В глубь времен

Рене Баржавель

В глубь времен

Филипу Г. Ловекрафту

и "Мифам Кхултхи"

посвящается

Моя любимая, моя несчастная, всеми покинутая, я оставил тебя там, в недрах земли, и возвратился в родной, знакомый до мелочей дом, к своей мебели, к книгам, которые вскормили меня, к старой кровати, на которой спало мое детство, а в эту ночь я напрасно искал сон. Но вся обстановка, которая окружала меня еще ребенком, среди которой я рос и становился самим собой, сегодня кажется мне чужой, нереальной. Мир, в котором не было тебя, перестал быть моим.

И все же это был мой мир, я его знал…

Мне придется снова изучить его, снова научиться дышать и жить как человеку в окружении людей. Смогу ли я?

Вчера вечером я прилетел из Австралии. В аэропорту Пари-Нор меня ожидала толпа журналистов с микрофонами, камерами и бесчисленными вопросами. Что я мог отвечать?

Все они знали тебя, все они видели цвет твоих глаз, невероятную проницательность твоего взгляда, твое потрясающее лицо и тело. Кто видел тебя хотя бы один раз, не сможет забыть никогда. Я чувствовал это за профессиональным любопытством репортеров, за их взволнованностью, их горячностью. Они казались ранеными… Но, может, это моя собственная боль отражалась на их лицах, моя собственная рана, кровоточащая при одном только упоминании твоего имени…

Я вернулся в свой мир и не узнал его…

Ночь прошла. Ночь без сна. За окном черное небо постепенно становится серым. Эйфелева и Монпарнасская башни увязают в тумане. Сакре-Кер похож на гипсовый макет на фоне серой ткани. И в этом тумане, пропитанном вчерашней усталостью, пробуждаются миллионы людей, изнуренных с самого утра. Со стороны Курбевуа высокая труба выбрасывает черный дым, словно пытаясь удержать ночь. На Сене подстреленным чудовищем кричит буксир. Я вздрагиваю. Никогда, никогда больше я не почувствую тепла…

* * *

Доктор Симон, тридцатидвухлетний, высокий, худощавый, темноволосый мужчина, засунув руки в карманы и прислонившись лбом к стеклу, смотрел на Париж, над которым занималась заря. На нем был толстый свитер цвета жженого хлеба, потертый на локтях, и черные велюровые брюки. Нижнюю часть лица закрывала короткая курчавая бородка, отпущенная явно по необходимости. Из-за очков, которые он носил во время полярного лета, кожа вокруг глаз казалась нежной и уязвимой, как на свежем шраме. Высокий лоб, немного прикрытый короткими вьющимися волосами, пересекала широкая морщина. Веки вздуты, белки глубоко посаженных глаз иссечены красными прожилками.

Он не мог спать, он не мог плакать, он не мог забыть…

* * *

То был самый обычный день, не предвещавший никаких происшествий…

Уже давно работа на антарктическом континенте перестала быть уделом отважных первопроходцев и требовала лишь талантливых организаторов и хороших специалистов. Средства борьбы с суровым климатом и расстоянием, новейшая техника обеспечивали исследователям, по меньшей мере, трехзвездочный комфорт. Когда ветер был слишком сильным, они скрывались в надежные укрытия и предоставляли ему возможность дуть сколько влезет. Когда ветер стихал, они выходили и выполняли каждый свою работу.

Французская миссия поделила исследуемую ею территорию на прямоугольнички и трапеции. Всем было ясно, что здесь ничего нельзя найти, кроме льда, снега и ветра… ветра, льда и снега. А подо льдом и снегом скрывались скалы и земля, как и везде. В этом не было ничего возбуждающего воображение, но что-то все же влекло сюда людей. Здесь они жили вдали от углекислого газа и автомобильных пробок. Они могли строить иллюзии, представляя себя героями-исследователями, преодолевающими ужасающие трудности. И к тому же здесь они чувствовали себя в кругу единомышленников.

Группа только что закончила исследование трапеции 381, отчет отпечатали, дубликат направили в Париж. Можно было двигаться дальше. По правилам с участка 381 полагалось перейти на 382-й, но такого никогда не случалось. Всегда находились какие-нибудь обстоятельства, мало-мальски обоснованные причины, позволяющие удовлетворить потребность людей в разнообразии. Так произошло и на этот раз.

Французская экспедиция получила новый аппарат подледного зондирования, по словам конструктора, необычайной чувствительности, способный улавливать малейшие изменения поверхности земли под многими километрами льда. Луи Грей, гляциолог, тридцати семи лет, доктор географии, горел желанием испытать его и сравнить с классическими зондами. Он решил послать группу для определения рельефа в квадрат 612, который находился всего в нескольких сотнях километров от Южного полюса.

Мощный вертолет в два захода высадил людей с машинами и оборудованием на место операции.

Участок был уже в достаточной мере исследован с помощью обычных методов и установок. Поверхность в этом районе располагалась на глубине от восьмисот до тысячи метров подо льдом, соседствуя с пропастями до четырех тысяч метров, и Луи Грей считал этот квадрат идеальным полигоном для проверки нового аппарата. Именно этим он мотивировал свой выбор. Но после всего того, что случилось позже, никто не хотел верить, что лишь простой случай, а не чей-то скрытый расчет привел людей со всем необходимым оборудованием именно в эту точку ледяной пустыни, более обширной, чем Европа и Соединенные Штаты вместе взятые.

Теперь даже многие серьезные ученые склонны считать, что Луи Грей и его товарищи пришли сюда, повинуясь какому-то зову. Но кто их звал и каким образом? Это так и осталось загадкой. Тогда участники экспедиции не задавались такими вопросами. Предстояло решить более серьезные и срочные задачи. Но как бы там ни было, Луи Грей, одиннадцать человек и три снодога (вездеходы на гусеницах и воздушных подушках) высадились именно там, где следовало.

Уже через два дня все эти люди знали, что пришли сюда на встречу с невероятным. Два дня… Было самое начало декабря, разгар южного лета. Солнце не садилось вообще. Оно кружило вокруг людей и вездеходов, едва касаясь ледяных хребтов, и как бы наблюдало за ними везде и всюду. В девять вечера оно проходило над одним холмом, в десять из-за него выглядывало, а к полуночи подходило так близко к горизонту, что земля, казалось, уже начинала поглощать его. Оно защищалось, надуваясь, изменяло форму, становилось красным и, выиграв сражение, медленно набирало высоту и пускалось в привычный обход. Оно очерчивало вокруг экспедиции огромную бело-голубую окружность — круг холода и одиночества. А на другой стороне планеты его лучи касались земли. Там на лужайках зеленела трава и пели птицы.

Доктор Симон очень тосковал. Он уже не должен был быть здесь. Пробыв практически без перерыва три года на разных французских базах в Антарктике, он страшно устал. Самолет должен был увезти его в Сидней, но его друг Луи Грей попросил его сопровождать группу, поскольку его заместитель, доктор Жайон не мог покинуть базу из-за эпидемии кори.

Эпидемия кори — звучало неправдоподобно. В Антарктике практически не болели инфекционными заболеваниями. Врачи лечили травмы, иногда обморожения у вновь прибывших, которые порой вели себя неосторожно. Кроме того, корь почти исчезла с лица земли с тех пор, как стали применять вакцину. Ее вместе с первой кашкой через соску проглатывал каждый младенец. И все же на базе "Виктор" бушевала корь. Приблизительно каждый четвертый хныкал в кровати от высокой температуры. Кожа людей напоминала ткань в мелкий красный горошек.

Луи Грей собрал горстку самых стойких полярников и спешно отправил их в квадрат 612, моля Бога о том, чтобы вирус не последовал за ними.

* * *

Если бы не эта корь…

Если бы в тот день я сел с чемоданами в самолет до Сиднея и с высоты навсегда распрощался с базой, со льдом, с ужасным континентом…

Что бы со мной тогда было? Кто бы тогда оказался рядом с тобой, моя любимая, в тот страшный миг? Кто бы был на моем месте? Кто бы узнал?

Он бы, наверное, прокричал, завопил имя? А я ничего не сказал, ничего…

И все свершилось…

С тех пор я повторяю себе, что было уже слишком поздно, что даже если бы я крикнул, то это ничего бы не изменило, что я бы взвалил на тебя дополнительный груз невыносимого отчаяния. В эти последние секунды твое сердце было бы наполнено таким ужасом, с которым не могут сравниться все ужасы мира.

Все это я без конца повторяю себе, с того самого дня, с того самого часа: "Слишком поздно… Слишком поздно… Слишком поздно…"

А может, этой ложью я пытаюсь насытить себя, просто поддерживая в себе жизнь…

* * *

Сидя на подножке снодога, Симон мечтал о рогалике, смоченном в кофе со сливками. Он ненавидел и этот лед, и ветер, который не прекращал давить на сознание людей, живущих в Антарктиде. Ветер дул всегда с одной стороны, и своими лапами, закаленными адским холодом, беспрестанно толкал людей, людей и их постройки, антенны, вездеходы, только бы люди ушли, освободили континент и оставили его одного навеки баюкать лед.

Нужно было быть действительно настойчивым, чтобы сопротивляться ветру. Симон больше не мог терпеть.

Он подставлял лицо солнцу и поглаживал щеки, чтобы убедиться, что солнце греет, хотя оно выдавало тепла не больше, чем керосиновая лампа в ледяной пустыни. Ветер пытался сдуть его нос в сторону правого уха, и Симон повернул голову, чтобы получить порцию ветра с другой стороны. Сидя на одеяле, сложенном вчетверо, чтобы его зад не примерз к трусам, шерстяным кальсонам и брюкам, он думал о вечернем средиземноморском бризе, таком теплом, но который считают свежим, оттого что днем царит дикая жара, о невероятном удовольствии раздеться, окунуться в воду, не опасаясь превратиться в айсберг, растянуться на обжигающей гальке… Обжигающей!..

Это казалось столь невероятным, что Симон усмехнулся.

— Сам с собой веду беседу? — спросил Бриво, внезапно появившийся сзади. На животе, поверх толстой волчьей шубы был прикреплен зонд. — Высиживаешь корь?

— Я думал о том, что на Земле есть места, где тепло, — ответил Симон.

— Это не корь, это менингит… Не сиди так, а то последние мозги оледенеют… Кстати, встань, посмотри сюда… — он показал пальцем на экран зонда старой модели, которую он взял для сравнения.

Симон поднялся и посмотрел. Он мало разбирался в технике. Механизм фукционирования человеческого тела был ему понятнее, чем устройство обыкновенной газовой зажигалки. Но за эти три года он привык к изображениям, выдаваемым зондами. Рисунок был похож то ли на срез площадки обвала, то ли еще чего-то. Одним словом, то, что показывал Бриво, смутно напоминало что-то… Но что? Что-то тревожащее, неизвестное, непривычное было в этом изображении.

Симон, умевший при постановке диагноза сопоставлять различные симптомы, вдруг понял, что же необыкновенное таилось в картине подледного рельефа. В природе не существует прямых линий. Поверхность, над которой веками трудились силы земные, всегда асимметричны. А то, что показывал Бриво, было чередованием прямых линий, пунктирных, ломаных, но абсолютно прямых. То, что такое образование не может быть естественным, было очевидно.

Симон сделал логичный вывод:

— В твоей штуке что-то отказало…

— А у тебя там ничего не отказало, а? — Бриво постучал по лбу указательным пальцем. — Эта "штука" работает как часы. Хотел бы я так функционировать до последнего вздоха. Это там, внизу, что-то не так…

Он постучал по льду каблуком своих меховых унтов.

— Такой профиль. Это невозможно, — сказал Симон.

— Знаю, это кажется сном.

— А другие, что они нашли?

— Ничего не знаю. Сейчас позову их…

Он зашел в лабораторию снодога, и через три секунды завыла сирена, вызывающая всех членов экспедиции для общего сбора.

Впрочем, все они и так уже возвращались. Сначала показались две пешие группы с классическими зондами. Потом снодог, к которому был прикреплен приемник-передатчик нового зонда. Красный кабель связывал его с пультом управления-записи внутри вездехода. Затем техник Элуа, Луи Грей, сгорающий от нетерпения узнать возможности нового зонда, и прибывший сюда для его установки заводской инженер Лансьо. "Старики" не могли не усмехнуться, глядя на этого высокого худого парня с очень деликатными манерами, и настолько элегантного, что его полярный костюм казался сшитым у Кристиана Диора. Элуа прозвал его "Изящный", и это прозвище очень подходило ему.

Он молча вышел из снодога, сдержанно выслушивая нелестные оценки Грея по поводу его "утвари". По мнению гляциолога, зонд полностью свихнулся. Он никогда в жизни не видел большей древности, и эта куча металлолома имеет наглость выдавать такие профили.

— Короче, ты удивлен, — прервал его Бриво, стоя у входа в лабораторию снодога.

— Это ты меня звал?

— Да…

— Что происходит?

— Зайди, увидишь…

И они увидели…

* * *

Они увидели четыре снимка, четыре профиля, все четыре разные и все четыре похожие. Снимок, сделанный новым зондом, был записан на трехмиллиметровую пленку. Грей просмотрел ее на контрольном экране. То, что три зонда показывали расплывчато, новый воспроизвел с потрясающей четкостью. На экране с яркостью, не оставляющей сомнений, высветились обрушенные лестницы, изломанные стены, развороченные купола, искореженные винтообразные площадки. Все эти детали гигантских сооружений казались разбросанными и разбитыми.

— Руины!.. — воскликнул Бриво.

— Невозможно, — еле слышно произнес Грей.

— А почему? — невозмутимо сказал Бриво.

Бриво был сыном крестьянина-горца из Верхней Савойи, который один из всей деревни продолжал разводить коров вместо того, чтобы доить парижан, зажатых в десяти квадратных метрах снега или скошенной травы. Отец Бриво окружил свой кусочек горы колючей проволокой с надписью "Вход воспрещен" и свободно жил в своей тюрьме.

Бриво унаследовал от отца небесно-голубой цвет глаз, черные волосы, уравновешенность и невозмутимость. Он видел руины, как и все, кто находился здесь. Но все видели и не верили, а он верил, потому что видел их. Даже если бы он увидел подо льдом своего отца, он бы на секунду удивился, а потом сказал: "Ну, папа, ты и забрался…" Но другие члены экспедиции не желали признавать очевидное.

Четыре снимка перекрывали и одновременно подтверждали друг друга. Художник Бернар получил задание совместить их. Через час он представил первый эскиз. Впечатление было гнетущее. Странная архитектура, архитектура титанов, разрушенная кем-то еще более мощным.

— И на какой глубине все это? — спросил Элуа.

— Между девятьюстами и тысячью метров! — сердитым голосом сказал Грей, как будто он нес ответственность за всю грандиозность этого открытия.

— То есть сколько они там?

— А кто знает… Мы никогда не доходили до такой глубины.

— Но американцы доходили, — мирно заметил Бриво.

— Да… и русские тоже…

— Они смогли датировать свои образцы?

— Кто знает, точно никто не может сказать.

— А приблизительно?

Грей пожал плечами, понимая всю абсурдность того, что собирался произнести вслух:

— Около девятисот тысяч лет, плюс-минус несколько веков.

Кто-то вскрикнул, затем наступила смущенная тишина.

Люди, собравшиеся в вездеходе, смотрели то на эскиз, то на последнее изображение на экране. Постепенно они стали отдавать себе отчет в необъятности своего невежества.