В глубь времен

— Не укладывается в голове, — признался Элуа. — Это явно творение человеческих рук. Но девятьсот тысяч лет назад не существовало людей.

— Кто тебе это сказал? — съязвил Бриво.

— То, что мы знаем из истории человечества и эволюции жизни на земле, — сказал Симон, — это не больше, чем испражнения блохи на площади Согласия…

— Ну и? — прервал его Элуа.

— Господин Лансьо, я приношу свои извинения. Я был несправедлив к вашему аппарату, — проговорил Грей.

Лансьо. "Изящный". Сейчас никому в голову не пришло бы так его назвать, даже про себя. Им было не до обычных в их кругу шуток и дружеских подкалываний, помогавших превозмогать холод и медленное течение времени. Да и Лансьо вдруг утратил свой лоск. У него были уставшие глаза, он затягивался потухшей сигаретой и, наклонив голову набок, отсутствующе смотрел на Грея.

— Это сенсация, — возбужденно продолжал гляциолог. — Но тут вот еще что… Вы не обратили внимания. Лансьо, покажите им… И скажите, что вы думаете по этому поводу…

Лансьо нажал на кнопку перемотки, потом на пуск, снова на экране медленно сменялись изображения руин.

— Нужно смотреть именно сюда, — сказал Грей. Его палец указывал в верхний угол экрана, где проходила едва различимая волнистая линия.

Понятно, что никто и не думал обращать внимание на эту линию.

— Скажите им, — повторил Грей, — скажите им то, что вы мне сказали. Мы сейчас здесь все вместе…

— Я предпочел бы, — Лансьо был явно смущен, — найти сначала контраргумент. Никакой другой зонд не зарегистрировал…

Грей оборвал его:

— Они не настолько чувствительны!

— Может быть, но я не уверен… — мягко возразил Лансьо. — Может, просто они не отрегулированы на нужную частоту…

И он углубился с Бриво в долгую дискуссию, в которую вскоре вмешались остальные, каждый предлагал свои модификации для улучшения зондов.

Симон набил трубку и вышел.

* * *

Я не техник. Я не измеряю своих пациентов. Я скорее стараюсь их понять. Но это надо еще суметь. Я из привилегированных…

Через кабинет моего отца, врача из Пюто, в день проходило до пятидесяти пациентов. Как узнать, кто они, что с ними? Пять минут осмотра, медицинская карта, диагностирующая машина, рецепт, листок социального страхования, марка, печать и все, идите, одевайтесь, следующий. Он ненавидел свою профессию такой, какой ее себе представляли его коллеги. Мне предстояло повторить его путь, но он постарался не допустить этого. "Давай, давай! Иди в деревню. Лечи горстку людей. Только так ты сможешь их узнать и стать настоящим врачом". Он исчерпал свои силы и умер в прошлом году. Отказало сердце. Он, безусловно, ни разу не подумал отперфорировать свою личную карту и заложить ее в электронного доктора. У меня не хватило времени, чтобы быть рядом.

А он успел передать мне то, что ему досталось по наследству от моего деда, врача из Оверни, то, чему сейчас никто не учит: как прощупать пульс, осмотреть язык или белок глаза. Потрясающе, сколько ценных сведений о состоянии человека может рассказать пульс. И не только о заболевании, но и о его темпераменте и даже характере. Многое может поведать пульс человека, глубинный или поверхностный, хорошо различимый или практически не прощупываемый, одинарный или двойной, размазанный или острый. Пульс здорового человека и больного различны так же, как пульс дикого кабана и кролика.

У меня, как и у любого врача, есть диагностирующая машина и маленькие перфокарты. Но я пользуюсь ими только для того, чтобы успокоить тех, кто больше доверяют машине, чем человеку. Здесь, к счастью, таких не много. Здесь человек ценится.

* * *

Когда Бриво покинул ферму своего отца и уехал учиться в Гренобль, он так страстно увлекся учебой, что перескакивал через программы и циклы. Из университета он вышел первым, на год раньше других, и мог сделать блестящую карьеру в самой престижной электронной компании. Однако он не превратил свой диплом в золотой мост, а выбрал базу "Виктор". Без золотого моста. "Потому, мой друг, — объяснял он доктору Симону, — что заниматься электроникой здесь — это чертовски забавно… Мы в двух шагах от магнитного полюса, буквально под дождем ионизированных частиц, напрямую обдуваемся солнечным ветром, и здесь еще куча всего такого, что мы еще не знаем. Отличный получается винегрет. Вот где можно пораскинуть мозгами". Он широко разводил руки и перебирал пальцами, как бы завлекая таинственные течения в свое тело.

Симон улыбался, представляя этого Нептуна электроники на самом полюсе: его волосы растворялись в сумерках, борода погружалась во вселенский костер, руки, протянутые к вечному потоку электронов, управляли приливами и отливами матери-планеты. Именно в этом "пораскинуть мозгами" был весь Бриво.

Задачу, которую перед ним поставил Лансьо, он сразу разделил на несколько. Менее чем за час он сформировал три группы с классическими зондами. То, за чем они отправились, звучало настолько ошеломляюще, что можно было быть уверенным: они вернутся с совершенно бредовыми результатами. Кроме Лансьо, который хорошо знал свой аппарат, все были убеждены, что маленькая волнистая линия — всего лишь каприз нового зонда. "Фантом", как говорят киношники.

Солнце ненадолго зашло прогуляться за холм, когда они вернулись. Все вокруг окрасилось в голубое: небо, облака, снег, пар, выходящий из ноздрей, лица. На всех записывающих лентах была зафиксирована волнистая линия. В виде прямой линии. То есть не такая "детализированная", она потеряла свои завитки. Но она существовала. Они нашли именно то, что искали.

Сравнивая их снимки со снимками Лансьо, Грей смог определить точное место подо льдом. Он включил экран снодога. Изображение напоминало перевернутую и разбитую гигантскую лестницу.

— Дети мои, — чуть не шептал Грей, — там… там…

В левой руке он держал рулон бумаги, рука дрожала. Грей замолчал, прочистил горло, но голос не подчинялся. Тогда полярник ударил по экрану скомканным свертком. Проглотив слюну, он взорвался:

— Черт побери! Это сумасшествие! Но это существует! Не могли же все четыре датчика выйти из строя. Там не только руины, черт знает чего!.. Там, среди этого бардака… вот в этом месте работает ультразвуковой передатчик!

Маленькая таинственная линия была записью сигнала передатчика, который вопреки логике работал уже девятьсот тысяч лет… Открытие было настолько глобальным, что воспринять и оценить его сразу было невозможно. История и предыстория… Именно такие открытия взрывали все научные теории и представления человечества.

Единственный, кто ясно представлял масштабы этого события, был Бриво — единственный среди них выходец из деревни. Все остальные — горожане, выросшие во всем временном и эфемерном, строящемся, самовозгорающемся и саморазрушающемся, не осознавали случившееся, а он, выросший в соседстве с альпийскими отрогами, научился мерить мир большими мерками и воспринимать любую длительность.

— Нас примут за ненормальных, — заявил Грей. Он вызвал по радио базу и срочно попросил вертолет, совершенно забыв о кори. Последний пилот только что слег.

— Андре чувствует себя лучше, — проговорило радио, — через три-четыре дня мы сможем его прислать. А почему вы хотите вернуться? Что происходит? У вас что, пятки горят?

Грей нажал на кнопку окончания разговора. Эта глупая шутка звучала чересчур неуместно.

Через десять минут их вызвал сам шеф базы Понталье. Он был очень взволнован и хотел знать, из-за чего такая спешка. Грей успокоил его, но отказался объяснить суть дела.

— Мои слова прозвучат неубедительно. Нужно, чтобы я все показал. Иначе ты можешь подумать, что у нас не все дома. Пришли за нами как только сможешь.

И опять отключился.

Только через пять дней вертолет прибыл в квадрат 612. Люди Грея провели эти пять дней в возбуждении и нарастающей радости. Как только прошел первый шок, они приняли и руины, и передатчик. Таинственность и неправдоподобность открытия возбуждали их как детей, которые входят в лес, уверенные, что там на самом деле живут феи. Они делали снимки и записи, Бернар составлял по ним общий план. Вырисовывалось нечто фантастическое, искореженное, непонятное, но все же это было творение рук человеческих.

Бриво присоединил к записывающему устройству нового зонда магнитофон и предложил всем прослушать запись. Они не услышали ничего, потом опять ничего и снова ничего…

— Твоя штуковина гроша ломаного не стоит, — проворчал Элуа.

Бриво ухмыльнулся:

— Все дело в том, что мы не способны слышать ультразвуки. Но они здесь, я вам это гарантирую. Чтобы их услышать необходим частотный редуктор, а у меня его нет. И на базе его тоже нет. Нужно ехать в Париж.

Нужно ехать в Париж. К такому же заключению пришел и Понталье, когда его посвятили во все случившееся. Он сначала отказывался верить, но потом все же принял всю очевидность этого открытия. Об этом нельзя было говорить по радио, принимая во внимание миллионы любознательных, которые днем и ночью подслушивают секреты и просто разговоры. Надо везти всю документацию в парижский центр. Дальнейшее определит руководитель полярных экспедиций. А пока всем рекомендовалось молчать. Как сказал Элуа, "как бы не запахло жареным".

* * *

Я все-таки сел в самолет до Сиднея. С опозданием на две недели. Но я хотел как можно скорее вернуться обратно. Я больше не был охвачен безумным желанием выпить кофе со сливками, ну абсолютно. Там, подо льдом, скрывалось что-то, гораздо более возбуждающее, чем запах маленьких бистро и окружение неумытых парижан.

Самолет взмыл, как бумажный шарик на струе воды, немного повертелся на месте в поисках нужного направления, потом взревел и устремился к северу под углом пятьдесят градусов. Несмотря на мягкие кресла на шарнирах, все равно стало как-то не по себе от такого ускорения.

Самолет уносил меня вместе с чемоданами и портфелем, в котором кроме зубной щетки и пижамы находились микрофильмы профилей, общий план Бернара, магнитная лента и письма Грея и Понталье, подтверждающие все это.

И еще, сам того не подозревая, я увозил корь, "австралийскую корь" — под таким названием она обошла весь земной шар. Фармацевтические лаборатории спешно изготовили новую вакцину и заработали на эпидемии кучу денег.

Через день я прибыл в Париж. В нашем ледяном уединении мы начисто забыли о глупых и жалких пакостях мира. А они еще более расширились и укоренились за эти три года. Чудовищная тупость обитателей материка напоминала мне двух огромных собак, сидящих на привязи друг против друга, они мечутся и рвут ненавистную цепь с единственной целью — наконец ее порвать и задушить собаку напротив без всякой на то причины. Просто потому, что это д_р_у_г_а_я собака. Или, быть может, потому, что они б_о_я_т_с_я друг друга…

Я читал австралийские газеты. Маленькие пожары, кем-то умело поддерживаемые, не только не затухали, но все больше разгорались. Их число увеличивалось. На всех границах ужесточались таможенные и полицейские барьеры. Высадившись на аэродроме в Сиднее, я не получил разрешение ни следовать дальше, ни вернуться обратно. В моем паспорте не хватало, я уже не помню какой точно, военной визы. Тридцать шесть часов ушло на хождение по разным учреждениям, чтобы наконец получить возможность вылететь в Париж. Я боялся, как бы они не сунули свой нос в микрофильмы. Интересно, что бы они тогда себе вообразили. Но никто не попросил меня открыть портфель. Я мог увезти схемы размещения атомных баз — это никого не интересовало. Нужна была виза. Таково предписание. Боже, как это глупо, и это называется цивилизованный мир.

* * *

Как только Симон вывернул содержимое своего портфеля, Рошфу, руководитель Полярных французских экспедиций, взял дело в свои руки с привычной для него энергией. Несмотря на свои почти восемьдесят лет, он каждый год две-три недели проводил на том или другом полюсе. Лицо кирпичного цвета, обрамленное короткими седыми волосами, голубые глаза и оптимистическая улыбка делали его таким фотогеничным, что журналисты не упускали случая побеседовать с ним и показать крупным планом.

В этот день он собрал всех, кого мог: все каналы телевидения, все газеты, представителей ЮНЕСКО. Он решил, что нельзя более держать открытие в секрете, и намеревался получить немедленно необходимую помощь, даже если для этого ему придется трясти ЮНЕСКО, как фокстерьер крысу.

В большом зале на седьмом этаже техники из Национального центра научных исследований заканчивали установку необходимой аппаратуры. Рошфу и Симон, стоя у огромного окна, наблюдали, как два офицера из Военной школы гарцевали на лошадях в квадратном дворике. Площадь Фонтеной была заполнена игроками в крикет, которые дули на руки и собирали свои шары. Рошфу заворчал и отвернулся. Инженер сообщил ему, что все готово.

Члены Комиссии стали собираться и занимать места вдоль стола перед аппаратами. Их было одиннадцать: двое чернокожих, двое азиатов, четверо белых и трое с цветом кожи от кофе с молоком до оливкового масла. Как только Рошфу начал говорить, все они превратились в единое целое.

Через два часа они знали все. Они задали Симону сотню вопросов, после чего Рошфу подвел итоги, указывая на маленькую точку в центре Антарктиды:

— Здесь, в квадрате 612 антарктического континента, на восемьдесят восьмой параллели под девятисотвосьмидесяти-метровым слоем льда находятся остатки чего-то, что было построено разумными существами, и оттуда идут сигналы. Вот уже девятьсот тысяч лет этот сигнал говорит: "Я здесь, я вас зову, придите…" Впервые люди смогли его услышать. Будем ли мы колебаться? Мы спасли храмы в долине Нила. Но поднимающаяся вода Ассуанской дамбы толкала нас в спину. Здесь же нет такой острой необходимости, нет срочности! Но есть то, что превыше всего остального: есть долг! Долг узнать. Долг понять. Нас зовут. И нужно идти. Это потребует огромнейших затрат. Франция не в состоянии сделать все одна. Она только присоединится к общим усилиям. Она просит другие страны принять участие в этом важнейшем исследовании.

Американский делегат потребовал разъяснений. Рошфу попросил минуту терпения и продолжал: "Вы видели сигнал в виде обыкновенной волнистой линии. А сейчас, благодаря моим друзьям из Национального центра научных исследований, которые изучили его всесторонне, я хочу, чтобы вы его услышали…"

Он подал знак инженеру, который подключил напряжение. Сначала на экране осциллографа появилась яркая линия, прямая как скрипичное "ми", и Симон передернулся от сверхтонкого звука, который одновременно стал слышен всем. Негр облизал губы розовым языком. Светловолосый парень засунул пальцы в уши и со всей силы ими крутил. Оба азиата зажмурили глаза, не в состоянии держать их открытыми. Инженер медленно повернул ручку. Звук из сверхвысокого стал просто высоким. Мускулы расслабились, челюсти разжались. Высокий звук, мяукая, опускался, и свист превратился в трель. Люди начали кашлять и прочищать горло. На экране осциллографа прямая линия превратилась в волнистую.

Медленно, очень медленно рука инженера опускала сигнал от высокого к низкому, прослушивая все частоты. Когда он достиг границы инфразвука, послышались удары гигантских барабанов, один удар в четыре секунды. И каждый удар заставлял дрожать кости и нервы людей, сотрясал мебель и стены здания ЮНЕСКО до самого основания. Это было похоже на биение огромного сердца, сердца невообразимого существа, сердца самой Земли.

* * *

Заголовки французской прессы: "Величайшее открытие", "Замороженная цивилизация", "ЮНЕСКО хочет растопить льды Южного полюса". Заголовок английской газеты: "Кто или что?".

* * *

Французская семья Виньо ужинает. Отец, мать, сын и дочь сидят по одну сторону стола при свете абажура. Родители — управляющие в магазине фирмы "Европейский обувной союз". Дочь — учащаяся школы декоративных искусств. Сын застрял между второй и третьей пересдачей экзамена на звание бакалавра.

Перед ними у стены — телевизор. Информационная программа. Прямая трансляция через спутник. Интервью русского этнолога. Она говорит по-русски. Синхронный перевод:

— Мадам, вас попросили принять участие в экспедиции, имеющей целью раскрыть то, что называют тайной Южного полюса. Значит, вы надеетесь найти следы человеческой цивилизации под тысячеметровым слоем льда?

Этнолог улыбается: "Если там есть город, он был выстроен не пингвинами…"

Интервью с Генеральным секретарем ЮНЕСКО. Он называет страны, которые будут участвовать в экспедиции и соответственно использовать всю имеющуюся у них технологию для подледного бурения. Это США, СССР, Великобритания, Китай, Япония, Африканский Союз, Италия, Германия. Все они отправятся в квадрат 612. Подготовительные работы необходимо ускорить. Все будет готово к началу следующего полярного лета.

Опрос прохожих на Елисейских полях:

— Вы знаете, где находится Южный полюс?

— Ну… я…

— А вы?

— Ну… это в ту сторону…

— А вы?

— Это на юге…

— Браво! Вы бы хотели туда поехать?

— Нет, а что?

— Почему?

— Ну, там слишком холодно.

За столом Виньо-мать наклоняет голову:

— До чего же глупо задавать такие вопросы! — она секунду размышляет и добавляет: — Не считая того, что там действительно не очень тепло.

Виньо-отец замечает:

— А сколько это будет стоить денег! Лучше бы автостоянки сделали…

На экране появляется рисунок Бернара.

— А все-таки забавно, найти в таком месте город, — говорит мать.

— Ничего забавного, — возражает дочь, — подумаешь, доколумбова эпоха…