Реванш русской истории

При этом, впрочем, надо понимать, что геноцид – оружие обоюдоострое. За последние годы большое количество стран мира получили независимость именно потому, что против их народов были совершены акты геноцида – иногда подлинные, как против жителей Восточного Тимора и Южного Судана, иногда, скажем прямо, сомнительные, как против жителей Косово. Но одно остается неизменным – факт геноцида является надежным основанием для признания невозможности сосуществования жертвы и карателя в одном государстве, для признания независимости.

С вскрытием фактов геноцида вероятность признания Донецкой и Луганской республик как независимых субъектов – возрастает. Впрочем, сейчас чрезвычайно популярна тема «обмена».

Я лично не буду против, если взамен на свободу от террора для Донецка и Луганска Россия отдаст Украине «Эхо Москвы».

1 октября 2014

День победы над «ватником»

Теплым летним вечером я вошел под своды красивейшего Мирского замка в часе езды от Минска. Первое, что попалось мне на глаза, была огромная, увеличенная на всю высоту средневекового потолка старинная картина. Отважно-жантильные рыцари в блистающих латах сражались с какими-то опасными существами, одетыми в стеганые ватники.

Поскольку стеганый ватник – по научному «тегиляй» – самый распространенный в позднем Средневековье тип русского воинского доспеха, я начал что-то подозревать и нажал кнопку аудиогида. «У нас была великая эпоха, – практически рявкнул цельнометаллический голос. – Великое княжество Литовское было важной часть европейской цивилизации. Но это не нравилось соседям, особенно Москве, начавшей экспансию на Запад. На картине изображена битва под Оршей 8 сентября 1514 года, где войска Литвы и Польши наголову разгромили силы Московского князя».

На фоне волны литвинизма, накрывающей Белоруссию в последние годы, в речитативе не было ничего удивительного. Всюду ставятся памятники князю Ольгерду. Любой уважающий себя музей продает магнитики с полным иконостасом литовских князей – Миндовг, Ягайло, Витовт… На полках книжных лежит аж на нескольких языках книга «Страна Беларусь», где вам авторитетно сообщают, что настоящие литовцы – это белорусы, а нынешние литовцы – самозванцы, и что Литва-Беларусь была бастионом и светочем европейской цивилизации, пока её не накрыла московско-русская оккупация.

Идеологическая трансформация современной Белоруссии – непростая и грустная тема. Я уже думал написать именно о ней, как в «оршинский» сюжет стремительным домкратом ворвалась Украина. Центробанк этой державы выпустил памятную монету, которая «посвящена победной битве армии Великого княжества Литовского с войском Российского государства вблизи Орши».

Удивительная щедрость души – радоваться чужим победам и чужим поражениям. Украина не имела никакого отношения к событиям под Оршей: сражение произошло на территории Белоруссии, командовал литовскими войсками гетман Константин Острожский, всю жизнь проживший на территории Белоруссии и Литвы. Единственное что – земельные владения Острожских и впрямь находились на Западной Украине, а у князя наверняка было множество украинских холопов.

Завязкой этого сюжета был день 1 августа 1514 года, когда после короткой осады Смоленск открыл ворота перед ратями Василия III и вернулся в состав Русского государства после 110-летнего пребывания под властью Литвы. Странно, что в России 500-летний юбилей возвращения Смоленска не был отпразднован даже в самом городе.

Россия реализовывала программу, которую сформулировала Боярская дума в ответ на рекомендации послов папы римского, не хотят ли московиты вместо добрых католиков Литвы повоевать безбожных турок.

«Государь хочет вотчины свои – земли Русские», – ответили бояре.

В XIV веке мог еще идти какой-то спор: кому – Москве или Литве – объединить под своим стягом Русские земли, или, быть может, найти формулу компромисса и воссоздать общерусское государство «на паях». Однако недружественным соседям удалось этого не допустить: Польша и Орден мешали сближению Литвы с Москвой, Орда мешала сближению Москвы с Литвой. В итоге вместо национального русского государства в Восточной Европе возникли две многонациональных враждебных империи – Речь Посполитая и Россия. Но поскольку Литва в конечном счете отреклась и от русского имени, и от православия, единственной наследницей общерусской программы стала Москва.

Иван III, едва сбросив путы ханской дани, только добившись покорности Твери, уже начинает большую войну с Литвой. 14 июля 1500 года на реке Ведроша войска воеводы Данилы Щени наносят разгромное поражение армии литовского гетмана Константина Острожского. Сам Острожский попадает в плен, клянется Ивану в верности, получает свободу и немедленно бежит в Литву. Битва под Оршей – его попытка взять реванш за Ведрошу.

Главным оружием Ивана III и его сына Василия III в борьбе за возвращение русских земель были не оружие, а позиция влиятельного русского дворянства Литвы. Владетельные князья устраивали заговоры и массами переходили на службу Москве вместе со своими обширными владениями. В ходе войны 1514 года, после взятия русскими войсками Смоленска, в Литве начали схлопываться структуры лояльности. Переход аристократии и населения на сторону Москвы казался предрешенным. Именно поэтому польскому королю Сигизмунду I была жизненно необходима любая победа, которая вдохнула бы в панов и мещан веру, что дело Литвы еще не совсем проиграно.

Сражение под Оршей дало в руки Сигизмунда такую победу, а потому значение ее в польской историографии раздуто до небес. Войска Острожского столкнулись под Оршей с небольшой – 12 тыс. человек – русской армией, задачей которой было прикрыть Смоленск и не допустить его осады поляками. Эта армия состояла преимущественно из дворянской конницы, не имевшей артиллерии, что в конечном счете и предопределило ее поражение. Вторым фактором поражения стали несогласия между русскими воеводами. В решающий момент второй воевода Иван Челяднин не только не помог первому воеводе Михаилу Булгакову, но и отступил. И тем «князя Михаила выдал», как горько замечает Устюжский летописец.

Много русских ратников погибло, главные русские воеводы попали в плен. Польские хронисты радостно отрапортовали о 80 тыс. убитых московитов, что при размерах русского войска в 12 тыс. означает, что каждого русского убили по меньшей мере 7 раз. Впрочем, большинство рассеявшегося войска, разумеется, спаслось.

Однако никакого стратегического перелома в войне битва под Оршей Литве не дала. Понадеявшегося с помощью изменников взять Смоленск Константина Острожского встретили развешенные на стенах города трупы тех самых изменников. Причем некоторые были облачены в собольи шубы, которые Василий III подарил им за присягу Москве. А когда в 1517 году Сигизмунд отправил Острожского на штурм русской крепости Опочка, то потери литовцев оказались сравнимы с потерями русских под Оршей. «Бесова деревня», – ругался на очередной в русской истории «злой город» Сигизмунд. В конечном счете Москва и Литва пошли на перемирие, оставившее Смоленск за Россией. Сигизмунд, впрочем, мелко отомстил, отказавшись от размена пленных.

Не став знаковым военным событием, Орша тем не менее превратилась для Польско-Литовского государства в пропагандистский фетиш.

К европейским дворам были разосланы посольства, которые, безбожно привирая и преувеличивая, рассказывали о великой победе под Оршей. Одному из учеников Кранаха была заказана роскошная картина – та самая, которая упоминалась в начале. Железнобокая Европа против ватной Азии. Королевская канцелярия бомбардировала зарождавшиеся европейские типографии трактатами о варварстве московитов. Определенный успех эта пропаганда имела: Священная Римская империя, еще недавно настроенная на союз с Москвой против Польши, заколебалась и стала предлагать с презрением отвергнутое Россией посредничество. А главное – брошенные на европейскую почву зерна русофобии начали прорастать и дали пышные всходы, когда всё та же Польша в Ливонской войне скрестила мечи с «сумасшедшим Иваном».

Результативной, увы, была и внутренняя пропаганда. Бегство русских за московскую границу «вместе с землями», столь популярное при Иване III, после Орши если и не сошло на нет, то потеряло прежние масштабы. Русские перестали казаться непобедимыми. Приграничным мещанам начали разъяснять, что в Московии «никто не владеет богатством иначе как с разрешения великого князя», и они стали голосовать кошельком.

Продвигаться дальше на Запад России пришлось, скорее опираясь на силу оружия, а не на волю народа и аристократии. Орша обозначила границу между «собственно русскими землями» и «лимитрофом», об этнической и цивилизационной природе которого идет ожесточенный и кровавый спор по сей день.

Проиграв реальную войну за Смоленск, Польско-Литовское государство выиграло под Оршей войну пропагандистскую. Поэтому я не недооценивал бы важность памятных монет и прочих символических жестов. Украинская пропаганда явно апеллирует сегодня к общему «литовскому» опыту с Белоруссией. Фундаментом этой общности может стать именно противостояние России. И последнее. Если вы увидели в изложении событий 500-летний давности совпадения и параллели, то все они, разумеется, не случайны.

16 октября 2014

Организация побежденных наций

В политической риторике России последнего года всё чаще и настойчивей звучит обиженное разочарование Европой, которую мы считали самостоятельным геополитическим игроком и которая на поверку оказывается собранием политических марионеток США, для которого институты ЕС играют роль оккупационной администрации.

Почему мы этому удивляемся, для меня совершенно необъяснимо.

Европа была и остается оккупированной территорией. Ее завоевание случилось в 1944–1945 годах, не без нашего прямого участия и с нашего прямого одобрения, и относительно честно – США и СССР разделили Европу пополам.

Попытки сопротивления американскому диктату и формирования в Европе третьей силы, предпринятые Шарлем де Голлем, в конечном счете были оставлены даже французской элитой.

Хотя тот эксперимент заставляет американцев дергаться. В этом году Голливуд разразился картиной «Грейс, княгиня Монако» – злобной карикатурой на де Голля, основной посыл которой: всякий, кто стремится придать Европе самостоятельность и следовать национальным интересам, а не «соображениям бизнеса» (читай – политике США), – отвратительный диктатор, обижающий хорошеньких блондинок. Шаг вправо, шаг влево – побег. В 1990 году мы добровольно покинули свою половину Европы, никем особо не принуждаемые и без всякой для себя выгоды. Оправданием была странная фантазия о некоей нейтральной дружественной по отношении к России Европе, в центре которой будет находиться объединенная нашей, как мы воображали, милостью Германия.

Никаких гарантий, обязательств и обещаний никто не давал. А потому второй «сооккупант» поступил единственно возможным для себя образом – в той или иной форме оккупировал всё то пространство, которое оставили мы, и начал себя вести по своему (и впрямь временами весьма скудному и аморальному) разумению.

Однако даже четверть века американского беспредела в Европе и за ее пределами нас, строго говоря, не вполне отрезвили. Мы по-прежнему надеемся – и говорим об этом публично, – что однажды Россию примут на равных правах в концерт уважаемых европейских наций. Нам не нужно многого, нам не надо никакой всемирной гегемонии, экспорта революции, игр в сверхдержаву, мы не рвемся восстанавливать Российскую империю. Просто нас уважайте.

Это – красивая и достойная мечта. Своеобразный внешнеполитический национализм. Но эта мечта подразумевает, что существует какое-то место, какое-то политическое пространство, называемое Европой, где рядом друг с другом заседают равные уважаемые и уважающие друг друга нации, воссесть за одним столом с которыми и приятно, и почетно.

Между тем такого пространства, Европы наций, давно уже нет. Есть, по злому выражению, касающемуся превращения «восьмерки» в «семерку», «США и их шестерки».

Европа наций, концерт великих европейских держав, которые уважают друг друга, придерживаются принципов относительно честной игры и выступают на равных – это картинка позапрошлого века, ставшая совершенно неактуальной как раз сто лет назад, с началом Первой мировой войны.

Да, большую часть XIX века существовал европейский концерт держав – Англии, Франции, России, Германии, Австро-Венгрии. Предполагалось, что в основе каждой из этих держав лежит единая нация (единственным по настоящему проблемным исключением здесь была Австрийская империя, раздираемая германо-мадьяро-славянскими противоречиями).

Эти державы были равноправными нациями у себя дома, в Европе, и империями в глобальном измерении. Мир великих колониальных империй, выступающих в Европе как сравнительно равноправные цивилизованные нации, – вот та политическая утопия, в которой нам так нравилось пребывать и равноправное место в которой было мечтой нашей геополитики и её роковым вопросом. Если бы Россия имела уверенность в собственном полноправии в Европе, этого вопроса – «Почему нас всё время ставят в положение быка при Юпитере?» – попросту бы не возникло.

Владимир Путин попытался снять эту дилемму быка и Юпитера, прибегнув к своеобразной изоляционистской риторике и сравнению с медведем: медведь сидит у себя в тайге, ни к кому не лезет, но и к нему лезть не надо. Однако по большому счету это всё та же постановка вопроса о равноправии России в европейском концерте. Не лезьте в наши дела – и мы не полезем в ваши.

Но ведь тот, кто требует в современном мире равноправия, требует на самом деле привилегию. Как это не лезть в ваши дела? В дела всех остальных лезут. Все строем ходят. Всех прослушивают. Шаг вправо – побег. В XX веке мир разделился на навсегда победителей (США), навсегда побежденных (Германия), и победителей, ставших побежденными (Россия, принявшая все обременения, но почти никаких прав после СССР).

Требовать себе «равенства» с Францией или Германией – это требовать себе такого же колониального статуса. Призывать Евросоюз «освободиться от американского диктата» – значит в общем-то призывать его прекратить свое существование и вернуться в национально-колониальный мир XIX века. И не случайно нашими естественными политическими друзьями оказались те силы в Европе, которые, как французские (во главе с восхитительной Марин Ле Пен) или венгерские националисты, ничего не имеют против такой перспективы. Но эти красивые осколки старой Европы в новом ЕС пока что выглядят инородным телом. А мы пытаемся говорить с новой Европой, управляемой через американские шпионские сети и дипломатические каналы на этом старом и пугающем для них языке.

Мы не можем стать уважаемой нацией среди других уважаемых европейских наций, потому что Европы Уважаемых Наций, «Европы Отечеств» о которой мечтал де Голль, давно не существует.

Мы можем стать уважаемой в мире нацией. Но для большей части планеты и почти всей Европы это будет означать, что мы вернули себе статус сверхдержавы и гегемона. Пусть на ограниченном пространстве и с ограниченными амбициями, но всё равно – тот, кто не раб, тот является господином.

По крайней мере – господином самого себя. Быть господами самих себя – это и значит быть нацией. Статус, в котором большинству европейских народов сегодня по факту отказано.

Такое «для-себя-бытие» требует некоей глобальной идеологической заявки, которая превышает уровень «быть такими, как все, и чтобы все нас любили». Мы можем говорить о конфликте цивилизаций и об особом статусе русской цивилизации, которое исключает наше вступление в ряды «шестерок».

Будем честными: и наша власть, и наше общество в большинстве своем хотят в Европу. Но не в Европу Меркель и Олланда, а в Европу Бисмарка и Александра III.

Сегодня в России большинство так или иначе хочет быть националистами – по крайней мере на международной арене. Проводить независимую политику, иметь национальные интересы, добиваться национального воссоединения. Если, паче чаяния, мы этого добьемся, то это будет означать, что сегодня в пространстве большой Европы русские будут фактически единственной нацией в мире постнациональных виртуальных империй и зон хаоса.

Быть единственной в мире нацией – отличная национальная идея. И в этой реконструкторской идеологии, ретроевропействе, есть что-то последовательное и для многих других народов привлекательное. Но только не надо думать, что мировой гегемон – США – и его европейские пажи разделяют эту идеологию хотя бы в малой степени и что привилегию быть нацией они предоставят России добровольно.

Русское ретроевропейство – это заявка на глобальную геополитическую революцию. Теоретики циркуляции элит утверждают, что революционное вторжение в господский дом иногда заканчивается тем, что новому гостю с красным флагом приносят еще одно кресло и накрывают еще один прибор. Но для этого он не должен улыбаться, он должен размахивать наганом и грозиться разбить стекла.

27 октября 2014

Выбор Донбасса

На выборах в Верховную раду Украины избирательные участки «освобожденной» силами АТО части Донбасса пустовали. Редкие старушки, пришедшие потому, что их испугали невыплатой абстинентам пенсии, дружно голосовали за КПУ и «Оппозиционный Блок» – то есть единственные политические силы, которые кажутся хоть как-то оппонирующими киевским властям. То же самое наблюдалось и в других областях пространства именуемого нами Новороссией.

Всюду бойкот, массовая неявка на выборы, а среди немногих пришедших – протестное голосование за оппонентов киевского режима.

Совершенно противоположная картина наблюдалась на выборах в ДНР и ЛНР. Огромные толпы – не меньше, чем на майском референдуме, многочасовые очереди, которые люди выстаивали по ноябрьскому холоду.

Огромное количество жителей Донбасса разъехались, стали беженцами. Дома, улицы и даже целые населенные пункты опустели. И всё равно на избирательных участках были толпы едва ли не большие, чем на референдуме. Всё это ради вроде бы совершенно предопределенного результата – победители и в Донецке, и в Луганске были очевидны заранее.

Понятно, что добиться подлинной политической конкурентности в условиях войны было невозможно. Сам тот факт, что в регионе, сверхнасыщенном современным оружием, где политические оппоненты зачастую являются командирами серьезных военных формирований, выборы прошли мирно, явились абсолютно гражданским процессом – это огромная моральная и политическая победа молодых республик.

Однако на донбасское голосование люди шли, как в бой. Это, собственно говоря, и был бой, но победой в нем был не выигрыш той или иной политической силы, а сам факт политического утверждения, легитимации новых народных республик. Люди шли голосовать в уверенности, что их бюллетень создает необходимую базу для признания Россией молодых республик, а также для того, чтобы мировое сообщество убедилось: дальнейшее сосуществование Донбасса с Украиной невозможно.

Голосовали «против» Украины и «за» Россию. Именно «за Россию», а не за абстрактные суверенитет и независимость.

Вопреки московским политтехнологическим увлечениям, никто в Новороссии не собирается строить новую нацию – это не нужно, да, пожалуй, и опасно для самой же России.

Новороссия – обычный русский регион, однопорядковый с Сибирью, Приморьем, Поморьем или Кубанью, который лишь зигзагом истории оказался отрезанным от нас беловежскими границами. Главная задача Новороссии, как видится она изнутри, – это собрать все входящие в нее регионы, а затем всем вместе вернуться на Родину – в Россию.

Если переусердствовать с конструированием независимой государственности, воспринимая Новороссию не как транзит отрезанных русских людей в Россию, а как некий новый долговременный политический конструкт, то эта политическая отделенность от России русского региона может опасно аукнуться.

Помнится, каклетомдеятели «Эха Москвы» усиленно пугали Россию «сибирским сепаратизмом в случае поддержки отделения Донбасса от Украины». Это, конечно, была нечистоплотная выдумка. Донбасс – не Украина по той же причине, по которой Сибирь – это не Украина. И в воссоединении Новороссии с Россией никакой проблемы сепаратизма нет – напротив, это самое антисепаратистское деяние из возможных.

А вот искусственная независимость от России одного из русских регионов по принципу «как бы чего не вышло» и в самом деле опасна уже для нас.

Но гораздо более опасна другая ошибка: продолжающиеся с упорством, достойным лучшего применения, наши попытки навязать Киеву особый статус Донбасса, федерализацию и прочие формы общежития для волка и ягненка. Мы упорно хотим показать, что не ставим в конфликте с Украиной никаких решительных целей, что конфликта, собственно, нет вообще, и что мы – мирные люди, даже без бронепоезда.

Кого мы хотим тем самым обмануть – не очень понятно. Примирительных сил на Украине нет. Наш воображаемый друг Порошенко потерпел унизительное поражение на выборах в раду, а потому вынужден изображать из себя ястреба, даже если на самом деле им не является (что тоже, памятуя о развязанной им летом кровавой бойне, – весьма смелое предположение).

Градус психоза на самой Украине таков, что врагами украинской нации оказываются даже ее ближайшие друзья типа Михаила Зыгаря с «Дождя». Воображаемая Россия вторгается на территорию Украины сто раз на дню.

Наши успокаивающие жесты лишь раззадоривают карателей, относящих эти жесты за счет «трусости» Москвы перед Западом. А наши западные оппоненты рассматривают в качестве примирительного жеста только капитуляцию. И то, еще они подумают.

В итоге главными адресатами нашей примирительной риторики оказываются… граждане ДНР и ЛНР, которые в очередной раз убеждаются в том, что Москва сперва поощрила их на массовую нелояльность Украине, а потом делает вид, что она тут ни при чем, что Москва поманила, а теперь снова отрекается. Ресурс подобных разочарований не бесконечен.

Нелепо само предположение, что Россия втянулась в многомесячное противостояние с Западом, санкции и контрсанкции, дорогостоящие учения и испытания межконтинентальных баллистических ракет в Арктике ради того, чтобы Александр Захарченко стал… избранным губернатором Донецкой области в составе Украины.

Даже если у нас не было более решительных политических целей в начале конфликта, если мы втянулись в него вынужденно, как в своеобразный арьергардный бой после крымской операции, то и в этом случае решительным целям бы следовало появиться сейчас. После массовых убийств гражданских украинскими вооруженными силами, после международной антироссийской травли и открытых военных угроз, после многократного обвинения в адрес России, что она «сдвигает границы Украины на Запад», продолжать требовать ограниченной автономии во главе с избранным губернатором у лиц, засыпавших Донбасс бомбами и ракетами, попросту смешно.

У России старинная, многовековая традиция внешнеполитической осторожности и миролюбивых жестов. Достаточно вспомнить царя Алексея Михайловича, который много лет практически не реагировал на восстание Богдана Хмельницкого, боясь нарушить «добрые отношения» с Речью Посполитой. Вмешаться в войну, ставшую поворотным моментом и в истории России, и в истории Польши, и в истории Украины, царя заставил лишь патриарх Никон, ревностный сторонник воссоединения единоверных земель, угнетаемых латинянами.

Однако и после Переяславской рады, когда в 1655 году начался Шведский потоп, и Речь Посполитая стояла на грани гибели, Россия фактически спасла вековечного врага и сменила фронт, начав войну со Швецией. Спасенная Польша отблагодарила московитов возобновлением войны, которая мучительно длилась аж до 1667 года и приносила России немало поражений.

В итоге Россия получила в лучшем случае половину того, что могла получить, а за Киев по условиям «вечного мира» уплатила еще и колоссальную сумму в 146 тыс. рублей (не хотят ли, кстати, нынешние обладатели Киева вернуть этот долг с пересчетом по курсу?).

Очень боюсь: не делаем ли мы сейчас ту же ошибку и не погнались ли за журавлем в небе. Заявление нашего МИДа после выборов, выдержанное в холодных и отчужденных тонах и посвященное некоему «юговостоку Украины», резко контрастирует с поддержкой выборов в Новороссии до голосования. Мы опять испугались сказки про белого бычка, то есть очередных угроз санкциями из Вашингтона? Но Вашингтон вводит или не вводит санкции в зависимости от рейтинга Обамы, а не от действий России.

Сами жители Донбасса и других частей Новороссии хотят для себя пути Крыма, а не пути Приднестровья (Приднестровье, впрочем, тоже не хочет для себя «пути Приднестровья»). Только такой вариант был бы гарантией и их экономического благополучия и ощущения, что борьба последних месяцев и пережитые ужасы и лишения имели смысл.

В мае Донбасс голосовал именно за то, чтобы вернуться в Россию. Летом он пережил нечеловеческие лишения и жертвы, которых не переживал с 1945 года ни один регион Европы, которые превосходят по жестокости даже балканские войны 1991–1995 годов. Было бы несправедливо, если бы Донбасс не получил того единственного вознаграждения, которого хотят сами люди, – возвращения на Родину.

Возможно, для кого-то в Москве борьба за Новороссию имеет значение лишь как одна из комбинаций в игре на «Великой шахматной доске». Мне, как стороннику русского воссоединения, такой взгляд претит, но я готов допустить, что кто-то смотрит на дело именно так – с высоты птичьего полета. Однако мелочность заявленных целей обессмысливает риторику о нашем принципиальном противостоянии американской мировой гегемонии.

В геополитические шахматы не играют на щелбаны.

4 ноября 2014

Наша география

Русские – оседлый народ с самосознанием народа движущегося, поэтому перемещение в пространстве, познание и освоение его является, видимо, основным аффектом русских. При этом русское мышление насквозь географично: каждая деталь пространства для русских имеет свое имя и свой смысл.

В детстве меня поражало это в нашей деревне под Козельском, на рубежах старинной Засечной черты. Каждый холм и каждый перелесок имели своё название – вот Кадалба с колодцем, вдалеке виднеется Широкий верх, а правее, визуально не отличишь, уже Аверина вершина. Через Малашенки петляет Кобедняя дорожка, ведущая к обедне, в церковь соседнего села. В детстве я помнил не менее полусотни названий, размечавших пространство всего в 2–3 кв. км.

Русские – нация географов. Мы мыслим пространственными образами и измеряем свою жизнь подобно Владимиру Мономаху в его «Поучении» – «путями». Один из древнейших и популярнейших жанров русской литературы – «хождения». Путевых заметок – сперва паломников в Иерусалим (хождение игумена Даниила) и Царьград (хождение Антония Новгородца), а затем и в далекие загадочные земли – как у тверича Афанасия Никитина, отправившегося по Волге поторговать в ближнем Дербенте, пограбленного на пути астраханскими татарами и оказавшегося, в итоге, за три моря в далекой Индии.

Рассказ Афанасия Никитина – удивительная драма, в которой конечной целью далекого путешествия является… родной дом, возвращение на Русскую землю. «Господи боже мой! Пути не знаю, иже камо поиду!» – восклицает он, затерявшись в дебрях Востока. Он меняет города, имена, страны, в какой-то момент начинает путаться между русским, турецким и персидским языками. Но, наконец, найдя путь на Родину, придя «к Балаклаве и оттуда в Гурзуф», в момент смерти на полшага где-то между Феодосией и Смоленском, шепчет: «А Урусь ерь таньгры сакласын… Бу доньяда муну кыбить ерь ектур» (Русскую землю Бог да сохранит! На этом свете нет страны подобной ей).

Даже рай для нас не рай, если не имеет географических координат. В середине XIV века Новгородский архиепископ Василий отправил владыке Тверскому Федору послание, где авторитетно объяснял, что рай, откуда был изгнан Адам, существует и по сей день, и новгородский купец Моислав, плавая по северным морям, видел этот рай на горах среди северного сияния.

Порой мне кажется, что поиском земного рая является и весь длящийся уже много сот лет русский поход на Северо-Восток. Сперва от Холмогор до Колы и дальше к Груманту (Шпицбергену), затем по пермским рекам за Камень (Урал). И вот уже от начала похода Ермака (1581) до прохождения Семеном Дежневым (1649) будущего Берингова пролива проходит всего 68 лет. Трудно сказать, нашли ли мы свой рай, но мы точно нашли на этом пути свое Эльдорадо, которое оказалось гораздо более долгосрочной ставкой, нежели серебряные рудники Потоси, Острова Пряностей, рисовые поля Бенгалии и нефтяные пустыни Алжира.

Пережившие свой колониальный дефолт и утратившие большую часть активов соседи стремятся теперь доказать, что Сибирь – это тоже колония, что Россия не имеет ни на неё, ни на Арктику никакого права, что эти богатства должны служить всему человечеству (считай, держателям козырей мировой финансовой системы). Где-то это делается под видом экологии, где-то, как в книге Александра Эткинда «Внутренняя колонизация», под видом культурологии. Но итог всегда один:

«Русские коварно захватили Сибирь, а теперь должны с нами поделиться, тем более что работают они с нею плохо и им самим она в тягость».

Вся эта лукавая риторика не учитывает одного – той самой географичности русского исторического сознания. Знание – власть. Изучить, описать, открыть – значит, овладеть. Русское же движение «навстречу солнцу» всегда было не только и не столько завоеванием, сколько изучением, описанием, картографированием. Здесь достаточно сравнить с восприятием своего движения на Запад американцами, которые попросту не замечали географии. Они видели «фронтир», преодолевали его на своих фургонах, но в этом установлении власти не было романтики географического познания.

Наша же Священная История – это история русского пространственного расширения и освоения, история открытия России. Наши «светские» святые – это землепроходцы, путешественники, первооткрыватели. Дежнев, Поярков и Хабаров, Беринг, Челюскин и Крашенинников, Крузенштерн, Коцебу, Беллинсгаузен и Лазарев, Литке и Невельской, Потанин, Пржевальский, Козлов, Семенов Тянь-Шанский и Арсеньев, Папанин и Чкалов. Впрочем, и некоторые церковные святые – Стефан Пермский, Трифон Печенгский, Иннокентий Аляскинский – по праву могут считаться и землепроходцами.

Прозвучавшие на заседании Русского географического общества предложения усилить изучение географии в школах, проводить географический диктант, снимать о путешественниках увлекательные фильмы (мечтаю, кстати, увидеть сериал о Г.И. Невельском), наконец создать русскую «географическую Википедию» – всё это хорошо, но недостаточно. Нам необходимо «географизировать» всю картину мира нашего общества и особенно молодежи, и, в частности, преподавание истории. Просто потому, что совпадение или несовпадение тех образов, которые дают СМИ, литература или учебники истории, и наших подсознательных «пространственных» эмоциональных ожиданий – это вопрос жизненного тонуса и психологического здоровья нации.

Когда мы ищем ту или иную концепцию для пресловутого единого учебника истории, мы всё время запутываемся в непримиримых идеологических противоречиях. Еще хуже то, что изложение нашей истории попадает в капкан «неинтересности» – её всё время оказывается скучновато писать и еще скучнее учить (не верите – вспомните, как вы маялись над 18 томами «Истории» Соловьева).

Мы упорно пытаемся написать «Историю государства Российского». А наше государство местами весьма эффективно и надежно, но почти всегда неромантично. Там же, где в нашей политической истории начинается «романтика», быстро начинает хлюпать кровь. Либо немного пресная стабильность, либо «веселая и страшная» смута – раскачиваться бесконечно на этом маятнике уже, признаться, надоело. Наш устоявшийся исторический нарратив по сути держит нас в перманентной депрессии.

Романтичность русской истории придает бег пространства – история народной колонизации, присоединений и воссоединений земель, их открытия и описания. Именно история пространственного расширения, история географического изучения Русской земли и планеты Земля русскими путешественниками, история великих русских географических открытий и должны стать стержнем преподавания не только географии, но и курса русской истории.

При таком подходе наша история предстает историей смелых и мужественных людей, смекалки, находчивости, разума и силы духа. Пережив вместе с Арсеньевым приключения его четырех книг или перезимовав на льдине с Папаниным, наш школьник уже, наверное, не будет прежним, станет взрослее.

Мы остро нуждаемся в обновлении географического образа России, в полноценной разработке её гуманитарной географии. Где список наших исторических городов, в привязке к которым мы бы запоминали нашу историю и культуру? Где концепция исторических регионов России? Ведь познать наше пространство расчлененным по субъектам федерации или унылым границам федеральных округов попросту невозможно. Где десятки, сотни увлекательных туристических маршрутов, соединяющих географию с природоведением и историей?