Я все помню

Дать ему адвоката он не просил. Мне даже пришлось заставить его подписать соответствующий отказ. У меня не было ни малейшего желания нарушить «правило Миранды»[5]. Его поместили в камеру с прослушкой. Двое копов наблюдали снаружи, мы с напарником устроились вместе с ним внутри. Принесли сигарет и лимонада. Для начала человеку нужно создать комфортные условия, не так ли? И посмотреть, как он реагирует, ничего не говоря о том, почему его сюда притащили. В ожидании, когда ему принесут белье, я просто завел дежурный разговор. Что-то вроде «Да, не повезло тебе. Но эта дрянь сейчас считается почти что законной. Вполне возможно, что мы что-нибудь придумаем. По правде говоря, нам просто не хочется, чтобы наши дети шли по кривой дорожке, понимаешь?» Он пожал плечами. Сказал, что это машина его брата и что он понятия не имел о наркотиках. Напарник слегка сыграл с ним в «злого полицейского». Напомнил, что он у нас на глазах продал пацану дурь. Круз улыбнулся и сказал: «Какую дурь? Парень просто спросил, не заблудился ли я. Сказал что-то еще, а потом наклонился, помогая разобраться с картой». Что ты говоришь? В бардачке мы действительно обнаружили карту. Но какому придурку сегодня придет в голову ею пользоваться? А этой, пожалуй, было от роду лет десять. Затем раздался звонок в дверь. Ему принесли постель. Начало было положено.

История взаимоотношений Демарко с системой уголовного правосудия была долгой. И неизменно связанной с наркотиками. В основном это были мелкие правонарушения, такие как хранение и употребление запрещенных средств. Но о продаже до последнего времени речь не шла.

Однако в досье может содержаться одно, а арестовать человека в первый раз могут совсем за другое. Я убежден, что вы достаточно часто смотрите телевизор, чтобы знать о подковерных сделках между обвинением и защитой, которые нередко заключаются в ходе судебных разбирательств. Судебное разбирательство – дело долгое и дорогостоящее. А до какой-то «травки» сегодня никому и дела нет. Поэтому когда через десять дней простыни Круза почернели от грязи, был доказан только один эпизод распространения им наркотиков. В июне прошлого года. Через две недели и четыре дня после изнасилования Дженни.

Когда-то Демарко провел четыре месяца в Бриджпорте, тюрьме четвертого уровня безопасности. Полагаю, что для парня с такой стройной фигурой и нежной, белой кожей пребывание там было не самым приятным. Может, я ошибаюсь? Время, проведенное в Сомерсе, открыло предо мной врата знания, которым не станешь походя делиться с остальным миром. Я очень осторожно высказываю предположения и очень избирательно отношусь к шуткам, над которыми смеюсь (или не смеюсь) в компании, из страха, что меня неправильно поймут. Конечно, после единственного разговора с тщедушным молодым человеком с молочно-белой кожей мысль о том, что в тюрьмах насилуют, в голове не появится. Но если вы восемь часов в неделю слушаете о порядках, царящих за решеткой пенитенциарного заведения пятого уровня безопасности, то рано или поздно все равно сложите фрагменты картинки в одно целое. Жена ругала меня за подобные беседы не раз и не два.

Ты опять за свое, радость моя, – говорила она.

Супруга всегда использует это ласковое обращение, когда на меня злится.

Кэтчер[6] всегда стоит сзади «дома». Вот и все. И это ровным счетом никому не интересно.

Не знаю, правда это или нет. Мне кажется, в наших средствах массовой информации, книгах и фильмах содержится достаточно эмпирических доказательств, не позволяющих предполагать обратное. Хотя для разговора за ужином данная тема подходит не всегда. (Когда двое мужчин вступают в половой контакт, «кэтчером» порой называют пассивного.) Похоже, именно поэтому званые ужины всегда бывают такими зверски скучными.

Для Парсонса хорошая новость заключалась в том, что теперь у него в кармане было обвинение, которое можно было использовать в качестве рычага. Демарко инкриминировали два тяжких преступления. С учетом первой судимости Круз превращался в рецидивиста, над головой которого грозно навис новый приговор.

Я вновь пришел к нему со свежим постельным бельем. И сказал что-то вроде «Да, старина, не повезло тебе. Первая судимость, теперь обвинение еще в двух тяжких преступлениях». Он немного занервничал. «Может, тебе все же воспользоваться услугами адвоката?» – спросил я его. Он заерзал на месте и сжал кулаки. Тогда напарник втолкнул меня в камеру, шепнув на ушко какую-то чушь. Показухи ради. Мы просто хотели создать хорошую видимость. И тогда я сказал: «Послушай… а в мае прошлого года тебя в городке случаем не было? Если да, ты бы вполне мог помочь нам в одном деле». Круз пожал плечами, будто говоря, что вполне мог быть, если это может ему как-то помочь. Я дал ему возможность свыкнуться с мыслью, что он действительно приезжал в городок, и это стало для нас отправной точкой. Но с места мы так и не сдвинулись.

Я не усматривал в этом никакой логики. Будь Демарко насильником, он в жизни не сознался бы, что был на месте преступления. Однако Парсонс вернулся на путь, способный привести его к успеху.

Достаточно продержав Круза взаперти, мы пригласили ему из Крэнстона адвоката. Парня опытного и искушенного, но не собиравшегося устраивать полноценное судебное разбирательство, потому как платили ему по часам. Теперь, когда у нас был конкретный человек, пришло время вернуться к событиям той ночи. И в первую очередь к Тэду Дункану, мальчишке, который выгуливал свою собаку. К тому же отныне нам было чем растормошить участников вечеринки и еще раз с ними поговорить. Раньше никто из них не говорил, что видел синюю «Хонду Сивик». Но если это был Демарко, то он наверняка продавал где-то рядом наркотики. И видел, как Дженни, пошатываясь, ушла в заросли. Легкая добыча. Из ребят никто не собирался признаваться копам в приобретении наркотиков. Однако теперь мы многое знали, у нас была машина и водитель, у нас появился шанс разговорить кого-то из них и добиться признания.

Парсонс был настроен оптимистично и даже, я бы сказал, ликовал. Как и Крамеры. Я не разделял выводов полиции касательно Демарко. Но если кто-то и должен был отговаривать детектива от намеченного плана действий, то уж явно не я. Он и так в своей доброте дошел до того, что поставил меня в известность и тем самым дал возможность помочь Дженни и ее семье. Что бы я ему сказал? Ребята, это не ваш парень? Не допрашивайте еще раз участников вечеринки или Тедди Дункана? Не идите по этому пути? Я желал им успеха и ждал дальнейших сообщений. А еще – глубоко сожалел.

Глава двенадцатая

Повторное появление на сцене синей «Хонды Сивик» повлекло за собой сразу два следствия. Во-первых, повлияло на мою работу с семьей Крамеров, а во-вторых, затронуло моего сына.

Дженни и ее родители, все по отдельности, посещали меня вот уже несколько недель. С Шарлоттой и Томом работать было несложно. Первейшей их задачей было заполнить пробелы касательно Дженни и того года, который в итоге закончился попыткой суицида. Но очень скоро акцент во время наших сессий сместился на боль, которую они сами испытывали, переживая эту ужасную главу своей жизни. Это неизбежно привело нас к подспудным проблемам их брака, а потом и к детству каждого из них, потому как именно в детстве закладываются все будущие трудности во взаимоотношениях мужа и жены.

Я уже говорил, что не люблю лечить семейные пары, особенно когда вижу перед собой двух людей, которым нужно очень многое рассказать. Сказанного не воротишь. И если одному нужно выговориться, это еще не означает, что другому его исповедь обязательно надо услышать. Отношения Крамеров еще до меня рухнули как карточный домик, и я работал, чтобы помочь им выбраться из-под развалин. Но делал это с каждым из них по отдельности.

Том, в сущности, представлял собой классический пример. Его случай вполне можно было вносить в учебники. Ему нужно было разобраться сначала со своей злостью на жену за то, что она самостоятельно принимала решения, касающиеся Дженни, и вообще доминировала в их браке, затем со злостью на себя за то, что он это допустил, а потом признать, что на самом деле Шарлотта лишь заполнила гигантскую пропасть нерешительности, вызванной его неуверенностью в себе. Это в конечном итоге позволило бы нам добраться до проблем с родителями и выяснить причины означенной неуверенности. Понять, принять для себя, простить, а потом – изменить модель поведения.

К нытью и уходу от ответственности это не имеет никакого отношения. Я знаю, как многие отзываются о психотерапии, но это ошибочная точка зрения. Тому нужно было понять, когда образовалась эта пропасть, осознать, почему это случилось, затем повлиять на ситуацию, набраться решительности и противостоять жене в тех случаях, когда она, на его взгляд, неправа. Он должен был снова обрести силу и ум, чтобы опять стать мужчиной, как ради себя, так и ради жены, которая больше не желала даже к нему прикасаться. Это непросто. Подобную «переподготовку» мы называем когнитивно-поведенческой психотерапией. Когда-то одна пациентка попросила объяснить ее суть. Называла такой подход нечестным и говорила, что и дальше будет без конца долдонить мужу, как ненавидит его сестру. Когда же я рассказал, в чем заключается наша конечная цель, ответила: «Вы хотите, чтобы я прикидывалась до тех пор, пока сама себя не смогу убедить?» Вот что вкратце представляет собой КПП. В отличие от процесса восстановления памяти, в значительной степени спорного, КПП представляется типичным случаем психотерапии и чаще всего применяется к представителям среднего класса.

С Шарлоттой дело обстояло сложнее. Я сразу понял, почему она вышла замуж за Тома. Думаю, выше я уже проливал свет на эти обстоятельства. Том был частью ее идеального дома, о котором она так мечтала ребенком. Лучиком света, которым она пользовалась для того, чтобы уберечь всю конструкцию от разрушения. Теперь вы поймете, почему я докучал вам подробностями сексуальных отношений Шарлотты с мужем и почему пришел к выводу, что Боб стал для нее чем-то вроде наркотика. Это можно сравнить с частичками сахара в аппарате по производству сладкой ваты, которые вращаются настолько быстро, что не слипаются друг с другом, а лишь наматываются на палочку, образуя изумительной формы комок сладких волокон.

Боб стал для Шарлотты наркотиком. Как и Шон для Тэмми. Как могла стать для самого Шона Дженни. Это и есть та причина, по которой людей тянет к другим таким образом, что они чувствуют себя буквально наркоманами. Себе во вред. По сути, с эмоциональной точки зрения нечто подобное пагубно по определению. Я вас немного разочарую, за что сразу же прошу прощения, но здоровые отношения всегда будут очень скучными. До того, как арестовали Круза Демарко, для Шарлотты на этом пути наметился существенный прогресс.

После больницы Шарлотта домой не поехала. Поговорив с детективом, она в перепачканной одежде и с вымазанным кровью лицом проехала пару кварталов и позвонила Бобу, который согласился с ней встретиться.

Не знаю, почему я не отправилась домой. Лукас играл с соседом, поэтому свернуться калачиком в его комнате возможности не было. Но дело не в этом. Пожалуй, правильнее будет сказать, что ехать домой для меня было невыносимо. Но почему невыносимо, я не понимала. Когда изнасиловали Дженни, я вернулась домой. Мне захотелось прижать сына к груди, а затем свернуться калачиком на кровати в его комнате и смотреть, как он спит, до тех пор, пока меня не сморит снотворное. Какой бы ужасной трагедией это ни было, я чувствовала, что могу с этим справиться, что уже стала это делать. Врачи назначили Дженни лечение, и теперь она находилась под их пристальным наблюдением. Она не мучилась, не страдала, а спала. Все случившееся она переживет во сне и проснется так, будто ничего не случилось. Вы когда-нибудь попадали в аварийную ситуацию, заскользив юзом по льду или не заметив автомобиля в «мертвой зоне»? Сначала паника, затем облегчение, потом в голову приходит мысль: «Слава богу, сегодня пуля пролетела мимо, я ее перехитрила. В следующий раз буду осторожнее». Примерно то же в первый раз чувствовала и я – страх, но в то же время и какое-то облегчение. Во второй все было иначе.

В тот день Шарлотта целый час рассказывала мне о встрече с Бобом. Принятое ею решение позвонить ему, вместо того, чтобы отправиться домой и побыть с сыном, ее очень беспокоило. Как и поведение в те моменты, когда они оставались наедине. Женщину тревожило и то, как она себя чувствовала, когда с ним расставалась.

Мы встретились на автостоянке между Фейрвью и Крэнстоном, на Седьмой автомагистрали. Там еще есть магазины «Хоум Депо» и «Костко». Вы ее знаете? Она просто огромная. Он сел ко мне в машину, и мы поехали на складской двор, где выдаются покупки. Собирались просто поговорить. Боб переоделся и, по-моему, был несколько шокирован тем, что я еще не дома и по-прежнему хожу в грязной одежде. Он спросил, как Дженни, и я обо всем ему рассказала. Он обхватил руками голову и принялся яростно тереть лоб…

Шарлотта показала, как именно это выглядело. В тот момент, добавила она, ей в голову пришла мысль, что Боб пытается избавиться от воспоминаний о событиях того дня, будто стирая ластиком пометку, сделанную чернильной ручкой. Кожа его покраснела.

Было поздно. После того, как она его выпроводила, Боб остановился у своего автосалона, чтобы переодеться. Ни одна живая душа не видела, как он вошел через служебный ход. По его признанию, он совершенно не знал, что делать с окровавленным костюмом – выбросить его, сжечь или попытаться отстирать. Его преследовала сумасшедшая мысль, что одежду кто-нибудь найдет и их поймают.

В груди моей поселилась страшная тревога. Как я уже говорила, на этот раз все было по-другому. Мы припарковались меж двух полуприцепов. Время близилось к половине одиннадцатого. На улице стемнело. Помню, что я не могла хорошо видеть его лица. Он все говорил на бытовые темы, о его одежде, о моей одежде и о том, что мне с ней делать. Предлагал способы отмыть ванную и настаивал, чтобы я туда больше не ходила. «Просто позвони в соответствующую службу. Скажи, что произошел несчастный случай, и дай им ключи. Существует целый ряд компаний, предоставляющих подобного рода услуги». И все такое прочее. Я чувствовала себя так, будто кто-то потянул за нитку, позволявшую мне не развалиться на куски, и теперь шов, стежок за стежком, стал расходиться у меня на глазах. Думаю, это самое точное описание того, что в тот момент со мной происходило.

Я спросил Шарлотту, что бы ей тогда хотелось от него услышать. Она посмотрела на небольшой тюльпан в горшке, стоявший на столе в углу. Я купил его в супермаркете, но так и не снял белую этикетку с ценой и описанием. «Тюльпан Монтре». Лично у меня никаких особых предпочтений не было, просто жена настояла, чтобы в кабинете стоял весенний цветок, а у них только этот сорт в продаже и был. Шарлотта смотрела на этикетку. Цветок был единственной вещью, которая могла показаться ей неуместной, и женщина сосредоточила на нем все свое внимание. Я, вполне естественно, сделал собственные выводы. И подумал, что этикетку надо оставить на горшке и дальше.

– Что вы желали от него услышать? Чего от него ждали?

Молчание. Задумчивость.

– Если бы у вас была возможность вернуться назад во времени и переписать всю сцену, каким бы вам хотелось видеть поведение Боба? Начните с самого начала – вот он садится в машину и…

Он смотрит на мое лицо, на одежду, на кровь. Но при этом не оглядывается нервно по сторонам, опасаясь, как бы нас кто-нибудь не заметил. Ему до этого нет никакого дела.

– Просто смотрит на вас и понимает, что вам нужно. Вам даже не надо ему ничего говорить. Итак, что же он делает?

Берет… мое лицо в свои ладони и…

Шарлотта прикрыла веки и закрыла руками лицо. Разволновалась.

– Что, Шарлотта? Что он говорит?

Что все в порядке. Что моя девочка справится с бедой.

– Нет. Он говорит совсем другое. Эти слова произнес в больнице доктор Бейрд. Подумайте, Шарлотта. Что он говорит, глядя на вас и держа в ладонях ваше лицо?

Я не знаю.

– Знаете. У вас была причина позвонить ему. Сделайте вдох, а потом выпустите наружу эти слова. Мысленно вернитесь к тому вечеру. Сейчас мы с вами совершенно одни и кроме нас ни одна живая душа не узнает, о чем Боб говорит вам в автомобиле. Здесь вы в безопасности, Шарлотта. Не храните это в себе. Он держит в ладонях ваше лицо, смотрит в глаза. Что он говорит?

Что любит меня.

– Нет, Шарлотта. Это он повторяет постоянно. Будьте искренни со мной, вам прекрасно известно, что он говорит.

Шарлотта заплакала. Узнав об этом, вы, вероятно, удивитесь. Во время наших сеансов она уже не первый раз вот так давала волю эмоциям. Не забывайте, что я был единственным человеком, знавшим о ее любовной связи с Бобом. Я приложил массу усилий, чтобы завоевать ее доверие, и стал сейфом, в котором эта женщина могла хранить свои секреты, а заодно и слезы.

– Вы знаете, что он говорит, не правда ли?

Она кивнула. Затем сделала вдох и открыла глаза. Слезы высохли, и Шарлотта заговорила спокойно:

Он берет мое лицо в ладони. Ему наплевать, видят нас или нет. Смотрит мне в глаза и говорит: «Это не твоя вина».

– Да, – сказал я. – Вот сейчас правильно. Боб – человек, который дает вам то, в чем вы нуждаетесь, в то время как остальные этого сделать не могут. Он заполняет пробелы. Не осуждает вас за прошлое. Не предъявляет на вас законных прав и не требует, чтобы вы были только одной Шарлоттой, но никак не другой. Вы не растите его детей. Не являетесь его женой. И ваше прошлое никогда не окажет на него пагубного влияния.

Я всегда думала, что, стоит мне сказать ему какие-то слова, и он станет любить меня больше. Боб постоянно твердил, что я всего лишь жертва отчима. Что моя мать была безнадежной, эгоистичной девицей, которой так и не довелось повзрослеть. Что она делала все, чтобы выжить.

– И вы от этого чувствовали себя лучше?

Да. Затем он меня трахал, уходил, а я отправлялась в душ, чтобы смыть с себя его запах до возвращения мужа домой.

– И тогда вам становилось плохо, что вы были с ним.

Конечно. Что бы он ни делал, желая облегчить мои угрызения совести, связанные с прошлым, они неизменно сменялись раскаянием по поводу настоящего. Спустя какое-то время я опять чувствовала, что мне его страшно не хватает. И так до того момента, пока он не приходил вновь.

Так поступает каждый из нас. Мы не желаем меняться. По сути, в душе мы хотим воспринимать мир так, как воспринимали его в детстве. Нам хочется наматывать все больше и больше сахарных волокон.

Но тем вечером в машине мне рядом с ним лучше не стало. Он не понимал, чего мне от него было нужно. Мы обсуждали бытовые вопросы, говорили о том о сем. Вероятно, он сказал, что любит меня, что теперь, когда с Дженни все обошлось, испытывает в душе облегчение. Даже не знаю. Я перестала слушать его, и шов расходился все больше и больше. Я ощущала это, понимаете? Ту нить, которую кто-то из меня тянул до тех пор, пока я не развалилась на куски. Помню, я заплакала, вцепилась в него, в его рубашку, в его пальто. Затем засунула ему между ног руки. Мне было нужно, чтобы он что-нибудь сделал, хотя что конкретно, я не понимала.

– Звучит так, будто вам хотелось с ним интимной близости.

Да, возможно. Хоть чего-нибудь.

– Чтобы почувствовать себя иначе, чем в тот момент?

Да.

– Что-то вроде наркотика. Вы уже об этом говорили. Я имею в виду, что Боб был для вас наркотиком.

Да. Я хотела, чтобы он совершил поступок, от которого я почувствовала бы себя совсем по-другому. Действительно, как наркотик. В этом вы правы. Но он лишь оттолкнул мою руку и посмотрел на меня так, будто я была извращенкой. «Что ты делаешь? – спросил он. – Мы должны относиться уважительно к сложившейся ситуации». Боб все говорил и говорил. Как я могла желать секса через несколько часов после пережитого ужаса? Между ним и мной, казалось, опустилась стена. Контакт нарушился, Боб смотрел на меня взглядом, которым я сама гляжу на себя, когда думаю о прошлом. Это было унизительно.

То был необыкновенный прогресс. Мы продолжили говорить о том, что произошло в машине, как Шарлотта использовала Боба, чтобы не терзаться прошлым, но потом неизменно чувствовала себя хуже. Стимулятор, затем транквилизатор – в итоге она застыла на месте. Причем стимулятор терял силу, в то время как транквилизатор ее набирал.

Со временем потребность в стимуляторе возросла, и Шарлотта попыталась выторговать за секс любовь и расположение Боба. Спрашивала, чего еще не делала в постели, задавала вопросы о том, что видела в интернете. Сексуальные запросы у Салливана были весьма обширные. Если вы помните, Шарлотта в постели с ним не испытывала оргазма, хотя мысли об их интимной близости в ее голове приобрели навязчивый характер. В обмен на постель она получала слова, хотя поняла это только после нескольких недель наших сеансов. Как собака Павлова, у которой от звука колокольчика тут же текли слюнки. Этот колокольчик не приносил ей никакого удовлетворения, но означал, что вскоре принесут еду. А собака очень изголодалась. Но в тот вечер Боб правильных слов не нашел. Впервые за все время наркотик оказался совершенно бесполезным, и Шарлотта вернулась домой, пропитанная не только кровью дочери, но также унижением и ненавистью к себе. Именно в этот момент в нашу работу вмешалась синяя «Хонда Сивик».

Я очень отчетливо помню момент, когда узнал, что автомобиль вновь появился в наших краях и что его водитель арестован. Проведя целый день в Сомерсе, я возвращался домой. Мне не нравится слушать музыку за рулем. На мой взгляд, она провоцирует эмоциональные реакции, отвлекающие человека от мыслей, в то время как дорога домой – самое время основательно подумать над вопросами, которые мы перед этим обошли вниманием. Спортивные игры, в особенности динамичные, такие как баскетбол или хоккей, наоборот, стимулируют мыслительный процесс. Мозг то бешено работает, то погружается в хаос, в большинстве случаев создавая фоновый шум, помогающий сосредоточиться.

Я размышлял о пациенте, который в тот день был у меня на приеме. В тюрьме он отбывал пятилетний срок за незаконное проникновение в дом в городке Лайм. Сидел второй год и после трех лет надеялся выйти на свободу. Ко мне он обратился по поводу тревоги и депрессии. По опыту работы в Сомерсе я знаю, что это не более чем попытка заполучить психотропные препараты. Иногда я выписываю их из чувства сострадания, потому как пребывание в тюрьме приятным не назовешь. А в Фейрвью назначаю тем, кто переживает развод, теряет работу, оплакивает кончину кого-то из близких – словом, сталкивается с жизненной ситуацией, которая может полностью выбить человека из колеи. Конечно же, если придерживаться подобного стандарта, то заключенный, проведший десять лет за решеткой, заслуживает такого же сострадания, однако на практике мне приходится соблюдать предельную осторожность, когда речь идет о сочувствии к ближнему. Пациенты попросту перепродают полученные лекарства, а сами делают вид, что принимают их по назначению. Порой даже срыгивают уже проглоченные таблетки. После чего промывают их и перепродают поштучно. Другим просто нужно дать возможность приспособиться к новой жизни. Но принимать подобные лекарства десять лет нельзя. Пенитенциарная система не допустит этого по одной-единственной причине. Со временем к таким препаратам развивается привыкание, а никому не нужно, чтобы тюрьмы делали заключенных наркоманами.

В случае с пациентом, который был у меня на приеме в тот день, когда я узнал о Крузе Демарко, подобная дилемма передо мной не стояла. Я не сомневался, что он продаст полученные лекарства, и выписывать их не собирался. Сеанс близился к концу, и парень, почувствовав мои сомнения, решил со мной немного поиграть. Подобное поведение не только представляется вполне обычным, но и сводит на нет любые попытки симулировать химические нарушения психики, такие как депрессия, биполярное аффективное расстройство или шизофрения – подобные патологии мы относим к первому типу. В то же время оно недвусмысленно подтверждает мой диагноз о наличии у пациента отклонений второго типа. Если в двух словах, то патологии первого типа обусловлены нарушением химических процессов в мозгу, тогда как расстройства второго типа связаны с изменениями личности. Последние вызваны отсутствием либо деформацией определенных личностных черт, таких как сопереживание, или же искажением нормальных, здоровых чувств. Их спектр довольно широк – от пограничных расстройств личности до социопатии. Причем четких определений, на мой взгляд, здесь быть не может. Многие подобные пациенты совершенно не поддаются лечению. Сегодняшний был социопатом. По историям болезней парней из Сомерса можно было бы написать сразу несколько учебников. Смиренно признаюсь, что я не всегда обладал талантом определять пациентов, страдающих психическими расстройствами второго типа. В таких городках, как Фейрвью, они не разгуливают по улицам. И очень редко обращаются к специалистам за советом и лечением. Потому что не считают себя больными, хотя и понимают, что окружающие воспринимают их не так, как остальных. Они способны на любые хитрости и могут старательно скрывать свое истинное лицо, если хотят раствориться в общей массе или, что гораздо важнее, добиться того, в чем они отчаянно нуждаются. Только в исправительных колониях, тюрьмах или психиатрических больницах врач может наблюдать их в достаточном объеме для того, чтобы отточить профессиональные навыки, необходимые для диагностики и лечения патологий такого рода.

На начальном этапе работы в Сомерсе я отнюдь не был на высоте стоявших предо мной задач. Мне трудно признать ошибки, совершенные в первый год. Свой худший провал я допустил, когда работал с пациентом по имени Гленн Шелби. Наши сеансы продолжались шесть месяцев и закончились осенью, за полгода до изнасилования Дженни. Гленн отбывал небольшой срок за грабеж и страдал сразу двумя психическими расстройствами, хотя ни одно из них не бросалось в глаза. Столкнись вы с ним в обычной жизни, он показался бы вам любознательным и сердечным. Продемонстрировал бы свой глубокий интерес к вашим делам и тут же нашел между вами много общего. Даже мне не раз доводилось обнаруживать, что я прошел вместе с Гленном гораздо больший путь, чем намеревался. Он задавал бы вопросы с видом пятнадцатилетней девочки, судачившей о подругах, и вникал бы в подробности, которые заставляли бы вас открывать ему больше, чем требовалось в условиях сеанса лечения у психиатра. Донимал бы своей дружбой, будто желая до вас дорасти. Порой это доставляло дискомфорт, но он первый его чувствовал и тогда перестраивал свое поведение ровно настолько, чтобы и дальше держать вас на крючке. В конечном итоге этот дискомфорт, вероятно, стал бы сильнее его умения приспосабливаться, потому что стремление к близким отношениям любви и дружбы всегда диктовалось его пограничным расстройством личности. Это была первая патология.

Кроме того, Гленн страдал одной из форм аутизма. Я говорю «форм» по той причине, что квалифицированный специалист стал наблюдать его только после выявления у него симптомов пограничного расстройства личности. Аутизм тоже бывает разный. О признаках этого расстройства недвусмысленно говорила его манерность. Он был великолепен и мастерски прикидывался нормальным. Но я, к счастью, обладал достаточными профессиональными навыками, чтобы поставить ему диагноз. У пациентов, страдающих этим расстройством, кстати говоря, нередко наблюдаются умственные способности выше средних.

Отношения между его родителями носили грубый, взрывной характер. Они то и дело набрасывались друг на друга с кулаками, доставалось и мальчику. Его мать была высокой и сильной, как и сам Гленн. У них не было ни времени, ни желания понять, что их сын не такой, как другие. Его «неправильное» поведение нередко было тем детонатором, который провоцировал родителей наказывать мальчика.

Перед тем как попасть в тюрьму, Гленн самостоятельно лечил постоянное перевозбуждение, обусловленное аутизмом, с помощью наркотиков, которые можно было приобрести на улице. Когда у него закончились деньги, он зашел в винный погребок в городке Уотертаун и навел на кассира игрушечный пистолет. Задерживаться надолго на одной работе Гленну не удавалось. На первом этапе его умственные способности окружающих привлекали, но потом они в его компании чувствовали себя неуютно, и через несколько месяцев парня, как правило, увольняли.

Для Гленна я сделал все возможное. Все, что было в моих силах, и даже больше. От медикаментов он отказался. По той простой причине, что не считал себя больным. Единственное, что ему было нужно, это психотерапия, которая дала бы возможность наладить нормальные отношения с другими заключенными. И это при том, что в условиях тюрьмы подобные попытки могут оказаться весьма опасными. Я от всей души желал ему помочь. Из-за странного характера другие уголовники его часто обижали, но он упорно стремился к душевной близости в среде, где подобного рода действия могут трактоваться как обман. Полагаю, некоторые товарищи по несчастью подпали под его обаяние и выболтали этому странному сокамернику о своих преступлениях несколько больше, чем требовалось. Гленна часто обвиняли в «крысятничестве». Думаю, он остался жив только благодаря физическим габаритам да недюжинной силе.

Гленн Шелби оказался единственным пациентом, которому я не смог помочь. Он покончил с собой. Вот почему я здесь о нем рассказал. И на том точка. Тех нескольких месяцев, в течение которых он у меня лечился, оказалось недостаточно, чтобы я, в своем невежестве, осознал всю глубину его душевного расстройства.

По дороге домой я думал о пациенте, который только что был у меня на приеме, и пытался справиться с разочарованием, вызванным разговором с ним. Разочарованием в себе. Как легко я теперь мог разглядеть в нем социопата. Помочь ему не представлялось возможным. Но о Гленне я так не думал. Если бы он переступил порог моего кабинета сегодня, я бы сумел ему помочь. Спас бы его. Но в этом мире нет справедливости.

Вам может показаться удивительным, что я каждую неделю добровольно с головой погружаюсь в столь грязную работу. Жена полагает, что это каким-то образом связано с воспитанием. Наша семья надолго давала приют чужим детям. На мой взгляд, причина заключалась в том, что собственных у моих родителей было только двое, причем в первые десять лет только я один. Они говорили, что моя сестренка стала настоящим чудом. Врачи полагали, что я во время трудных родов повредил матку матери и она больше не могла служить вместилищем для зародыша. У нее было несколько выкидышей. Нам обо всем этом подробно рассказали, чтобы мы понимали, почему двери нашего дома открыты для чужих детей. Я даже не помню ни их лиц, ни имен. Мне не нравилось жить с чужаками под одной крышей. Я возмущался, что они отнимали у меня то, что по праву должно было принадлежать только мне – любовь родителей, деньги, еду, жизненное пространство. Но при этом был всего лишь ребенком, а дети, как известно, очень эгоистичны. Но жена, как и родители во время их ежегодных посещений, говорит, что во мне живет дух их самоотверженности и благородства. И я вспоминаю об этом каждый раз, когда отправляюсь на север, в Сомерс.

В машине работало радио. Только что закончилась трансляция баскетбольного матча команды «Нью-Йоркс Никс», и теперь передавали новости. Я услышал имя, но оно мне ни о чем не говорило. Потом последовало описание автомобиля, и диктор сказал, что он связан с изнасилованием, которое произошло в Фейрвью прошлой весной. Фамилия Крамеров не прозвучала, что вполне вписывалось в рамки политики средств массовой информации по отношению к жертвам преступлений. Но все и так знали. Изнасилование было только одно. Как и синяя «Хонда Сивик». А теперь у них был водитель.

Тягостные мысли о Гленне Шелби и несправедливости этого мира тут же вылетели у меня из головы, и теперь я жадно ловил каждое слово. Потом позвонил на свою голосовую почту. Меня ждало несколько сообщений, что вполне обычно – я, как правило, дожидаюсь вечера, чтобы их прослушать, потому что порой вынужден делать пометки. Менять Переносить сеансы пациентов и все такое прочее. Сегодня звонки касались ареста Круза Демарко. Том Крамер, Шарлотта Крамер, детектив Парсонс – все они торопились поведать мне о случившемся. Крамеры сказали, что с беспокойством ждут встречи со мной, чтобы обсудить, как это может отразиться на Дженни и можно ли попытаться вернуть ей память, опираясь на черты лица или одежду арестованного. Подобная мысль была поистине ужасной, и я с нетерпением ждал окончания сообщения, чтобы тут же перезвонить им и убедить не показывать дочери фотографии этого человека. В нашей работе сила внушения – сущая анафема. Все мои старания пропали бы впустую. Но потом я услышал последнее сообщение, которое тут же завладело моими мыслями. Оно было от моей жены.

Глава тринадцатая

Мою супругу зовут Джули Марин Форрестер. Я ее очень люблю. Эта фраза звучит неискренне после моих убедительных рассуждений о том, что любовь может быть в высшей степени расплывчатой и туманной, что она что-то значит только для человека, который ее «испытывает». Что для каждого из нас это чувство означает что-то свое. Что в некоторых отношениях оно напрочь лишено смысла. А как иначе все это описать? Женой я не восхищаюсь. Она не обладает какими-то особенными талантами в той или иной сфере, хотя и очень авторитетно держит в руках бразды правления нашей семьей. Супруга закончила колледж (какой конкретно – говорить не буду, чтобы не обидеть тех из вас, кто может оказаться его выпускником), но не думаю, что многому там научилась. Была очень общительной, принимала активное участие в работе женской ассоциации колледжа и специализировалась на английском языке, поэтому ей приходилось читать много романов. Это занятие для нее относилось к категории пассивных.

Странно так долго задерживаться мысленно на чувствах к моей жене. Случись мне задать себе те же вопросы, которые я задаю своим пациентам, слово «любовь» в ответе наверняка не прозвучало бы. Я чувствую, что в интеллектуальном плане ее превосхожу. И скрывать эту истину нет никакого смысла. Мне редко встречаются пациенты, не способные определиться в своих чувствах в этом отношении. Я принимаю все решения, требующие тщательного анализа, а также взвешивания затрат и возможной выгоды. Сколько наших пенсионных накоплений вложить в рынок акций. Когда рефинансировать ипотечный кредит. С какой компанией заключить договор на починку крыши. Что до нее, то она в нашей семье принимает решения, основывающиеся на личностных предпочтениях и симпатиях. Какие цветы послать моей матери на ее юбилей. Какого цвета лыжный костюм понравится нашей дочери в качестве подарка на Рождество. Какой фильм захочется посмотреть нашему сыну, когда он будет отмечать день рождения. Кроме того, я решаю вопросы, связанные с дисциплиной и мотивацией наших детей. Здесь мяч уже явно на моем поле.

Джули очень привлекательна. Мы познакомились в Нью-Йорке, когда я стажировался как молодой врач. Она проходила практику в одном издательском доме и подрабатывала официанткой. Целыми днями читала рукописи в помещении без окон, а потом до двух часов ночи обслуживала состоятельных бизнесменов в ресторане в деловом центре города. В те дни Джули обеспечивала прекрасную жизнь одному юному выпускнику колледжа. Она не брезговала игривыми взглядами, чтобы выманить из клиента побольше чаевых, не была против, если чья-то рука «случайно» опускалась ей на ягодицы, когда она проходила мимо столика, и не чуралась, если очередной посетитель слегка касался ее руки, когда она снимала с подноса блюда. Ее поведение в духе Макиавелли меня не раздражало. Полагаю, оно вполне соответствовало тому упрощенческому подходу, который она проявляет практически к каждому аспекту жизни. Джули никогда не придавала особого значения «нечаянным» прикосновениям обеспеченных, но придурочных маменькиных сынков с обручальными кольцами на пальце и ущербной совестью. Для нее это был лишь способ легко заработать деньги.

Вероятно, я это и имею в виду, когда говорю, что люблю ее. Она простая. И просто смотрит на мир. Мне никогда не было интересно, есть ли у нее какой-то тайный план или же она манипулирует мной с использованием средств, постичь которые я не смогу и за несколько ближайших месяцев. Даже работая в Фейрвью, я целыми днями слышу о лжи, тайнах, кознях, сомнениях и подозрениях. Не говоря уже о Сомерсе. Когда я переступаю порог, ощущая в душе гордость за прожитый день тяжкого, упорного труда и испытывая удовлетворение, что я дал семье этот дом, меня ждет Джули. Она ухаживает за детьми, за домом, за мной. Как правило, жена обходит меня своим вниманием до тех пор, пока не покормит ребят, пока они не сделают уроки и мы вместе не вымоем посуду. Но потом садится со мной за стол, мы наливаем по бокалу вина, она рассказывает мне о том, как прошел ее незамысловатый день, и я вижу, что она счастлива. Благодушие, которое при этом снисходит на меня, не поддается никакому описанию. Я же, в свою очередь, тоже чувствую себя счастливым в ее компании. Потому что чувствую – меня ценят, обо мне заботятся. За то я ее и люблю.

Пока вы не подумали, что я застрял в 1950-х годах, добавлю, что жена преподает в двухгодичном колледже в Крэнстоне, который готовит специалистов для местных нужд, встречается с подругами, играет с ними в теннис, обедает, читает, делает педикюр или находит себе другое занятие по душе. В нашей семье она не служанка. И вольна делать все, что хочет. По правде говоря, я подбиваю ее получить степень магистра, чтобы мы могли вести разговоры на более отвлеченные темы.

Но существует один жизненный аспект, к которому жена относится совсем не просто. Я уже упоминал, что она боится, как бы с нашими детьми не случилось чего-то плохого. Что перед тем, как преодолеть страх, переживает внутри наихудшие варианты. Она потеряла родителей, когда ей еще не было сорока. Джули была поздним ребенком, отец с матерью произвели ее на свет уже на пятом десятке, поэтому их смерть – отца от сердечного приступа, матери от инсульта – нельзя назвать преждевременной. Как-то я задумался: а не идет ли речь о каких-либо наследственных заболеваниях, которые могли бы сказаться на наших детях и потребовать определенного вмешательства в раннем возрасте? Но пришел к выводу, что эти недуги, скорее, стали результатом старости и сидячего образа жизни, который вели ее родители. Эта утрата, какой бы обычной она ни была с точки зрения компаний по страхованию жизни, далась Джули нелегко. Ее единственный брат живет с женой в Аризоне. Детей у них нет. Наша семья – это все, что у нее есть. Смерть родителей заставила со всей остротой осознать, что люди, которых мы любим, на самом деле умирают. Просто удивительно, как мы все упускаем это из виду. Но если бы не это, то жизнь, вполне возможно, была бы просто невыносима.

По тону Джули я сразу понял, что она взволнована. Голос звучал хрипло и чуть выше обычного. Она пыталась, хоть и безуспешно, скрыть охватившую ее панику.

Привет, милый. Надеюсь, у тебя все в порядке. Просто мне хотелось узнать, слышал ли ты новость об аресте. Уверена, что слышал. Об этом раструбили все телеканалы. Думаю, передавали и по радио. Как бы там ни было… полицейские явно хотят еще раз поговорить со всеми ребятами, ну, ты понимаешь, которые были на той вечеринке. Понятно, они просто хотят посмотреть, не узнает ли кто-нибудь из них в арестованном водителя машины, которая в тот вечер стояла на Джанипер-роуд. Ерунда, правда? Но ты все же мне позвони. Лаура Лайман сказала, что они собираются нанять Стивену адвоката. Его зовут Марк Брандино. Может, нам для Джейсона тоже кого-нибудь найти? В любом случае… Позвони, мне, хорошо, милый? Люблю тебя. Будь осторожен на дороге. Позвони. Ну все… Пока-пока.

Слова Джули стали для меня холодным душем. Я особо не задумывался над тем, что Джейсон тоже присутствовал на той вечеринке. Там было около сотни девочек и ребят, почти половина школы, плюс значительная часть команды по плаванию.

Джейсон занимается плаванием. По правде говоря, он отличный пловец. По слухам, его собирается пригласить на учебу один из колледжей Мичигана, а может, даже Пенсильванский технологический. Поскольку он хорошист, без плавания ему не обойтись. Трудится он упорно, поэтому в академическом плане это для него действительно предел. Женившись на Джули, я понимал, что такое вполне может случиться. Коэффициент ее умственного развития я бы оценил в диапазоне от 100 до 110. Мне доводилось обнаруживать отрицательную взаимосвязь между исключительно высоким показателем коэффициента интеллекта и эмоциональной стабильностью. То же самое можно сказать и об инстинкте воспитания потомства. Если у вас блестящие дети, но мать не может дать им надлежащего количества тепла и ласки, то какой в этом прок? Мои дети действительно красивы, приспособлены к жизни в обществе, любимы друзьями, занимаются спортом и достаточно развиты в плане интеллекта. Надеюсь, это позволит им добиться в жизни счастья, которое от меня всегда ускользало.

Джейсон – замечательный молодой человек. Хотите верьте, хотите нет. Это объективная истина. Если бы я сказал, что он величайший семнадцатилетний юноша на всей планете, вы бы вполне могли засомневаться в моей объективности. И были бы правы. Я не считаю его величайшим, а просто чувствую – все, что он делает, все, что говорит (или почти все, ведь он, в конечном счете, еще подросток), очень верно и правильно, я впитываю его слова и поступки в себя, чтобы, когда он поедет учиться в колледж, как два года назад моя дочь, у меня их накопился приличный запас. Такой вот я родитель. Объективный наблюдатель внутри меня видит, что Джейсон замечательный молодой человек.

К окружающим он добр. Сидя с нами за обедом, рассуждает об окружающем мире, демонстрируя понимание и сочувствие. Мы обсуждаем любые темы – от Ближнего Востока и терроризма до экономики. Иногда выводы, к которым он приходит, вызывают у меня улыбку, ведь он так молод и ему надо еще очень многому научиться. Но Джейсон, по меньшей мере, стремится думать и делать выводы. Каждое утро он встает с улыбкой на лице, за завтраком выдает шутки, а потом мурлычет под нос какую-нибудь новую, скачанную из интернета песню. Идет в школу, потом на тренировку по плаванию, возвращается домой, ужинает, делает уроки и ложиться спать. И все только для того, чтобы на следующий день начать все сначала. Да, иногда он «зависает» в своем телефоне, играя в игры или общаясь в социальных сетях, но меня это тревожит совсем не в такой степени, как других родителей. Это их мир, и они к нему, вероятно, должны приспосабливаться. Если мы будем считать всю их технику пороком и пытаться заставить меньше выставлять себя напоказ в социальных сетях, ни к чему хорошему это не приведет. Они попросту вырастут без набора навыков и умений, который уже сегодня необходим, чтобы получить работу и чувствовать себя комфортно в обществе их поколения.

Я понимаю, что уже надоел вам своими аналогиями, но в моем представлении юношеские годы можно считать чем-то вроде строительного проекта. Своим молодым пациентам, как и детям, я говорю, что это не их жизнь. Пока еще не их. То, что они сейчас делают – не что иное, как строительство дома. В этом доме им придется жить всю оставшуюся жизнь, поэтому лучше, чтобы он был хорошим и добротным. В будущем они смогут приводить его в порядок, делать косметический ремонт, перепланировку, но построить его по новой уже не удастся. Все, что они в него вкладывают, каждый эмоциональный рубец, вызванный трудностями во взаимоотношениях, каждое сексуальное извращение, каждая возможность, которую они приберегают для себя, и даже наркотики, которым они позволяют нарушать процесс взросления их не окрепших еще мозгов, – все это навсегда закладывается в фундамент строения. Хотя микробиологи на этот счет приводят разные данные, принято считать, что развитие человеческого мозга заканчивается в двадцать пять лет. Все, что происходит в нем в период между половым созреванием и этой датой, когда завершается «аппаратный монтаж» мыслительной структуры, подразумевает повышенный риск и оказывает огромное влияние. «Наградной центр» пытается оценить, какое поведение заслуживает вознаграждения, чтобы уложить несколько кирпичиков и соединить их арматурой. Все эти кирпичики становятся частью фундамента и остаются в нем навсегда. Если они велят любить алкоголь, кокаин или извращенный секс, значит, вам предстоит бороться с подобными соблазнами всю оставшуюся жизнь. И ребенку, который наплевательски относится к оценкам в школе и потом оказывается в третьеразрядном колледже, в очереди на хорошую работу суждено неизменно быть последним. Потому что все это имеет очень большое значение.

Если ко мне приходит пациент, не способный добиться эрекции в постели с женой, первым делом я у него спрашиваю, увлекается ли он порнографией. А затем задаю вопрос о том, когда он начал это делать. Еще подростком, других вариантов нет. Если приходит наркоман, то спрашиваю, когда он подсел. Ответ – когда был подростком. Если же пациентка жалуется на грубое отношение со стороны мужа, первым я задаю вопрос о том, когда с ней стали жестоко обращаться родители. Ответ – до того, как она в восемнадцать лет покинула отчий дом.

Мой сын строит прочный дом. Я знаю, что по выходным он иногда выпивает. Но немного, я в этом уверен. Наркотиками не балуется. Это мне известно по той простой причине, что наркоманов я вижу насквозь. И за тридцать секунд могу определить, под кайфом ли они находятся. За свою жизнь я перевидал их немало, чтобы успеть изучить. Ничего мудреного в этом нет, весь вопрос лишь в профессиональном опыте. Дочь, к которой я тоже питаю глубокую любовь и привязанность, построила свой собственный дом. Девушка больше похожа на мать – тоже не любит забивать себе голову мыслями о том, что не оказывает непосредственного влияния на ее жизнь. Зато она очень веселая, любит посмеяться и до отъезда на учебу в колледж неизменно привносила в нашу семью нотку легкости и беззаботности.

Жена не дает сыну спуску. Она подозрительнее меня. Если он совершит поступок, от которого фундамент его дома может дать трещину, она это узнает. Самое большее, что до последнего времени удалось раскрыть с помощью ее тайных операций, это порнография в интернете. После этого она ввела в настройки сети целый ряд ограничений. У меня был долгий разговор с Джейсоном. Вот так. Благодаря бдительности Джулии я чувствую себя совершенно спокойно. И если она обеспокоена, знаю, что для этого есть причина.

Я выключил радио и впустил в себя страхи, овладевшие женой. Сначала они текли тонкой струйкой, но потом стали набирать силу, и так до тех пор, пока мысли не закружились в водовороте. Полицейские уже допрашивали Джейсона. Мы тоже беседовали с ним о той ночи, о значении подобных событий и о том, насколько ему нужно быть осторожным – с одной стороны, чтобы не стать жертвой агрессии, с другой – чтобы не причинить вреда другим. Говорили об обоюдном согласии и о сексе с девушками в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Когда мы узнали об изнасиловании Дженни Крамер, жена тут же подумала, как там наша дочь в колледже и что бы мы делали, если бы это случилось с ней. Я не допускал подобной мысли до тех пор, пока мне ее не вложила в голову Джули. И мысль эта, самая ужасная и невыносимая, не покидала меня несколько недель. Все помыслы Джули тоже были обращены к Джейсону: а что, если он знал, кто это сделал, но не хотел говорить; а что, если против него несправедливо выдвинут обвинение? Меня это волновало меньше, потому как я сына знал и в списке возможных подозреваемых отводил ему самое последнее место. Но страхи жены были заразительны.

В мире существует один вид любви, который никак нельзя назвать аморфным, – это любовь к собственному ребенку. Если помните, я говорил об этом, обсуждая детство Тома Крамера. Как с эмпирической, так и с клинической точек зрения, я точно знаю, и это не просто предположение, что человек генетически запрограммирован умирать за своих детей. И если мы готовы отдать за них жизнь, то должны нутром чувствовать: они этого достойны. Причем, по логике вещей, дети в наших глазах должны быть достойны этого больше, чем кто-либо, за кого нам нет никакого желания умирать. Для большинства из нас, за исключением, пожалуй, солдат, выученных отдавать за других жизнь, термин «кто-либо» в данном случае подразумевает любого другого человека на всем белом свете. Мы, или по крайней мере некоторые из нас, говорим, что готовы умереть за супруга или супругу, хотя лично я в это не верю. Я не верю, что в критической ситуации муж, чтобы спасти жену, бросится под колеса пресловутого автобуса. И жена тоже не станет жертвовать собой из-за мужа. Только ради ребенка.

Вот о чем я размышлял в то время, когда мою душу заполняли страхи жены.

Джейсон. Я должен был спасти сына. Но от чего конкретно – в тот момент я еще не знал.

Глава четырнадцатая

Джули я звонить не стал, а вместо этого набрал номер детектива Парсонса. У меня есть номер его мобильного, и он всегда снимает трубку, когда видит, что вызов от меня. Впервые в жизни я ему солгал.

– Я слышал, вы арестовали какого-то парня, – сказал я. – Отличная новость.