Реванш русской истории

У нас нет пока даже символического вектора нашего пространства. Точнее, есть очень опасный, по часовым поясам – с Запада на Восток. Россия начинает представать нежизнеспособно растянутой страной, где люди живут в разных временных измерениях. Начинаются метафизические спекуляции о «России между Востоком и Западом, между Европой и Азией», превращающие нас в бесконечную промежность.

Как ни парадоксально, альтернативная «развертка» России нащупана в нашем гимне: «От южных морей до полярного края». Вектор – с Юга на Север, совпадающий с историческим вектором, не расчленяет, а собирает наше пространство. Ось русского исторического движения – с Юго-Запада (от Крыма и Тмутаракани) на Северо-Восток. И наш «Восток», тот самый, из-за которого Россию все время впихивают «между», это на самом деле Север.

Россия начинается в Европе, но движется не в Азию, а в Арктику. По сути мы не «Евразия», а «Евроарктика». Характерно то, как гармонично уравновешивают друг друга восстановление русского Юго-Запада («назад, к Херсонесу!») и движение вперед, к Северному полюсу, где Россия энергично отстаивает свои арктические права. Казалось бы, земля давно уже закончилась. Но нет, остался еще почти бескрайний Океан, который русское сознание воспринимает как населенную живую среду. Не как водную пустыню, но как подводную землю.

Ощущение этого поступательного бега пространства радует тогда, когда не радует всё остальное. Русская география возвращается.

11 ноября 2014

Что значит быть русским?

Выступление Святейшего Патриарха Кирилла на Всемирном Русском Народном Соборе (ВРНС), посвященное русскому вопросу, примечательно полным разрывом с устоявшейся за последние десятилетия официальной риторикой в области национальной политики. Я бы даже сказал, что патриарх решился выступить в качестве нарушителя бюрократической конвенции, базировавшейся на двух догмах.

Догма первая: главную угрозу для существования России и политической стабильности представляет Обида Народов, то есть недовольство национальных меньшинств своим положением в стране, которое может перетечь в сепаратистское желание отделиться. Поэтому ни в коем случае нельзя допускать таких обид. Все национальности, проживающие в России, нужно не просто уважать, а ублажать, всячески подчеркивая многосоставность Российского государства.

Догма вторая: главной причиной, вызывающей Обиду Народов, являются русские, составляющие более 80 % населения страны и потому время от времени неполиткорректно вспоминающие о своем праве на Россию. Любое проявление русского национального самосознания в логике этой догмы было чревато обидой всех прочих. Вот почему его надо было подавлять, затушевывать, принижать. Следует вообще пореже говорить о русских, зато почаще о «россиянах», «российской идентичности», некоей многонациональной российской культуре.

Получалась абсурдная конструкция: укрепление идентичности малых народов укрепляет единство России, а укрепление идентичности русского народа угрожает стране расколом.

Результат этой политики был вполне предсказуем, хотя и оказался совсем не тем, на который рассчитывали ее авторы. Русские обозлились и обиделись. Притом что русские – один из крупнейших в мире и крупнейший в Европе этнос. У нас стало формироваться поведение меньшинства, фактически диаспоры в своей собственной стране. Не то чтобы это было плохо – механизмов этнической солидарности русскому народу в его истории часто недоставало. Однако началось растождествление в массовом русском сознании нации и государства. Русских долгое время убеждали в том, что Россия им не принадлежит. Наконец почти убедили. Появились даже теории о том, что Россия по своей сущности – антирусское государство, «тюрьма народа». Никакие мятежи окраин и обиды меньшинств не смогут сравниться с обидой большинства.

Когда несколько лет назад носители бюрократического консенсуса начали осознавать эту проблему, они решили модифицировать сам консенсус. Составной частью этого консенсуса теперь было покрикивать на русских, напоминая им, что долг национального большинства состоит в «жертвенном служении» остальным, что русский дух выражает себя в том, чтобы не хотеть ничего своего для себя. От русского народа требовали самопожертвования во имя уже утвержденных бюрократией бюджетных планов по введению толерантности и многонациональности. Для убедительности грозили ужесточением наказаний за экстремизм.

Святейший Патриарх Кирилл в присущей ему яркой манере наметил определенные пути разрыва с этим бюрократическим консенсусом. Прежде всего необходимо отказаться от нелепой гипотезы, будто укрепление самосознания и идентичности русского народа угрожает целостности государства. Если русский народ это государство построил в определенных границах, то он с большей вероятностью перестроит его более подходящим для себя образом, чем станет его разрушать. Никто не подкапывает фундамент своего же дома, а террасу иногда ломают, но только для того, чтобы расширить.

Целеполаганием государства, по мысли патриарха, должны стать «судьба русского народа, его благополучие, целостность, зрелость его самосознания». Цель государства Россия состоит в том, чтобы живущий в нем русский народ жил в благосостоянии, не дробился на части и оставался самим собой. Несколько тавтологично по сравнению с утопическим «и на Марсе будут яблони цвести», но подобная тавтология – сущность любого национального государства.

ВРНС предпринял серьезную попытку дать ответ на вопрос, который традиционно задают, когда пытаются «срезать» тех, кто защищает интересы русских: «А кто такие русские?». За этим вопросом, как правило, следует ламентация про «поскреби русского – найдешь татарина», сообщение, что «Пушкин – негр» и, в конечном счете, категорическое заявление: «У русских нет ничего своего, и никаких русских попросту нет».

В «Декларации русской идентичности» дана если не окончательная, то в целом довольно удачная формула:

«Русский – это человек, считающий себя русским; не имеющий иных этнических предпочтений; говорящий и думающий на русском языке; признающий православное христианство основой национальной духовной культуры; ощущающий солидарность с судьбой русского народа».

Если человек не считает себя русским, то обсуждать с ним его русскость бессмысленно. Если человек, подобно Протею, манипулирует своей идентичностью, то он русский, то финн, то друг степей калмык, если из его непрерывно меняющейся родословной то наступают ордой кочевники, то приплывают в варварскую страну просвещенные мореплаватели, то очевидно, что русским он себя не считает. Если человек не говорит и не думает на русском языке, то отсутствует тот процесс непрерывной актуализации идентичности, который происходит в соприкосновении с языковой стихией. Если человек не ощущает солидарности с русским народом, если ему чуждо чувство братства с представителями своего народа – братства помимо классовых, имущественных, образовательных границ, то «он был средь нас чужой».

На первый взгляд может показаться проблематичной формула о православии. Однако она абсолютно корректна. В текущей реальности можно быть агностиком, атеистом, даже, наверное, неоязычником, но нация – это согласие живых и мертвых, потомков и предков. Русский человек не может отвергать и оплевывать большую часть своих предков, а они с конца Х по начало ХХ века все были православными христианами, а большинство из них остались таковыми и после этого рубежа.

Современная политкорректность стремится устранить понятие рождения и воспитания как образующего этнос фактора. В «Декларации» об этом сказано совершенно неполиткорректно, зато очень корректно. «Рождение от русских родителей в большинстве случаев является отправной точкой для формирования русского самосознания, что никогда не исключало возможности присоединения к русскому народу выходцев из другой национальной среды».

Необходимо понимать, что, чтобы присоединиться к тому или иному этносу по своему свободному выбору, нужно войти в круг тех, кто в составе этого этноса родился и был воспитан, и быть принятым в этом круге как свой, включиться в цепь браков, рождений и воспитаний. «Арап Петра Великого», приехав в Россию и женившись на шведке, вряд ли стал в точном смысле слова русским, зато, включившись в русскую систему браков и рождений, он стал прадедом великого русского поэта и страстного русского патриота.

Семья – это микрокосм нации. В своей основе этнос всё равно остается социальным механизмом, обеспечивающим рождение и воспитание детей в рамках определенной культурной традиции. Успешность этноса определяется тем, что его каждое следующее поколение чуть больше предыдущего ассоциирует себя именно с этой культурой. Напротив, неудача этноса – это ситуация, когда все, кто имеет возможность из этноса «выписаться», стараются как можно скорее это сделать.

Последние десятилетия русские оказались в положении терпящего кораблекрушение этноса. А известное число представителей нашей интеллигенции, политической и бизнес-элиты – так и вовсе стало в качестве крыс первыми бежать с корабля. Все срочно начали выискивать у себя хотя бы отдаленных нерусских предков, с тем чтобы тем или иным путем перестать ассоциироваться с приписанной русским исторической и жизненной неудачей.

По счастью, эта фаза нашей этнической истории, кажется, подходит к концу – и в ближайшем будущем можно ожидать даже превышение спроса на русскость над ее предложением. Но из пережитого нами кораблекрушения следует сделать определенные выводы, чтобы не налететь снова на те же рифы.

13 ноября 2014

Идеология смерти

Российский либерализм во многом похож на российский большевизм. В обоих случаях мы имеем дело с учением политической секты, базирующемся на иностранной доктрине, органически враждебной историческому ходу русской жизни.

Но есть и отличия. Большевики хотя бы ощущали себя представителями большинства. В то время как российские либералы даже не пытаются воображать себя таковыми. Напротив, именно большинство они рассматривают как главную угрозу. Либерал апеллирует не к Народу (пусть к сколь угодно натянуто идеализированному образу народа), а к абстрактным «либеральным ценностям», иногда именуемым также «европейскими». Именно данные ценности должны восторжествовать в «этой стране» вопреки «сопротивлению материала».

Сегодня наша либеральная общественность пребывает в откровенной эйфории по поводу экономических проблем страны – санкций, падения цены на нефть, падения курса рубля, ожидаемых как следствие из всего этого падения ВВП и банковского кризиса.

Эти неприятности окрыляют большими надеждами. На форумах и в кулуарах витает большая либеральная мечта: «власти, устав крымнашить, будучи приперты к стенке санкциями, наконец-то возьмутся воплощать либеральную экономическую программу».

Когда говорится о «либеральном курсе», то его адепты обычно представляют себе три тесно связанные друг с другом вещи.

Во-первых, передачу всей полноты власти вместе с рычагами принуждения и манипуляций в руки секты. Городничий и Городовой никуда не должны исчезнуть, они просто должны слушаться либерального Хлестакова. Во-вторых, это разгром (раздел, приватизация, распродажа) крупных госкорпораций, которые были главной опорой политического режима предшествующие годы.

В-третьих, это сброс российским государством всех социальных обязательств перед бюджетниками, пенсионерами и прочими, отказ от той политики хотя бы минимальной компенсации, которую наши доморощенные тэтчеристы именуют «социальным популизмом».

Не трудно заметить, что реализация всех трех пунктов в короткой перспективе приведет к тотальному коллапсу политической системы. Сброс социальных обязательств, переход к режиму открытой чиновничье-олигархической эксплуатации масс населения на фоне инфляции, стагнации и идейного разброда – это готовое горючее для любых мятежей и восстаний. Разгром госкорпораций при его крайне сомнительной экономической эффективности приведет к резкому сокращению экономического ресурса, которым обладает центральная власть. Наконец, передача хотя бы части политического контроля в руки весьма своеобразно смотрящей на экономическую и социальную повестку в нашей стране секты – гарантия того, что в случае кризиса политическая машина будет недееспособна.

Сложившаяся на сегодняшний момент тяжелая ситуация – это последствия системных ошибок в экономической политике, совершавшихся десятилетиями: пренебрежения инфраструктурными вложениями и промышленным производством, тотальной зависимости от международных кредитно-финансовых институтов. Проводили эту политику в том числе и те, кто сегодня числится в ведущих ее критиках.

Предлагаемые сегодня «либеральным лобби» простые решения сводятся к уходу государства из экономики. По большому счету – к социально-экономическому, а затем и политическому дефолту государства. Ложна прежде всего основная посылка – экономоцентрический подход к решению идеологической, политической и социальной проблем. Государство выступает в экономике не само по себе, а как представитель общества. Функция государства, если оно функционирует нормально, состоит в том, чтобы экономические ресурсы страны обслуживали интересы нации – ее демографическую устойчивость, жизнеобеспечение, качество жизни. Ту устойчивость, которую создает социальная солидарность. Именно это, а не экономический рост сам по себе является целью. Экономический рост, результаты которого перераспределяются лишь в ограниченной группе собственников, тем более если собственники окажутся иностранными или офшорными, это не благо для нации, а зло.

Какие последствия имеет неотэтчеризм, в который свято веруют наши либералы, для солидарности общества напоминать, я думаю, не нужно.

Нашу страну в ближайшие годы ожидает тяжелейшее внешнее давление. Россия волей-неволей окажется в положении осажденной крепости. Если мы, конечно, не захотим оказаться в положении крепости, взятой на щит. Самые болтливые из представителей секты говорят вполне прямо:

«В отличие от санкций против Ирана санкции против России будут успешными, поскольку у нее нет сплачивающей идеологии, зато общество до безумия влюблено в деньги». Если насчет денег это чушь, то насчет идеологии, увы, правда. В тяжелейший внешнеполитический кризис и конфликт Россия вступает идеологически обезоруженной, основа для сплочения общества отсутствует.

События весны и лета, воссоединение Крыма и борьба в Новороссии создали небывалый в истории страны политический консенсус и патриотический подъем. Такого никогда в России прежде не было. Однако наша власть попросту испугалась этого консенсуса, связанных с ним моральных обязательств и потратила несколько месяцев на то, чтобы его ослабить, если не вовсе разрушить.

Договоренность с Западом за счет русского общества так и не состоялась. Зато само это общество было погружено в разочарование. В тот момент, когда экономическое давление Запада превратилось в испытание на прочность, у нас не оказалось связывающей общей идеологии, которая придала бы нашей нации упорство, сравнимое с упорством Ирана, сумевшего выдержать санкции и в общем-то победить.

Именно в идеологии, а не в экспериментах с экономической политикой лежал бы секрет выживания под санкциями. Но переход к либеральной экономической парадигме без нормальной политической либерализации (напомню еще раз, «власть либералов» и политическая либерализация – вещи противоположные) потребует создания чудовищных идеологических симулякров, которые будут апеллировать к патриотической сплоченности нации в условиях, когда ее экономически режут по-живому. При этом без всякой надежды на победу, поскольку цель победы заранее отклонена.

Для противостояния надвигающейся буре нашему обществу необходимы ресурсы солидарности. Это общая борьба, это совместно пролитые кровь, пот и слезы, это надежда на общую победу. «Либерализация» как технология правления ненавидящей большинство секты таких ресурсов солидарности дать не может. Напротив, она их разрушает.

3 декабря 2014

Квасной патриотизм

Пожалуй, лучшая тема, возникшая по итогам пресс-конференции Владимира Путина, – это тема вятского кваса. И дело отнюдь не только в том, что в городе Вятке производят квас и он натуральный и весьма хорош на вкус.

Начнем с того, что города Вятки на карте нашей родины нет. Один из старинных русских городов, упоминание о котором сплошь и рядом встречается в летописях XIV–XV веков, по-прежнему носит имя большевика Сергея Кирова, прославившегося в основном тем, что расстрелял в 1919 году крестный ход в Астрахани и приказал казнить священномученика Митрофания Астраханского, а также тем, что был убит мужем своей любовницы и это спровоцировало волну большого террора.

Я не сторонник ленинопадов и патологического гонения на любые реликты советской эпохи. Но историческое имя одного из славных русских городов и имя одного из второстепенных советских вождей находятся просто в несопоставимых весовых категориях. Говорят, что против переименования сами горожане, привыкшие жить в Кирове. Если бы речь шла о небольшом и никому не известном городке, то этот аргумент был бы непобиваем. В данном же случае название города является национальным достоянием. Вятка буквально зияет на современных картах России своим отсутствием.

Но вернемся к квасу. В том, что это – национальный напиток русского народа, согласны все. Пиво варила большая часть древнейших цивилизаций. Что такое мёд, который так любили наши предки, мы представляем сегодня откровенно плохо. А вот напиток на основе ржаного солода пришел из глубины веков: первое упоминание о нем в русской летописи относится к эпохе князя Владимира, который, заботясь о неимущих, «приказал снарядить телеги и, наложив на них хлебы, мясо, рыбу, различные плоды, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: “Где больной, нищий или кто не может ходить?”».

Почему квас так ценился нашими предками? Прежде всего, это жидкий хлеб. То есть и напиток, и еда одновременно. Квас был, так сказать, бензином, на котором совершалась тяжелая работа той поры, когда об офисном планктоне еще не слыхали. Не только дворянскому семейству Лариных «квас как воздух был потребен». Квасом запивали плотный рабочий обед (он чрезвычайно способствовал пищеварению) и утоляли жажду в процессе работы. Работник мог вытянуть за раз едва ли не полведра кваса.

Перебиваться с хлеба на квас означало поддерживать минимальную трудоспособность. А если уж оказался на хлебе и воде, то, значит, пришла беда – ты не сможешь уже работать и осталось только выживать.

Но значение кваса отнюдь не сводится к утилитарной стороне. Он стал одним из наиболее характерных и узнаваемых национальных символов, образом русской идентичности, одинаково признанным как русофилами, так и русофобами. Последние даже запустили издевательское словечко «квасной патриот» и рассказывали про русских славянофилов сплетню, что те якобы в своих застольях пили шампанское с квасом. Впрочем, утверждают, что эту смесь придумали еще русские гусары в занятом 200 лет назад Париже и она-то и стала основой знаменитой грибоедовской шутки про «смесь французского с нижегородским».

Эта история казалась абсурдной насмешкой до тех пор, пока лет 10 назад мои знакомые не провели эксперимент и не обнаружили, что получившийся коктейль весьма оригинален и приятен на вкус. Нерешенным остался только вопрос, следует ли вливать шампанское в квас (что более приличествует славянофилу, прививающему к народной основе плоды западного просвещения) или же квас в шампанское, что должно для западника символизировать вхождение России в Европу, но сопровождается большим количеством пены. Уверен, что если поэкспериментировать, то можно получить весьма изысканные сочетания кваса и с другими напитками.

В чем символическое значение кваса?

В том, что этот напиток – часть «ржаной триады», на которой основана русская кухня и, шире, вся русская цивилизация: ржаной хлеб, ржаной квас, изготовленный из ржаной муки пряник.

Только «ржаная революция» I тысячелетия нашей эры, приведшая к распространению среди северных земледельческих народов культуры ржи, вытеснившей пшеницу и подвинувшей ячмень, создала возможность серьезного заселения и хозяйственного освоения тех широт, на которых находится большая часть России. В Средневековье рожь давала на Руси стабильный урожай сам-3 или сам-4, чего западноевропейцам с их пшеницей удавалось добиться далеко не всегда и периодически происходило скатывание к сам-2. В образцовых северорусских хозяйствах, особенно монастырских, урожайность доходила и до 1:9.

Сеть северных русских монастырей вообще была хозяйственной и культурной опорой для русской цивилизации во многом именно потому, что их образцовые ржаные хозяйства создавали стабилизационный фонд для голодных лет. Замечательно это показано в житии одного из северорусских святых – преподобного Ферапонта Монзенского: «Раз после литургии игумен Адриан лег отдохнуть на рогожке. Является Ферапонт и говорит:

«Спустя десять лет будет великий голод в России; береги рожь; многие будут тогда питаться из твоих житниц, и они не оскудеют: тогда заселятся и пустые земли твои». Только опора на рожь позволила России освоить русский Север (частью которого является и Вятка, с которой мы начали свою речь), создать устойчивое государство с боеспособной армией, перейти за Урал и сделать Сибирь не далекой колонией, а органичной частью русского цивилизационного пространства. Завязанная на ржаной хлеб и квас система питания русского воинства делала его в XVI–XIX веках сильнее и здоровее большинства европейских армий.

Наряду с пшеницей, рисом и маисом рожь относится к числу злаков-хлебов, определивших образ мировых цивилизаций. Именно своеобразие русского аграрного фундамента доказывает, что разговоры о своеобразии русской цивилизации – не пустой звук и не пристрастная выдумка. Цивилизация в своей основе – это особый тип сельского хозяйствования, без которого о цивилизованной жизни говорить вообще невозможно. Соответственно, если своеобразна аграрная основа, то своеобразна и её культурная надстройка.

В ХХ веке, как и многие другие основы русского цивилизационного своеобразия (например, система однодворных и малодворных деревень, подвергнутых настоящему геноциду в 1950-1960-е годы), рожь пострадала и подверглась фактическому гонению. Дитя южной средиземноморской культуры, Сталин однозначно ассоциировал ржаной хлеб с бедностью и второсортностью.

«Из всех видов зерна Сталин выделял только пшеницу, – вспоминал Анастас Микоян. – Сталин стал настаивать, чтобы пшеницу засевали и в тех районах, где раньше незасевали вообще, – в Московской, Калининской идругих областях, где очень хорошо растет рожь. Почему-то Сталин считал рожь малоценной культурой, а пшеницу чуть ли не пупом земли. Я ему доказывал, что рожь не надо вытеснять, что ржаной хлеб привычен русскому народу, что он полезен. Сталина невозможно было разубедить, и дело дошло до того, что нам стало не хватать ржаной муки».

Тенденция к вытеснению ржи из русского аграрного оборота продолжается до сих пор. Мало того, продолжается культурная война против ржи. Среди русофобствующей столичной интеллигенции пропагандируется абсурдная концепция, что рожь на Руси сплошь была заражена спорыньей, а потому все русские были больны эрготизмом и, соответственно, безумны и наркозависимы от ржаной пищи. Между тем дело обстояло как раз противоположным образом. Русский квас обладал уникальными обеззараживающими свойствами и был и остается практически уникальным безалкогольным напитком, не имеющим легконаркотической основы, чем отличается от чая, кофе и кока-колы. Уже один этот факт делает его весьма оригинальным культурным феноменом.

Поэтому если история с вятским квасом послужит к укреплению популярности этого базового для русской идентичности напитка, то это уже будет немалое достижение. И ничего бояться упреков в квасном патриотизме. Лучше быть квасным патриотом, чем пресным нигилистом.

19 декабря 2014

Космос как преодоление

Не так давно мне довелось побывать в музее РКК «Энергия». Я прикасался к спускаемому аппарату «Востока» – тому самому, который совершил первый виток вокруг земли с Гагариным. Рядом были аппарат Валентины Терешковой, «Восход», из которого впервые вышел в открытый космос Алексей Леонов и чудом вернулся, и еще один «Восход», трехместный, в рекордные сроки сконструированный Феоктистовым, взявшим себе в награду право полететь на нем вопреки медицинским показаниям.

Передо мной были артефакты богов. По нашей земле ходили люди, совершавшие невозможное. Я вспоминал то чувство космического восторга, с которым мы жили в детские годы. И пытался понять – что с ним стало, куда из нашей жизни ушел космос и вернется ли он.

Успешный запуск тяжелой версии ракеты-носителя «Ангара», увенчавший двадцатилетнюю эпопею по её разработке, – долгожданный выход нашей космической программы из того тупика, в который загнал «самую большую страну мира» распад еще более «самой большой страны мира» – СССР.

С единственного оставшегося на территории России космодрома Плесецк запуск на орбиту тяжелых космических аппаратов был затруднен. Мы оставались фактически заложниками доброй воли Казахстана, ставшего владельцем Байконура.

Решалась проблема двумя способами: было начато строительство космодрома Восточный в Приморье и велась разработка новой ракеты «Ангара», которая способна с высоких широт выводить тяжелые грузы на любые орбиты. С вводом в строй «Ангары» у России наконец появляется свобода рук в космосе. Мы можем осуществлять и выводить на орбиту проекты, которые не будут зависеть ни от далеких иностранных партнеров, ни от переменчивых в настроениях соседей. Мы вернули себе полный ракетный суверенитет.

О США того же сказать нельзя: они критически зависимы от российских ракетных двигателей. Не так давно под давлением сенатора Маккейна Конгресс принял решение отказаться от российских двигателей РД-180 для выводящих спутники правительства США «Атласов». Но почти сразу же компания Orbital приняла решение закупить новейшие двигатели РД-181 для доставляющих частные грузы «Антаресов».

Русская космонавтика по-прежнему знает как: как сделать, как доставить, как сэкономить, в конце концов. За стоимость одного запуска «Шаттла» с шестью космонавтами наши «Союзы» могли бы вывести на орбиту 36 человек. Но вот с ответом на другой вопрос зачем наша космическая программа зашла в тупик. Увы, потолок наших космических амбиций сегодня – это стать высокооплачиваемыми смежниками в американских и других платежеспособных проектах.

Кризис нашего космоса – это лишь часть глобального кризиса космических амбиций. Большой космос начинался как мечта, как попытка человечества выйти за свои пределы. Русский космизм был порожден экстравагантной ересью Николая Федорова о «воскрешении отцов», реализация которого влекла бы за собой перенаселенность земли и необходимость заселения других планет, расчетом технической стороны чего и занялся Циолковский.

Западная космическая программа задавалась прежде всего произведениями писателей-фантастов. Мало кто осознает, что большинство произведений Азимова, Брэдбери, Хайнлайна, Кларка были написаны до первого полета человека в космос, а многие и до первого спутника. Реальная космонавтика не так уж сильно скорректировала космонавтику фантастическую. По огромным тихим орбитальным станциям расхаживали, мягко ступая на ковры без всяких проблем с гравитаций, одетые в модную форму космопилоты. Космические крейсера скакали через гиперпространство и расстреливали друг друга лазерами.

На этом фоне архаичные железяки, где адски шумели вентиляторы, а элементарные биологические отправления превращались в невесомости в пытку, конечно, были абсолютно неконкурентоспособны в воображаемом мире. Однако художники и киношники как могли старались сгладить разрыв воображаемого и действительного. Я вспоминаю серию марок космонавтахудожника Леонова и художника Соколова «15 лет космической эры» (1972). Где на первом плане шли немного приукрашенные картинки реальных космических достижений, а фоном шли достижения воображаемые, будущие.

Эта неизбежность будущего была как бы оправданием скудости настоящего – мол, вот уже скоро. Но время шло, а быстрого прорыва не получалось. Каждый шаг был мучительно труден, требовал огромных затрат, рисков и отступлений назад.

Существует популярная теория заговора, согласно которой американцев никогда не было на Луне. Но, если вдуматься, то гипотеза, что на Луне они были, но, несмотря на ряд удачных экспедиций, вынуждены были от проекта отказаться, еще драматичнее. Чтобы минимально подтвердить завышенные фантастические ожидания, потребовались большие усилия, но долго эти усилия поддерживать не удалось. Фантастика в известном смысле убила космонавтику.

Если бы с самого начала был бы избран другой способ самопонимания космического освоения – не как стремительного рывка прогресса, а как истории трудных побед и тяжелых поражений в достижении невозможного, если бы неудачи и трагедии не замалчивались, а рассматривались как составная часть истории поиска и подвига. Если бы мы в понимании космоса взяли образ не рывка прогресса, а трудного пути… Тогда – в этом случае – всё было бы, возможно, иначе.

Но до этого додумались лишь в последние годы и только на Западе, где был снят прорывной фильм «Гравитация», предоставивший относительно реалистичную картину трудного космоса. Фильм показал трудности, пережитые многими космонавтами, в том числе тем же Алексеем Леоновым. Впрочем, его полет на «Восходе» и первый выход в открытый космос были настолько полны приключений, аварий и нештатных ситуаций, что реалистическая лента была бы жестче самой жесткой фантастики.

Не видя обещанных фантастикой легких успехов и не понимая трудной работы людей на тяжелых аппаратах, человечество в 1970-1980-е отвернулось от космоса, предпочтя экспансию в свой внутренний мир, в сферу в лучшем случае знаний, в худшем – грез. Начался золотой век микроэлектроники, которая создавала всё более совершенные, эстетически приятные и потребительски понятные предметы: телевизор, граммофон, библиотека, слепок мозга. К тому же благодаря ей стало можно смотреть порно и постить фоточки котиков.

Ближний космос в практическом плане обеспечивает массу удобств для работы с картинками – спутники и в самом деле изменили практическую жизнь человека Google-картами и навигаторами (особенно если забыть об их наземной подстройке). Большой космос, не столько реальный, сколько фантастический, стал одной из слагаемых дизайна этого воображаемого мира, пейзажем для «звездных войн».

В России с дизайном и визуализацией в последнее столетие дело обстоит туговато. У нас «что ни собираем – выходит автомат Калашникова» – и это прекрасно, поскольку роль космоса в обороне невозможно переоценить. Столь же очевидны рациональные мотивы, которые требуют от нас поддерживать передовые позиции в космосе – допустив технологическое отставание здесь, мы навсегда выпадем из числа мировых лидеров. Всё больше конкурентов нам наступают на пятки, но есть вещи, которые мы делаем в космосе действительно лучше всех.

Но вот умение создавать концепции, объяснять причины того, зачем нам стремиться в космос, к нашим сильным сторонам пока не относятся.

Западные космические программы ищут ответа на вопрос, «зачем» они пошли по пути отработки тех запросов, которые предъявляет к космосу пользователь айфона. И NASA, и ЕКА оправдывают себя для широкой публики, показывая красивые картинки: фотопанорамы Марса, дирижабли над Венерой, посадка зонда на комету, обещание высадить людей на астероид. Другими словами, перед нами попытка более-менее успешно создать видимость, что фантастическая картинка стала реальностью.

Россия, мне думается, могла бы предложить прямо противоположную концепцию постижения космоса – перестать скрывать те трудности, с которыми дается каждый шаг за пределами земного притяжения. Человек должен осознать трудный и опасный, смертоносный мир, который ждет его на выходе из уютного кокона нашей планеты. Должен ощутить реальную цену каждого шага на орбиту и другие планеты. Он должен восхититься тем, как мы, по сути, с первобытным и по сей день инструментарием уже можем тем не менее всерьез обсуждать вопросы о базах на Луне и Марсе. Хотя еще сами не понимаем толком, зачем они нам нужны: «воскрешения отцов», в отличие от глобальных эпидемий, покамест не намечается.

Человек, с трудом достигающий невозможного, гораздо приспособленнее человека, с легкостью воображающего невозможное. Этот вкус преодоления, выхода за пределы – не менее сильный стимул к освоению космоса, чем наслаждение картинкой, и гораздо более весомое оправдание больших затрат.

24 декабря 2014

Год большой истории

В году 2014 от Рождества Христова Русская история возобновила течение свое.

У моего поколения странные отношения с историей. Мы росли с уверенностью, что история будет писаться нами и для нас. Едва ли не каждый мальчик вырос с «Книгой будущих командиров» в руках и воображал себя если не Мильтиадом при Марафоне и Цезарем при Фарсале, то уж точно Святославом, обороняющим Доростол и Владимиром, берущим Корсунь.

Но история обманула, захлопнувшись перед нашим носом. Как завершил рассказ о городе Глупове Салтыков-Щедрин: пришло Оно, и история прекратила течение свое. В перестроечные годы сняли фильм «Оно» и показывали на спецпросмотрах для интеллигенции. Пародия на русскую историю была скверная, но ощущение загнивания, заболачивания истории она передавала довольно точно.

Впрочем, безвременьем дело не ограничилось. На какой-то период, в 1990-е, возникло ощущение отрицательного времени, бег которого убивал, опустошал, обнулял и обессмысливал всё прошедшее. Страна откатывалась не в 1917 год, не в XVII век, а в минус XVII тысячелетие, в поздний палеолит, когда мамонты уже вымерли, ледник растаял, основанная на охоте на крупного зверя культура, жившая по Дону и Донце, рухнула, а сами охотники вымерли от голода. Огромное постледниковое пространство было занято грязными лужами, и лишь побережья были покрыты мусорными кучами из раковин устриц, выеденных грязными приморскими кочевниками.

Устрицы на какой-то момент стали пределом и нашего существования. Казалось, что смирившаяся с концом истории Россия решила предаться невинным радостям декаданса, превратившись в страну непуганых нефтедолларов, каждый новый год путаясь то ли «мы молодая страна 20 лет отроду», то ли «у нас тысячелетняя великая история». В любом случае история – 200 лет Бородинской битвы, 300 лет Петербурга, 1000 лет Ярославля, 1100 лет России – казалась чем-то вроде еще одного минерального ресурса, который можно обменять на валюту стабильности и рейтинги поддержки. Никакого продолжения, развития, упаси боже – форсирования она не предполагала.

Наше будущее тоже казалось безальтернативным. Россия поартачится немного, поиграет мускулами, обрастет буржуазным жирком, попривыкнет к толерантной сытости, сбросит слишком неевропейские окраины. И, в конечном счете, случится в той или иной форме торжество среднего класса, который заведет здесь жизнь «как у людей» – без провалов и без амбиций. Мы будем умаляться и ужиматься, растворившись в периферийных пространствах Германии, став большой страной между Эстонией и Румынией.

Сегодня это может казаться смешным, но не так давно это казалось многим самым счастливым исходом. Методом проб и ошибок подбирали себе идеологию и лидеров под такой сценарий, тяготились издержками государственности и отрицательным сальдо внешнеполитических амбиций.