Литературная Газета 6567 ( № 37 2016)

Прощание с поэтом Савостиным

Вот и ушёл ты, Николай Савостин,

Сергея сын,

России и Молдовы,

На неродном прописанный погосте,

Ты в лучший мир уходишь,

мастер Слова.

А в нашем не нашёл, увы, ответа

На скорбные свои вопросы к небу,

Но отстоял зато ты честь поэта

И нашу честь, и честь Земли и Хлеба.

На том спасибо.

Ну а в мире вышнем –

Привет всем нашим,

с кем мы недопели,

Скажи:

поспели яблони и вишня,

А зёрна правды так и не созрели.

Ещё скажи,

что в нашем мире лживом

Таких, как ты, осталося немного,

Но нас не обуяет дух наживы –

Мы отстоим честь языка родного!

17 июля 2015, Кишинёв

«Феномен славянства – великое личное волнение»

«Феномен славянства – великое личное волнение»

Литература / Литература / Писатель у диктофона

Теги: Юрий Лощиц , поэзия , проза , публицистика , литературоведение

Юрий Лощиц считает, что наследие славянских учителей – не только наше прошлое, но и будущее

«ЛГ»-ДОСЬЕ

Юрий Михайлович Лощиц – русский поэт, прозаик, публицист, литературовед. Родился в 1938 году в селе Валегоцулове (ныне Долинское) Одесской области. Автор более 10 книг, в том числе биографий из серии «ЖЗЛ», а также дилогии «Унион» и «Полумир». Лауреат премий имени В.С.Пикуля, А.С. Хомякова, «Александр Невский», «Боян», Большой литературной премии России, Бунинской премии, Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия.

– Юрий Михайлович, вы – как представляет вас хотя бы «Википедия» – и поэт, и прозаик, и выступали как публицист, критик, переводчик, сценарист – словом, пробовали себя в разных литературных родах и жанрах. Но, похоже, более вы известны как автор книг из серии «ЖЗЛ»: «Сковорода», «Гончаров», «Дмитрий Донской», наконец, «Кирилл и Мефодий». Что подвигло вас к написанию биографий людей, столь разных по роду деятельности и живших столь далеко друг от друга – во времени, да, отчасти, и в пространстве? Не слишком ли широко закинут невод, не чересчур ли неохватен получился «рассып»?

– Вопрос такой объёмный, что опасаюсь, в рамках газетной беседы ответ неминуемо скомкается. Но всё же постараюсь обозначить хоть какие-то смысловые побуждения для своих биографических книг. Во-первых, будь время и хвати сил, я бы ещё о нескольких чрезвычайно волнующих меня людских судьбах и больших узлах русского или, шире, славянского мира хотел бы написать. Да и предпринимал попытки. Тот же величайший наш исторический живописец Василий Суриков. Какие сущностные грани русского исторического бытия сумел он охватить и с такой мощью представить их своим и будущим зрителям!.. Со мной уже был заключён договор на книгу о нём. Опять для серии «ЖЗЛ». Но однажды не получил доступа, вроде бы обещанного, к письмам, домашним архивам дочерей художника и его зятя, тоже художника, и ко множеству картин и графических работ, хранившихся в частном собрании. А куда без таких ценностей биографу? Сколько бы, глядишь, ещё тонов и оттенков и на моей «палитре» заиграло… И – вынужден был отказаться…

– А «рассып» всё-таки отчего столь великий?

– Да от жадности. От любопытства, не постесняюсь сказать. Но – от того здорового жизнеохватного любопытства, в небрежении которым Пушкин, как вы знаете, нас всех, ленивцев, справедливо упрекал. А мне вот, к счастью, жадности с любопытством хватало. И потому ещё в 60-е с молодой горячностью кинулся очищать от паутин и корост облик подлинно первого русского религиозного философа – Григория Саввича Сковороды, творившего в XVIII веке. По поводу его якобы дремучей провинциальности позже пренебрежительно хихикнул неистовый Виссарион, а тому поддакнул Густав Шпет, а потом и советские профессора истмата безо всяких на то оснований записали чуть не в материалисты, спинозианцы, а заодно и вольтерьянцы. Ну разве не любопытно было открыть для себя, почему этот странствующий и нищенствующий искатель и стяжатель Христовой истины сказал о себе: «Мир ловил меня, но не поймал»? И почему так высоко оценил его изначальный вклад в русскую религиозную философию наш великий мыслитель уже ХХ века Алексей Лосев?

– А Иван Гончаров? Уж он, казалось бы, у всех был на виду…

– Да где уж у всех! Вы вряд ли помните категоричное мнение маститого Сергея Залыгина, в «Литературной газете» и озвученное: невозможно-де написать биографию Гончарова, настолько невыразительна была личная жизнь этого кабинетного романиста. Но я уже к тому времени «Гончарова» дописывал. И Залыгин, прочитав его, как передавали мне, свою категоричность честно признал. А началось с того, что и здесь жадность меня обуяла. Как же так: в архивных папках, никем почти не читанные, не опубликованные, томятся многие-многие десятки гончаровских писем, и через них открывается такая насыщенная, такая горячая внутренняя жизнь, что её никаким неводом не обмеришь… Один лишь феномен Обломова чего стоит! Да разве это карикатура на русского помещика-крепостника? Ведь Илью Ильича Гончаров отчасти писал и с самого себя. Для писателя он был слишком свой, родной. Не потому ли так высоко оценили этот созданный им сокровенный образ и Михаил Пришвин, и Михаил Бахтин, и немец Томас Манн…

– Но после биографии писателя-классика вдруг прыжок в XIV век? Хватает ли внутренних ресурсов для таких чрезвычайных перемен исторической обстановки, самого типа героев? То писатель, то великий князь, он же политик, полководец… Ведь вы, кажется, не историк по образованию.

– Да, филолог. Но если филолог призван любить слово, то как же ему не полюбить и свою родную историю? Внутренний же ресурс всегда один как перст: желание предельно приблизиться, прикоснуться, жадно припасть к чему-то заветному, осознаваемому как своё, родное, неизменное, несмотря на пропасть времён. Если и сегодня подойдём с вами к стенам Московского Кремля, в некоторых местах мы различим, что кирпичные башни покоятся на фрагментах белокаменной кладки. Это и есть тот самый XIV век, стены из блоков известняка, построенные по воле молоденького князя Дмитрия, будущего Донского, на месте дубовой, искорёженной нашествиями крепости Ивана Калиты, его деда. Притроньтесь к этим шероховатым белым камням – вашу грудь обольёт волна святого любопытства. Того самого, пушкинского. И вы уже – в чреде великих событий, прикасаетесь к жёсткому узлу переплётшихся в ту эпоху страшных для страны испытаний. Русь Киевская – почти в руинах, но иго всё длится. Границы Московского княжества предельно су­зились. Только на коротком веку Дмитрия Кремль горит дважды. Выдержит ли своё, или останется лишь груда пепла? Такова эпоха Куликовской битвы – самое надёжное, нельстивое историческое зеркало для России наших дней.

– Как вы сами считаете, в вашей дилогии – романах «Унион» и «Полумир» – достаточно ли полно раскрыта тема сербского мира, русско-сербских исторических, да и современных отношений? Почему именно она вас так заинтересовала?

– Наверное, потому, что для меня сам по себе феномен славянства – великое личное волнение и переживание на целую жизнь. Корни отца – старое белорусское крестьянство и Волынь, откуда родом его матушка. А мама моя – тоже из крестьянского, малороссийского, а по географии – новороссийского рода. И сам я до шести лет говорил на мове, глубинно созвучной русскому молва, молвь. А учился уже в русской школе, и очень был бы изумлён, если б кто нашептал на ухо, что это другой язык. Да нет, тот же самый, свой! И потому в первом же классе, послушав для примера, как прочитал мне вслух отец, с наслаждением впивал, заглатывал наизусть пламенные строфы «Бородино», боя из «Полтавы», «На смерть поэта»… К сербам же совершенно особое расположение внушено мне было уже в юности, тем же Александром Сергеевичем, его «Песнями западных славян». И по мере самостоятельного погружения в историю Сербии открывались такие поразительные, из древности идущие сходства наших судеб, наших эпических песен, наших битв – на Куликовом и на Косовом полях… И так эти сходства-переклички продолжились – до Сербского восстания в начале XIX века против турецкого ига, до Первой и Второй мировых войн, до недавних антисербских санкций (а теперь уже и антироссийских), что… никак не смог удержаться от двух своих романных сюжетов. Конечно, говорить о «достаточной полноте» отражённого в них, считаю, было бы с моей стороны наивно. Скорей это лишь первые пробы восстановить, продлить многовековой диалог литературными средствами. После перевода дилогии на сербский там вскоре появилось в периодике несколько заинтересованных откликов.

– А в нашей критике?

– Что-то никого и не вспомню – кроме мнений близких мне по духу Эдуарда Володина и Алексея Любомудрова.

– Повлияла ли любовь к художественному слову Древней Руси на ваше собственное творчество? На мироощущение?

– Да, надеюсь, повлияла. Иначе бы я и не решился приняться за свою четвёртую биографическую книгу – о просветителях славян братьях Мефодии и Кирилле, создателях нашей первой, изначально всеславянской письменной традиции. В течение ряда лет мне довелось читать курс древнерусской литературы для будущих журналистов в одном из молодых московских университетов. Несколько начальных учебных часов обязательно посвящались у нас Кирилло-Мефодиевскому наследию, в первую очередь так называемым «пространным» житиям солунских братьев, не­обычайно насыщенным историческими сведениями. Эти жития замечательны и тем, что, по сути, являются первыми в мире опытами «мирской», внелитургической литературы на старославянском языке. Сербские, болгарские учёные мужи неизменно включают оба жития в свои хрестоматии по древнесербской и древнеболгарской литературам. А русские хрестоматии почему-то до сих пор «стесняются». Но это же несправедливо – так себя, на столетие с лишним, обеднять! Тем более что по складу своему, по словарю, по мелодике речи старославянский (а фактически это звучащий у нас повсеместно церковнославянский) наиболее близок именно древнерусскому языку. И – современному русскому. Честно говоря, своих «Кирилла и Мефодия» я в первую очередь адресовал ауди­тории людей наиболее подготовленных к такому чтению. Нынче в мае был приглашён в Томск для участия в Днях славянской письменности. Тамошний митрополит Ростислав, владыка деятельный, ищущий, вдохновенный книголюб, послушал моё выступление и говорит: «Мы бы заказали для своей епархии 200–300 экземпляров этой книги. Узнайте, есть ли ещё в издательстве…» Как его не понять? Молодым священникам, диаконам, и не только в Сибири, ежедневно читающим Евангелие и Апостол, молитвы и псалмы в переводах с греческого, созданных солунскими братьями, очень не помешает узнать, как именно, в кратчайшие жизненные сроки, в невероятно трудных житейских обстоятельствах братья совершали свой жизненный подвиг… Знаю я и другой отклик – от всем ныне ведомого диакона-миссионера Андрея Кураева. Он где-то высказался в том смысле, что Лощиц, мол, написал агитку. Я подумал и решил: что обижаться на горячего всезнающего парня? Я ведь своей книгой действительно агитирую. Давайте все продолжим постигать великое наследие славянских первоучителей! Разве оно – только наше прошлое? Нет же, и будущее. И оно пребудет с нами до конца.

Беседу вела Анастасия ЕРМАКОВА

Литинформбюро

Литинформбюро

Литература / Литература

Литпремии

В рамках ММКВЯ-2016 состоялась церемония награждения лауреатов премии Terra Incognita.

В номинации «История Отечества» лауреатом стал Чрезвычайный и Полномочный посол Республики Сербия в России Славенко Терзич за книгу «Старая Сербия. Драма одной цивилизации». В этой же номинации была отмечена книжная серия «Живая история» издательства «Кучково поле».

В номинации «Вершины познания» лауреатом стал Андрей Смирнов, директор Института философии Российской академии наук, в номинации «Путь к совершенству» – учёный-библеист Дмитрий Щедровицкий.

В номинации «Литература мира в России» награждены писательница Мария Понтоппидан (Дания) за роман «Что за роза выросла из тьмы? Русские записки Роланда» и творческий коллектив создателей двуязычного сборника «Свобода и судьба» на датском и русском языках. В номинации «Проза Востока» отметили иранского писателя Мазинани Мохаммада-Казема за роман «Последний из Саларов», только что изданный на русском языке. В номинации «Радость бытия» отметили детскую писательницу Анну Гончарову.

Литфестиваль

Мастера ремёсел, декоративно-прикладного искусства, творческие мастерские, издатели и авторы приглашаются к участию во 2-м полуфинале фестивального движения Русского мира «Осиянная Русь», который состоится в Измайловском кремле 1–2 октября 2016 года. Вы сможете не только представить свои работы, но и выиграть ценные призы и подарки. Победители финала в номинациях – «Литература», «Ремёсла», «Песни» – сделают полшага до славы!

Оформить заявку на участие и узнать подробную информацию можно на сайте www.osfest.info.

Литюбилеи

«ЛГ» поздравляет с юбилеями Вячеслава Николаева, Виктора Слипенчука, Эдварда Радзинского, Анатолия Королёва, Александра Зорина. Редакция желает всем здоровья, творческих сил и вдохновения!

Литутрата

В США на 88-м году жизни скончался известный драматург, обладатель трех Пулитцеровских премий Эдвард Олби. Самая известная его пьеса – «Кто боится Вирджинии Вульф» – шла на сценах российских театров.

Как ужиться с нежитью

Как ужиться с нежитью

Книжный ряд / Библиосфера / Субъектив

Евсюков Александр

Теги: Сергей Лукьяненко , КВАZИ: Фантастический роман

Сергей Лукьяненко. КВАZИ: Фантастический роман. – М.: АСТ, 2016. – 352 с. – (Книги Сергея Лукьяненко). – 60 000 экз.

Сразу скажу: я не поклонник творчества Сергея Лукьяненко, не восторженный зритель фильмов вроде «Ночного дозора» и отнюдь не любитель жанра «постапокалипсис». Однако обилие встреченных в метро и на улице обложек романа «КВАZИ» на этот раз привлекло моё внимание и побудило к его прочтению.

Большая часть описанных там событий происходит в недалёком альтернативном будущем (точная дата не называется, но несложно высчитать, что имеется в виду 2027 год). И будущее это совсем не радужно. На планете теперь обитают три вида человекоподобных существ: живые люди, восставшие (зомби, одержимые вечным голодом и пожирающие всё живое на своём пути) и собственно кваzи – возвысившиеся (бывшие восставшие, которые обрели разум и стали вегетарианцами).

Начинается книга с убийства – у себя в квартире погибает профессор-биохимик Виктор Аристархович Томилин. Причём погибает он аж дважды: сначала как живой человек, а затем, после отсечения головы, уже окончательно. И добивает его рассказчик – «дознаватель смертных дел» Денис Симонов, который ненавидит всякую нежить и имеет на это все основания. «Меня передёрнуло от омерзения – сероватые сгустки мозгов втягивались обратно в проломленный череп. Этого не могло быть, это противоречило человеческой физиологии, но мозги, будто черви, вползали обратно».

Часть книги посвящена установлению рабочих отношений между полицейскими напарниками – живым и кваzи; часть – попыткам поймать террористку, ловко заметающую следы; ещё часть – соперничеству между спецслужбами; несколько эпизодов – воспоминания о событиях сразу после катастрофы; отдельные линии – роман Дениса с экспертом Настей и его возможное родство с мальчиком Найдом; а в одной из глав сообщается даже о нововведениях в религиозной сфере: «Всем традиционным религиям случившееся десять лет назад подпортило карму. Трудно говорить про «чаю воскресения мертвых», когда ожившие покойники ходят вокруг и пытаются тебя сожрать. Невозможно обещать гурий в раю, когда мёртвому хочется гурий сожрать. И с сансарой как-то неудобно получается, разве что признать наш мир миром голодных духов.

Но человек – существо гибкое, а вера его ещё гибче».

Так что рецепт книги таков: в нём сосуществуют несколько жанров массовой литературы, но не перемешанных, как в миксере, а как бы уложенных слоями неравной толщины, наподобие селёдки под шубой. Сама катастрофа не прописана и не объяснена, автору она неинтересна. Что-то случилось – и вот вам последствия.

Язык Лукьяненко – почти везде серый и усреднённый, рутинный. Поэтому веет рутиной даже от самых лихих сюжетных поворотов. В романе это своего рода авторское кредо, но, увы, не слишком убедительное: «Но ведь даже в дни катастрофы жизнь продолжалась!

Карманники вытаскивали кошельки, пекари пекли хлеб, художники рисовали картины, строители строили – и не только заграждения и стены. Жизнь всегда продолжается».

Незаворожённому читателю становится очевидно, что расследование ведёт не настоящий полицейский, а довольно рассеянный гуманитарий под видом полицейского. Поэтому судьбе (то бишь автору) и приходится раз за разом выводить заплутавшего дознавателя из умственного тупика с помощью удачно попавшихся под руку документов, намёков в чужих разговорах и других «наводок».

Зато как бы между делом – по ходу «расследования» – Лукьяненко припоминает и целую когорту фантастов: «Я смутно вспомнил, что многие скелеты привёз в Москву какой-то знаменитый фантаст, работавший палеонтологом. Беляев? Нет, не Беляев, не Стругацкие… может быть, Головачёв? Нет, фамилия на «ов» заканчивалась, точно помню…

– Ну надо же! – вдруг восхищённо сказал Михаил, разглядывая табличку под скелетом какого-то чудища. – Привезён из Монголии Иваном Ефремовым!

– Точно! – обрадовался я. – Ефремов. А то у меня крутилось имя – то ли Перумов, то ли Дивов!»

Более-менее прописанными характерами в романе оказываются только рассказчик, Денис Симонов, и его напарник Михаил Иванович Бедренец – «нежить», с которой приходится уживаться. Все прочие – по сути, только персонажи-функции.

Однако перечисленные литературные недочёты важны не для всех. Автор уже анонсировал продолжение, за которое я едва ли примусь, но преданные поклонники его, конечно, раскупят и проглотят залпом.

Легенда или архетип?

Легенда или архетип?

Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд

Казначеев Сергей