми степями.

Никакой альтернативы железным дорогам у нас просто нет. Авиация? Она в качестве регионального транспорта точно так же деградировала и в еще большей степени коммерциализована. Автомобильный транспорт? Не говоря уж о том, что цена бензина у нас растет и когда нефть дорожает, и когда она дешевеет, у нас просто нет дорог. Причем дорог нет у нас во многом благодаря политике РЖД. Бесконечные фуры, разбивающие шоссе, создающие бесчисленные аварийные ситуации, переворачивающиеся к ужасу автомобилистов, создающие чудовищные заторы, особенно на двухполосках, обходятся своим нанимателям дешевле, чем перевоз грузов по железной дороге.

Сумасшествием является само предположение, что основа социальной ткани, основа единства нации может функционировать на принципах бизнес-рентабельности. Россия как целое, расположенная в невозможно экстремальных широтах, невероятно растянутая и невыносимо пустынная, – абсолютно экономически нерентабельна. Эта страна может существовать только вопреки всякой экономической логике. Однако она существует и даже приносит распорядителям ее достояния немалые прибыли.

Но выбранная ими странная стратегия сброса социальных обязательств ведет только к гибели этого парадоксального существа как целого.

5 февраля 2015

Пушки февраля

В старой Европе ситуацию, сложившуюся на международной арене сегодня, описали бы выражением «военная тревога». Стороны всерьез рассматривают возможность большой войны, совершают подготовительные мероприятия, включая передвижения войск, но дорога для дипломатии еще открыта, мир еще возможен.

Классическими случаями «военной тревоги» были франко-германские кризисы 1875 и 1887 годов, инспирированные Бисмарком и погашенные российской дипломатией. Именно за разрядку европейского кризиса 1887 года Александр III и получил прозвище Миротворца.

Военные тревоги могут сопровождаться шумом прессы, угрожающими заявлениями, шовинистическим угаром. Но всего этого недостаточно для того, чтобы ситуация перешла в горячую фазу. Войной оборачивается не бессилие дипломатии, а переоценка собственных возможностей в силовом решении конфликта. Именно об этом ложном мнении о себе была написана замечательная книга Барбары Такман «Пушки августа», сыгравшая свою роль в разрешении Карибского кризиса. Те, кто её не читал, обычно думают, что эта книга – предупреждение о том, как большие державы шаг за шагом могут, сами того не заметив, скатиться к войне.

На самом деле книга совсем не об этом, дипломатической истории в ней почти нет. Монография Такман посвящена военному планированию противостоящих сторон и тому, как реальность войны превратила красивые планы в труху. Блестящий замысел немцев по молниеносному разгрому Франции рухнул, поскольку французы действовали совсем не так, как предполагали в берлинском Генеральном штабе.

И предупреждающее значение «Пушек августа» состояло в том, что они заставили Кеннеди усомниться в блестящих расчетах Пентагона, неопровержимо показывавших, что США разгромят СССР в ядерной войне. Сегодня военная тревога звучит всё громче, и она вполне способна перерасти в войну, если стороны неверно оценят свои шансы.

Трезвее всех, пожалуй, оценивают ситуацию европейские лидеры. Они отлично понимают, что Европейский Союз – это хрупкое дитя европейского мира, начавшегося в 1945 году. Идеологией этого объединения является комфорт, свобода передвижения, толерантность, подавляющая любую агрессию, наслаждение осенью европейской цивилизации. Пережив чудовищную войну, Европу в значительной степени разрушившую, немцы и французы, пострадавшие более других в этой войне, остановились на идеологии: «Никогда больше» и решили подавлять любые слишком экспансивные жизненные проявления (пусть и самые благородные), которые могут послужить зародышем войны.

Если конфликт США и России перейдет в военное столкновение (пусть не непосредственно, а руками третьих сторон), то Европе суждена судьба поля боя. В лучшем случае прифронтовой полосы. При этом Европа накрыта американским ядерным зонтиком, находится, как метко заметил Путин, в «полуоккупации», развитие ее военных сил, особенно после сворачивания голлистского курса во Франции, находится на крайне низком уровне – ниже порога реальной боеспособности. Войны против хотя бы равной по силам армии, не обезоруженной предварительно американскими авиаударами, европейцы попросту не выдержат.

Именно поэтому Олланд и Меркель пытаются предотвратить разрастание конфликта.

Но пока это получается у них откровенно плохо, потому что европейские лидеры привыкли быть рабами лампы из Овального кабинета. Они хотели бы хороших отношений с Россией, но… за счет России. То есть хотели бы еще раз провернуть тот ход, лимит на которые с нашей стороны исчерпан. И потому в их дипломатическом багаже небогатый арсенал из угроз санкциями и морковки их частичной отмены. То есть прямая дорога к катастрофе.

Единственной разумной стратегией для ЕС была бы «игра против игротехника» – жесткая смена фронта: молниеносное признание Крыма и Новороссии, отмена санкций, требование замены киевского режима. Это дало бы ЕС отличные отношения с Россией, плохие, но с тенденцией к улучшению отношения с США, а главное – мир. Нынешний же курс ведет к враждебным отношениям с Россией, плохим с тенденцией к ухудшению с США и, главное, войне. Однако представить себе такой разворот европейской дипломатии при нынешней мелкотравчатости ее лидеров попросту бессмысленно.

США также переоценивают свои шансы, увлекшись ролью мирового лидера в условиях вакуума силы, наступившего в 1990-е. В мире, где реалистичность внешней политики всех сторон основана на отрезвляющем опыте поражений (Европы в 1945-м и России в 1991-м), одни США ведут себя так, как если бы никогда поражений не терпели. Вьетнам забыт как частный эпизод. Американский истеблишмент уверен, что если он «нажмет» и проявит «достаточную твердость», то Россия рано или поздно отступит.

Фундаментальный расчет США создать в Европе гнойник, который будет высасывать силы и из России, и из ЕС, поддерживать реакцию, подбрасывая деньги, оружие, давя на европейцев, а главное – не допуская всеми возможными угрозами Москву до решительной хирургии. При этом самим как суверенной державе оставаться вне конфликта. Но что будет если США это не удастся? Если ЕС откажется от пролонгирования конфликта. Или, что вероятнее, если Россия перестроит свою стратегию так, чтобы вывести киевскую хунту из игры насовсем. Вашингтону придется признать поражение? Или он прибегнет к ядерному шантажу?

Фактически вся стратегия США построена на предпосылке отказа Москвы от эскалации конфликта. Но это – фундаментальная ошибка. Чтобы успешно использовать ядерный шантаж, нужно было сохранять ту гламурно-перекормленную Россию, что имела место быть еще год назад. Сегодня из всех участников глобального конфликта именно у России менее всего есть что терять. Парадоксальным образом, именно санкционная политика Вашингтона повысила уровень психологической мобилизации российского общества до военного уровня. Так что игра в шантажиста может подвести нас к порогу катастрофы гораздо быстрее, чем рассчитывают в Белом доме.

Свои риски есть и у России.

Если Вашингтон рассчитывает на наш экономический крах и ошибается – на фундаментальном уровне наше хозяйство довольно прочно, а в условиях глобального конфликта до высокой экономики скоро никому дела не будет, – то мы несколько переоцениваем уровень наших военных возможностей. Можно очень долго рассказывать самим себе о славе русского оружия и непобедимости русского солдата, но опыт всех наших больших войн (за исключением разве что Семилетней) показал, что Россия делает невозможное «в конечном счете», и это конечное торжество обходится ей очень дорого. Идти же к этому торжеству приходится тернистой дорогой потерь и катастроф.

Бои ополченцев с деморализованной украинской армией показывают, что даже против нее успех дается отнюдь не с наскока, а лишь после долгой и трудной работы. Именно поэтому заложенный во всех наших обсуждениях соблазн военного решения требует очень серьезных уточнений: что будет если всё пойдет не так? Если вместо стремительного сокрушения мы увязнем на полпути? Именно с опасением такой ловушки и связана попытка Москвы максимально дистанцироваться от конфликта, говорить о нем как о внутриукраинской гражданской войне, к которой, вопреки мнению Запада, мы не имеем никакого отношения. Но эта поза становится всё менее естественной.

По большому счету, все попытки российской дипломатии избежать прямого втягивания в конфликт спотыкаются об одну препону – полное отсутствие субъекта для конструктивного диалога в Киеве. Постмайданный режим представляет собой боевого зомби, и все попытки найти к нему подходы через разум, корысть, страх и любые человеческие мотивации встречают жесткое сопротивление. И несмотря на глобальность кризиса, ключ к его разрешению, возможно, лежит не в Вашингтоне, не в Минске, не в Донбассе и Дебальцево, а в Киеве. Там, откуда год назад всё и началось. Воскресить Франца нашего Фердинанда было нельзя. Прогнать из Киева стаю майданных бесов более чем возможно.

11 февраля 2015

Возвращение в Средиземье

XVI век был последним великим в истории Средиземноморья. В то октябрьское утро 1571 года, когда у Лепанто захлестнулись абордажными крючьями галеры Дон Хуана Австрийского и Али-паши, участники эпохального сражения за господство над Средиземным морем еще не знали, что, в сущности, они последние гости уже давно закончившегося пира. Пересекший Атлантику Христофор Колумб стал не только открывателем Нового Света, но и пророком нового, Атлантического мира.

С тех пор Атлантика стала больше чем просто океаном – она превратилась в идеологию. «Атлантическая солидарность», «атлантизм», «Североатлантический альянс» – всё это весомые, опасные и требующие кровавых жертвоприношений языческие божества. Именно ради атлантических идеалов вице-президент США требует от европейцев покорно переносить тяжесть санкционной войны с Россией и не жаловаться. Довольно странное, если рассуждать в категориях географии, предположение, что наличие выходов к Атлантическому океану требует у европейцев быть ближе к США и Британии, чем друг к другу и расположенной не за океаном России, превратилось, по сути, в палку в руках американского капрала, которой приструняют всех недовольных. Против этого атлантистского фанатизма, скажем сразу, у России нет никаких шансов.

Но что-то в сегодняшнем мире меняется. Атлантика перестает быть доминирующим мировым пространством, ее возможности почти исчерпаны. Одни ждут «пацифистской» эры, когда новым великим океаном станет Тихий. Другие обращают внимание на то последовательное упорство, с которым Китай реализует упущенный в XV веке шанс создать свое имперское пространство в Индийском океане. Кто-то с приступами жадности, а кто-то с восхищением следит за тем, как Россия превращает Арктический океан в собственность с колоссальными ресурсами. Атлантика становится просто речкой между Нью-Йорком и Лондоном.