Я все помню

Он подтвердил сообщения СМИ. В его голосе чувствовалось небывалое облегчение.

– Надеюсь, вы мне все расскажете. Вы же понимаете, насколько важно это может оказаться для Дженни.

Здесь я против истины не грешил. Ложь присутствовала лишь в мотивации, подразумеваемой в моих словах. Судьба Дженни была мне небезразлична. Но внутри бушевали страхи Джули. Парсонс рассказал мне об аресте, о Крузе Демарко и о том, что тот отказался отвечать на вопросы. Полицейские ждали, когда ему назначат государственного адвоката. Я сказал, что никто из Крамеров не должен видеть его лица как вживую, так и на фотографиях. На что детектив ответил, что имя и фамилия Демарко пока не разглашались и фотографии его тоже нигде не фигурировали. После чего пообещал поговорить с Крамерами перед тем, как сделать сообщение прессе. Я согласился позвонить им, как только мы выработаем дополнительные меры предосторожности. Память Дженни нельзя подвергать риску суггестивного воздействия.

Затем Парсонс сказал, что еще раз поговорил с Тедди Дунканом, соседским мальчонкой, видевшим синюю «Хонду Сивик» в ночь изнасилования.

Тедди. Тот еще субъект. Но если вы скажете об этом его матери, она вам устроит. Когда я говорил с ним в последний раз, он был избалованным, капризным мальчишкой, но теперь стал тинейджером. Маленький кретин. Видел машину, пытаясь отыскать свою собаку, а теперь возомнил себя знаменитостью. И отвечал мне с таким видом, будто я беру интервью для журнала «Пипл» или какого другого. Но при этом поведал мне точно ту же историю, что и в прошлый раз. Родители подарили ему на Рождество щенка. Маленького бигля. Пацан говорит, что это обернулось для него кошмаром – песик изгрыз всю мебел и загадил весь дом. С самого начала было оговорено, что Тедди будет о нем заботиться. Это самый важный момент. Перед этим у парня начались проблемы со школой, он стал пропускать уроки, приносить плохие отметки. И все прочее в том же духе. Учителя предложили родителям купить ему домашнее животное, за которое он нес бы ответственность. Убедили их, что это решит проблему. Но маленькому Тедди все было по барабану, понимаете? Родители огородили дом забором. Электрическим оградам мать не доверяет, говорит, они создают мощные поля, от которых члены семьи могут заболеть раком. Я не осмелился сказать, что пятьдесят фунтов жира у нее на заднице убьют ее быстрее, чем ограда для собаки. Поэтому пес рыл под забором подкопы, охотился на белок и по-прежнему повсюду какал. В тот день, когда у соседей была вечеринка, приехавший к ним садовник засыпал все ямы, и они решили, что проблема решена. Мать выпустила собаку на улицу, но через час оказалось, что тот опять взялся за свое. Я так думаю, там была лазейка, присыпанная сухими листьями и прочим мусором. Хозяйка дома наорала на Тедди и велела найти пса. И тогда он отправился на поиски. На часах было без четверти девять. Парень направился в заросли, несколько минут, по всей видимости, звал собаку, но та не отзывалась. Тогда он прислушался к шорохам. Вероятнее всего, иногда это срабатывает, и мальчишка может услышать возню бегающего неподалеку пса. Но в тот вечер ничего подобного не произошло – ему помешал шум вечеринки, доносившийся из соседнего дома. Музыка, смех и веселье. Собравшиеся пили на спор, чтобы все дошли до кондиции. Тедди отказался от дальнейших попыток, вернулся на Джанипер-роуд, вышел на середину дороги и вдоль ряда припаркованных машин направился к дому, где проходила вечеринка. В этот момент ему на глаза и попался «Сивик». Тедди сказал, что машина выбивалась из общего ряда. Ему, видите ли, показалось, что она была «убогая». Представляете? Маленький мерзавец. Я спросил, не заглядывал ли он внутрь, и он поклялся, что внутри не было ни души. Сказал, что если бы там кто-нибудь сидел, он обязательно увидел бы, потому как без труда разглядел «зажимавшихся» парня с девушкой на заднем сиденье «Шевроле Сабербан», тоже припаркованного на Джанипер-роуд. У них там есть уличные фонари, в тот вечер они работали все до единого. Потом мы показали ему снятые сзади фотографии нескольких «Сивиков», разных оттенков и с разными номерами. Он указал на автомобиль Демарко. Сказал, что запомнил несколько цифр из номера.

– А раньше вспомнить он не мог, да? – спросил я.

Правда ваша, но я думаю, что фотографии немного встряхнули его память. Мы показали ему десять машин с десятью номерными знаками.

– И все синие? Я имею в виду автомобили? Если остальные были других цветов, то это…

Даже не думайте, док. Защитой пусть занимается назначенный государством адвокат. У нас есть пацан, видевший машину Демарко, которая была абсолютно пуста примерно в то время, когда произошло изнасилование. Машина стояла, но внутри не было ни единой живой души.

– Но ведь он вполне мог сидеть внутри и продавать наркотики. Попомните мое слово, он так и будет говорить.

Похоже, вы не верите, что это тот, кого мы ищем. Может, Дженни что-то вспомнила?

Парсонс занял оборону. Я бы даже сказал, слишком глухую, будто лично был заинтересован в поимке Демарко. Мне он никогда не казался амбициозным. Полагаю, ему просто хотелось побыстрее все это закончить – бесконечные претензии со стороны Тома и мучительные подозрения, что насильник разгуливает по Фейрвью у всех на виду. Но рвение детектива, вероятно, отрицательным образом сказалось на его внимательном отношении к деталям. Мне очень хотелось, чтобы обвинения против арестованного не оказались напрасными и чтобы все разрешилось как можно быстрее. Но даже я знал, сколько в этой истории белых пятен.

Мне пришлось удержать себя от ответа на вопрос о Дженни. Она действительно кое-что вспомнила, но я спрашивал Парсонса о Демарко совсем не поэтому.

– Нет. И насчет вашего арестованного у меня нет мнения, хотя я, конечно же, могу предвидеть, какие дальнейшие шаги вы предпримете в плане расследования. Полагаю, вам нужно выяснить, где он был: в доме, на улице и так далее.

Мы уже этим занимаемся. Собираемся еще раз допросить всех, кто был на той вечеринке. Даже если Демарко никогда не переступал порога того дома, кто-то мог сообщить ему о предстоящей вечеринке, и он приехал, чтобы продать немного дури. Этот парень в любом случае знает, где был и когда. И бьюсь об заклад, что перед тем, как увидеть направлявшуюся в лес Дженни, он что-то уже продал. Это меняет дело. Тедди показал нам, где стоял «Сивик». Леса оттуда не видно. Там густой стеной растут кусты. Шагавшую по лужайке Дженни он, должно быть, увидел с улицы, в худшем случае – из дома. Но я с него не слезу, пусть даже не надеется. Ни за что! Меньше всего на свете я хочу, чтобы этот след оказался ложным.

– Да-да.

К тому моменту меня вновь без остатка поглотили собственные мысли и страхи жены.

Алан? Вы меня слышите?

– Да. Простите меня. Я за рулем. Благодарю, что уделили мне время. Теперь я должен позвонить Крамерам.

Парсонс попрощался и дал отбой. Я сбросил его номер и позвонил. Но не Крамерам.

Раздались гудки. Ответила женщина.

– Адвокатская контора Марка Брандино. Чем могу помочь?

Я чуть было не нажал на кнопку отбоя. Сердце отчаянно рванулось из груди. Мысли были абсурдными, страхи иррациональными, но это не имело никакого значения. Речь шла о моем ребенке.

Глава пятнадцатая

Вы хотите услышать, что случилось с моим сыном. Но при этом ничего не сможете понять, не зная, в чем заключалось лечение Дженни. А для этого нам опять придется вернуться к Шону Логану.

С Шоном я начал работать за несколько месяцев до того, как с Дженни случилась беда. Зима близилась к концу. Шон никогда не надевал пальто, говорил, что ему всегда жарко. Хотя когда впервые переступил порог моего кабинета, дрожал как осиновый лист. Я помню это отчетливо и ясно.

Ко мне он обратился в приступе безысходности. Как вы уже знаете, после взрыва бомбы в Ираке Шон потерял правую руку. Рядом умер его товарищ. После проведенного лечения он почти не помнил о том, что с ним случилось. Парень страдал от тяжелейшей депрессии, его одолевало жуткое беспокойство, которое еще больше усугублял запущенный тревожный невроз. Известных каждому из нас по фильмам и журнальным статьям типичных признаков ПТСР, таких как неадекватная реакция на ассоциирующиеся с боем раздражители, у него не наблюдалось. Помните, как я объяснял вам систему хранения информации в человеческом мозгу и как эмоциональные отклики на события заставляют наш мыслительный аппарат эту информацию каталогизировать? Если вкратце, то сильное эмоциональное потрясение в результате боя помещает воспоминания об этом событии в металлический сейф с неоновыми лампочками и сигналом тревоги. Таким образом мозг говорит: «Когда случаются подобные вещи, никогда не забывай, что с тобой было в прошлый раз! Ты ведь мог умереть!» Впоследствии любой раздражитель, так или иначе ассоциирующийся с боем, порождает эмоциональный отклик типа «бей или беги». Выброс в кровь адреналина и кортизола заставляет человека реагировать, причем далеко не всегда адекватно. А когда вы пребываете в постоянном состоянии химической паники, ваши нервы становятся «истрепанными». Это обиходное выражение. Физические процессы в организме меняют характер: сердце стучит быстрее, доставляя кровь к мышцам, зрачки расширяются, позволяя концентрировать внимание, вырабатывается сахар, способствующий резкому выбросу энергии. Это называется физическим стрессом. Подробности данного процесса нам не нужны.

Курс лечения – не прогулка по парку, но у него есть своя методика и план, подразумевающий возвращение к нормальному состоянию и, в определенном смысле, перестройку памяти. Каждый раз, когда мы мысленно возвращаемся к тому или иному событию, воспоминание о нем меняется и помещается обратно в хранилище уже в измененном состоянии. Этот процесс называется реконсолидацией. Солдата, к примеру, заставляют реагировать на раздражители, ассоциирующиеся с боем, но в комфортной, безопасной обстановке. Со временем неоновые лампочки в его голове могут погаснуть, сигнал тревоги отключится, он вновь научится видеть разницу между лопнувшим воздушным шаром и выстрелом снайпера. В действительности мозг пациента начинает воскрешать события иначе, таким образом, что запечатленные в памяти воспоминания больше не ассоциируются с болью или страхом.

В случае с Шоном это было невозможно, ведь там речь шла совсем не об отклике на каталогизированные фактические воспоминания. В его случае имели место физические и эмоциональные реакции, не связанные с отложившимися в памяти фактами. В моей практике есть пациенты, верящие в переселение душ. Они говорят, что чувствуют то, чего, с учетом течения их жизни, чувствовать не должны. И добавляют, что объяснение этому феномену может быть только одно – что-то подобное они уже переживали в предыдущих жизнях и их ощущения, оставшиеся после тех событий, никуда не делись.

Я не буду отклоняться от темы и комментировать свои собственные воззрения в вопросах эзотерики. Мне удалось выработать терпимость к мнению других, поэтому я никогда не оскорбляю по недосмотру их чувств. Это требует огромных усилий. В то же время я полагаю, что подобные клиенты могут послужить прекрасным примером того, что испытывали Шон и Дженни. Сильные чувства, для которых в памяти не было ячейки. Почему я так боюсь воды? Отчего у меня перехватывает дыхание от запаха травы? Почему, когда я впервые приехал в Нью-Йорк, у меня было такое ощущение, что мне уже приходилось бывать в этом городе? Вот о чем спрашивают меня клиенты. Вполне естественно, что обычно для ответа я не прибегаю к абсурду и бессмыслице, но это уже к нам отношения не имеет.

Шон задавал другие вопросы: Почему мне хочется двинуть кулаком в стену, когда я держу на руках сына? Отчего хочу отшвырнуть жену через всю комнату, когда она ко мне прикасается? Почему меня не отпускает ощущение, что кто-то рядом постоянно орет, без всякой на то причины и неизвестно на кого? Раздражители в его ситуации носили достаточно легкий характер и не имели ничего общего с опытом, приобретенным во время выполнения той миссии. Он называл их призраками – чувства, бродившие внутри его естества и искавшие место, где можно было бы обосноваться.

И Дженни: Почему мне кажется, будто с меня сползает кожа? Будто я хочу сорвать ее с тела? Почему постоянно чешу шрам в том месте, где он оставил метку заостренной палочкой? Отчего у меня в желудке без конца разливается желчь? Как и в случае с Шоном, ее организм вырабатывал химические вещества в ответ на эмоциональную реакцию, не обусловленную явными раздражителями, тем более такими, которые ассоциировались бы с нападением.

В таком вопросе, как восстановление памяти, существует целое море противоречий. Некоторые исследователи (я умышленно использую этот строгий термин по той причине, что данным вопросом занимаются очень многие, от прославленных нейробиологов до убежденных насильников) утверждают, что память восстановлению не подлежит и что любые воссозданные «воспоминания» в обязательном порядке носят ложный характер. Я совершенно уверен, что вы слышали о случаях эмоциональных потрясений у взрослых, которые, пройдя курс лечения у врача, вдруг «вспоминали» о сексуальных домогательствах со стороны родителя, учителя или тренера. Существует даже движение за запрет лечения, направленного на восстановление памяти.

С другой стороны, значительное число их коллег приводят захватывающие истории об успешном восстановлении воспоминаний, впоследствии подтвержденные либо признаниями тех или иных людей, либо реальными событиями.

По данной теме я изучал все материалы: публикации в прессе, рассказы коллег и судебные отчеты, которые со временем становятся достоянием гласности. Поэтому в выводах своих уверен. Здесь есть два аспекта. Первый заключается в том, что воспоминания сохраняются в ячейках памяти, второй – что их можно оттуда извлечь. Для каждого из этих двух процессов с одной стороны требуется «аппаратное обеспечение мозга», с другой – отвечающие за его работу химические вещества. Воспоминания можно сохранить, но впоследствии потерять их или стереть. Кроме того, они могут попасть не в ту ячейку, и тогда извлечь их будет очень трудно. Каждый из этих двух вариантов представляет собой определенную форму «забывания». Я твердо убежден, что лечение, назначенное Шону и Дженни, как и многим другим жертвам психических потрясений, «стирает» не все воспоминания о травмирующем событии. Некоторые, сохраняясь, попадают в другие ячейки, следовательно, их можно найти, извлечь и отложить в памяти. У меня не было предположений по поводу того, какие воспоминания сохранились в мозгу Шона или Дженни. Моя задача состояла в обнаружении фактов, и выполнять ее нужно было очень осторожно. Я уже выражал свою озабоченность суггестивным воздействием в процессе реконсолидации памяти, в результате которого у человека могут появиться ложные воспоминания, и его способностью препятствовать восстановлению истинной памяти. Вы представляете себе механизм такого воздействия, не так ли? Как отреагирует Шон, если я скажу ему, что перед тем, как потерять сознание, он видел смерть друга? Видел, как у того изо рта хлынула кровь, когда он попытался что-то сказать, как от ужаса расширились его глаза? Поведаю, что умирающий протянул ладонь и схватил его за левую руку, может, даже закричал от боли. Добавлю, что Шон задрожал всем телом, испугавшись, что тоже умрет. А потом опустил глаза, увидел, что его правая рука превратилась в кровавое месиво из истерзанной плоти, порванных сухожилий и раздробленных костей, и понял, что никогда уже не сможет воспринимать свое тело как единое целое. После этого он, вполне вероятно, придет к выводу, что все так и было, задумается, не был ли он свидетелем всех этих событий, и в итоге станет считать мои слова своими истинными воспоминаниями.

Мы с Шоном собирали факты. Донесения с поля боя, сведения, почерпнутые из бесед с другими солдатами, проходившими службу в том же городе. Шон говорил с морскими пехотинцами, спасшими ему жизнь, а также с дознавателями, которым в конечном счете удалось поймать нескольких террористов и описать их. Мы даже раздобыли фотографии некоторых из них, тех, кого убили. У Шона был лишь ограниченный допуск к секретной информации, но коллеги ради него пошли на нарушение правил. Я думаю, что разговоры с этими солдатами и погружение в привычную для него среду сами по себе оказали лечебный эффект. Парень чувствовал, что они на его стороне. Кроме того, у него были жена, сын и семья. А теперь и я.

Вскоре в его жизни предстояло появиться Дженни.

Мы могли реконструировать события, опираясь на первоначальный план боевого задания. Его Шон помнил довольно хорошо, и мы предположили, что в ходе выполнения миссии он в точности выполнял приказания. Чтобы получить виртуальную модель города, мы воспользовались компьютерной программой, представлявшей собой что-то вроде видеоигры. Сегодня подобные образы выглядят на удивление реалистично. А потом приступили к работе, иногда по несколько часов подряд. Шон вместе с товарищем двигался по улицам города. В качестве звукового сопровождения мы использовали треки из документальных фильмов, хруст гравия под подошвой башмаков и сжатые, лаконичные сообщения по рации. Этот звуковой фон воссоздавал акустическую обстановку, сопровождающую выполнение боевого задания. Пробелы Шон заполнял действиями, которые ему тогда полагалось совершать. Я читал сценарий, написанный на основании тех крох информации, которую нам удалось раздобыть. От себя мы не добавили ничего.

– Вы опять поворачиваете за угол. Вдали кто-то стреляет.

Из рации доносился звук одиночного выстрела.

– Врача! Врача! Вот черт! Миллера задело! Миллер ранен, черт возьми! Врача! О нет! Нет!

Я читал сценарий дальше.

Сердце выпрыгивает из груди, но я держусь. Замираю на месте, затем отступаю к стене. Поднимаю глаза на крыши, заглядываю в окна. Огонь велся издалека, но ведь могут быть и другие стрелки. Они знают, что мы здесь. Может, знали с самого начала, просто ждали. Нам в голову наверняка пришла эта мысль. Валансия, должно быть, наложил в штаны. Не мужик, а баба, к тому же это его первое боевое задание. Идем дальше.

Сеанс развивался в подобном ключе до тех пор, пока мы не оказывались в месте, где разорвалась бомба. У нас был подлинный снимок той улицы и красной двери, рядом с которой их с Гектором Валансией нашли. Никаких обломков, указывающих на то, где был заложен заряд, обнаружено не было. Некоторые предполагали, что их прибрали до прибытия морских пехотинцев. Чтобы зачистить квартал, потребовалось без малого двадцать минут. Их обоих считали погибшими.

– На улице люди. Вы подбираетесь к красной двери. За ней скрываются террористы, которых надо либо схватить, либо убить. Кроме вас с Валансией в живых больше никого не осталось. Шесть ваших товарищей погибли. Морпехи уже на подходе.

Валансия просит отойти назад. Я это знаю. Могу представить его самого и его лицо. Тащит меня за рукав и говорит что-то вроде: «Не надо, старина. Не надо».

– Нет, давайте внесем ясность. Вы не можете этого помнить, просто вам кажется, что ему хотелось дать деру.

Да. Еще как кажется. Мы пробыли там пять минут и потеряли шестерых товарищей. Валансия все бросил бы и бежал. Я знаю, что думал бы именно так.

– А чего хотелось вам?

Убить этого ублюдка или умереть.

– И Валансия пошел бы за вами?

Шон умолк, закрыл глаза и судорожно сглотнул.

Да, он бы за мной пошел. А потом его долбаная голова разлетелась бы вдребезги.

Мы обрабатывали все имевшиеся в наличии данные, заново переживая каждое мгновение. Поиск воспоминаний, этих битов информации, порой сводил нас с ума. Это то же самое, что искать ключи от машины в доме, где царит полный бардак. Вы мысленно возвращаетесь обратно, пытаетесь вспомнить, когда в последний раз ими пользовались. Шарите по всем комнатам, заглядываете под подушки и ковры, проверяете карманы пиджаков и брюк. Порой мы находили следы, с учетом нашей аналогии что-то вроде мелких монет. Шон вспомнил, как Валансия споткнулся о небольшую рытвину на грязной дороге. И запах жареного мяса. Он был обязан посмотреть, откуда он доносится, но не помнил, чтобы действительно это делал. Наверное, из открытого окна. Но что-то важное и значимое от него ускользало. Ускользало от нас. В случае с ключами от машины вы, по меньшей мере, знаете, что они не могли «раствориться в воздухе». Если же говорить о воспоминаниях Шона, а чуть позже и Дженни, то такая возможность существовала, и мы не могли знать, в какой момент нужно остановиться и отказаться от дальнейших попыток. Скажу лишь, что сам процесс поиска воспоминаний пошел на пользу и Шону, и Дженни, поэтому двигаться дальше нам стало легче.

Рапорт Шона о том, что они видят красную дверь, от следующего выхода на связь отделяли пятнадцать секунд. В этом сообщении, последнем, говорилось, что на улице обнаружены семеро гражданских – женщины, дети, старики. Шон сказал, что страшно бы от этого разнервничался и испытал бы в душе соблазн отступить.

Понимаете, я бы подумал, что все кончено. После пальбы все остальные улицы опустели. Но почему здесь, где предположительно прятался террорист, за которым мы пришли, никто не испугался? Даже увидев нас, никто не убежал и не спрятался. Раз я сообщил об этом, значит, видел собственными глазами. А если видел, то мне наверняка пришла в голову мысль об отходе.

– Вы бы действительно ушли? Или все же прикончили бы этого ублюдка, даже если бы вам самому пришлось умереть?

На этот вопрос Шон ответить не мог. Да, эти люди убили шестерых ребят из его подразделения, но сознание все равно хотело верить, что он не позволил бы самолюбию и ярости затуманить разум и поставить под угрозу жизнь Валансии, что подумал бы о жене и сыне, даже о войне, потому что если враг о них знал, он не стал бы ввязываться в драку и выполнять возложенную на него боевую задачу. Чтобы не стать еще одним трупом, который протащат по улице. Труп не может сражаться. С другой стороны, он мог попытаться разобраться с этой красной дверью, орать и стрелять из автомата, не заботясь о том, сколько человек ему удалось положить. Он имел право на эту ярость. И нашли его именно здесь, у этого злосчастного проема, а не в нескольких ярдах от него.

На этом месте мы застряли, и я был убежден, что нам надо задержаться здесь до тех пор, пока он не вспомнит достаточно и не поймет, что случилось. Может, тогда он простит себя за то, что затащил Валансию в это гиблое место, или смирится с решением отступить, так и не выкурив парочку террористов, убивших его друзей. Я пришел к выводу, что в основе его ярости, его злости на жену и сына лежало чувство вины. Он чувствовал, что недостоин любви, что судьба незаслуженно одарила его такими подарками, и в результате в компании с ними начинал себя ненавидеть. Шон ничего не знал и ничего не помнил, но это не мешало «призракам» бродить в его душе.

Увидев выражение лица Дженни в тот момент, когда она услышала от него об этих призраках, я испытал в душе глубочайшее профессиональное удовлетворение.

Они встретились в моей группе пациентов, перенесших психическую травму. Мы собирались каждую неделю. Шон влился в ее состав несколько месяцев назад, когда с начала лечения прошел почти год. До этого он то и дело впадал в агрессию. Решение включить в нее Дженни далось с трудом, хотя я с самого начала знал, что буду на этом настаивать. Да, ее случай представлялся сложным, но она оставалась жертвой психической травмы, а по опыту я знаю, что каждый подобный пациент нуждается в общении и поддержке.

Том возражал. Его беспокоило, что дочь будет слушать «взрослые» разговоры на «взрослом» языке. В этом он был прав. Подобные беседы могут быть насыщены неприятными, а то и грубыми подробностями. Но в ту группу входили самые разные люди, что заставляло всех держать себя в более цивилизованных рамках. Шарлотта считала, что это может принести пользу, и сказала Тому, что он не понимает, насколько женщине необходимо говорить, рассказывать о своей беде и выслушивать истории других. В группе были еще две жертвы изнасилования. Это расхождение во взглядах возникло еще до начала моей работы с Крамерами, в те времена, когда Том в их семье не имел права голоса и все решала Шарлотта. Это был единственный раз, когда я был благодарен ей за то, что она диктовала свои порядки.

Я рассказал Дженни о Шоне, а Шону о Дженни. Им очень захотелось познакомиться на очередном занятии группы. Будучи новичком, Дженни заговорила первой. Она совсем не боялась, хотя и была вдвое моложе большинства пациентов в комнате. Затем лаконично и без обиняков сказала:

Я здесь, потому что меня изнасиловали. Я та самая девушка, о которой вы, вероятно, читали. Меня напичкали какими-то лекарствами, чтобы я забыла о случившемся, и теперь я ничего не помню. Потерять воспоминания для меня было тяжело. Слишком тяжело. И я попыталась покончить с собой.

Я не стал просить ее рассказывать свою историю дальше. Вместо этого дал каждому пациенту возможность представиться в нескольких словах. Когда в нашей группе появляется новый человек, это обычная практика. Очередь Шона была где-то посередине. Чтобы рассказать Дженни свою историю, он вскочил со стула, перечислил факты и признался в том, что его тоже посещали мысли о суициде. А потом поведал о призраках, которые бродят в его душе:

Я знаю, что жить с ними не смогу. Единственная причина моего пребывания здесь заключается в том, что я надеюсь от них избавиться. Убить их, напугать или каким-то образом удовлетворить. Если бы я в это не верил, то уже был бы мертв.

Дженни непроизвольно поднесла руку ко рту, глаза ее расширились. По мере того, как Шон повествовал о своих призраках и объяснял, как ему нужно вспомнить о том, что случилось перед той красной дверью, я видел, как в сердце девушки вспыхивает надежда, рвется вперед по венам и наполняет их кровью, которую она потеряла, разбрызгав по полу той ванной комнаты.

У меня нет строгих правил в отношении пациентов, встречающихся за рамками сеансов в группе. Хотя я и советую им устанавливать определенные рамки. Я подозревал, что Шон и Дженни станут общаться, чтобы узнать друг друга поближе. В группе с большим количеством людей и их неотложных нужд мы можем отклоняться от поставленной цели. Но я не учел глубины их отношений и не смог предвидеть череды последующих событий. У Шона и Дженни были уникальные точки соприкосновения, как ни у кого другого в группе. В те времена лечение, которому их подвергли, еще не получило широкого распространения. И форумов в интернете, где можно было бы познакомиться с другими людьми, которым назначали те же препараты и которые, возможно, впоследствии от этого страдали, тоже не было. Они интуитивно поняли друг о друге нечто такое, чего не мог понять ни я, ни их семьи, ни другие члены группы.

– А как другие жертвы изнасилования? – спросил я Дженни. – Их истории и переживания во всем согласуются с твоими?

Дженни пожала плечами:

Не знаю. Думаю нет. Не во всем. Хотя я мало что знаю. Знаю, конечно, но не думаю, что у них те же проблемы, что и у меня. Я хочу сказать… если по правде, то я не боюсь парней. И мне не стыдно. Даже за то, что порезала себе вены. Но я злюсь. Схожу с ума, потому как все это время чувствовала себя так плохо, что даже хотела умереть. Им тоже плохо, но их боль отличается от моей. Не знаю. В моем случае все по-другому.

– А если сравнивать с Шоном?

Дженни улыбнулась и уставилась в пол. Я испугался, что она пришла в замешательство. Испугался по той причине, что это могло означать лишь одно – девушка в него влюбилась.

У меня такое ощущение, будто мы с ним друг друга нашли. И он меня смешит.

– Очень энергичный молодой человек. И экспрессивный, не так ли?

Да.

– Как вы общаетесь?

В основном, переписываемся. Иногда разговариваем по скайпу. АйЧата у него нет, он для него слишком стар.

– Вот как?

Извините… Я не хотела сказать, что… Понимаете, это ведь больше для подростков.

– Шучу, Дженни. Я прекрасно тебя понял. Как часто вы переписываетесь и говорите по скайпу?

Обычно я просыпаюсь и вижу сообщение, которые он прислал мне ночью, потому что у Шона проблемы со сном. Как правило, очень грустное. Перед тем как встать, я ему отписываю. Прошу выйти из мрака на солнечный свет. Это шутка, которую понимаем только мы. У нас их много. Большинство касаются лечения и нашей неспособности все вспомнить. Он называет меня Бабулей. Мы обмениваемся еще парой сообщений в том же духе. А потом все зависит от того, чем каждый из нас занимается. Так что с Шоном я общаюсь нормально, примерно так же, как с Вайолет. Единственное – Вайолет не всегда понимает, что я говорю.

– А Шон всегда?

Ага. Шону я рассказываю все. И в подробностях.

– В твоих словах слышится облегчение.

Дженни ничего не ответила, а лишь кивнула. Мне показалось, что на глаза ей навернулись слезы, но она сдержалась.

Теперь я хотела бы приступить к работе. Может, начнем?

Желание человека не оставаться одному в этом мире обладает огромным могуществом. Вероятно, даже бо́льшим, чем разум, совесть или страх.

Мне бы надо было все отменить, поддержать Тома Крамера в его возражениях и пересмотреть план совместных занятий Шона и Дженни в одной комнате. Да, сделать нужно было именно так. Но я не сделал. Потому что не хотел, чтобы этот образ Дженни, образ надежды, образ жизни, вспыхнувшей в ней с новой силой, безвозвратно исчезли.

К процессу восстановления памяти Дженни мы приступили вскоре после ее знакомства с Шоном. Он рассказал ей о своих скромных успехах и о вере в то, что впоследствии сможет вспомнить больше. Дженни на наши сеансы возлагала большие надежды, хотя я и постарался в известной степени умерить ее ожидания. Потому что понятия не имел, что мы обнаружим.

Как бы там ни было, мы потихоньку двинулись вперед. Для начала сосредоточились на нашем плане и на сборе информации из всех доступных источников. Ее друзья. Ребята с вечеринки, которые видели и говорили с ней. Парочка, нашедшая ее в лесу. И, конечно же, отчет судебных медиков. Мы обсудили, как вместе вновь переживем тот вечер, начиная с моментов, которые она помнила. Поговорим с парнем, в доме которого проходила вечеринка, составим список композиций и включим музыку. Я хотел, чтобы она вдыхала запах напитков, которые в тот вечер потребляла, поэтому мы обзаведемся надлежащими ингредиентами. В каждом из них, как мы знали, присутствовала водка. Дженни принесет дезодорант, которым пользовалась в тот вечер, косметику и даже одежду. Затем мы по очереди пройдем по всем этапам. От вечеринки до лужайки. От лужайки до леса. А потом – самое трудное, каждый момент нападения. Отчет изобиловал подробностями. К тому же были еще окровавленный след и одежда.

Я знаю, мои слова звучат отвратительно. Но это надо преодолеть. В случае с Дженни процесс ничем не отличается от того, чем мы занимались с Шоном. И от поиска ключей от машины.

Дженни боялась, но рвалась вперед. Ее родители были напуганы. Но в тот день, когда к девушке вернулось первое воспоминание, все увидели, что я был прав.

Глава шестнадцатая

Вот как складывался тот день.

Утром позвонил детектив Парсонс. Крузу Демарко наконец назначили государственного адвоката и предъявили обвинение. Залог установили в сумме пятидесяти тысяч долларов, и Демарко пытался найти либо деньги, либо поручителя. Самому ему в виде финансового обеспечения предложить было нечего, а мать с ним порвала. Два ареста за два года. У нее больше не было сил вытаскивать его из дерьма. Очень ранимая личность. Конечно же, о воспитании сына нужно было думать раньше, двадцать лет назад, когда она вкалывала себе героин на глазах у семилетнего ребенка.

С момента моего возвращения из Сомерса прошло двое суток. Мы с женой сходили к адвокату Брандино и предварительно заплатили пять тысяч долларов гонорара в обмен за обещание поговорить с Джейсоном и присутствовать на каждом полицейском допросе. Законник сказал, что проинструктирует парня, объяснит, что говорить и чего не говорить, а также остановит его, если во время разговора со стражами порядка тот пересечет какую-нибудь запретную грань. Кроме Джейсона, Брандино также представлял интересы двух других ребят, присутствовавших на той вечеринке, поэтому нам пришлось подписать отказ от претензий в случае возникновения конфликта интересов. Одного из этих парней уже допрашивали. Полицейские искали подтверждения того, что Демарко тем вечером действительно там был, не более того. Мне стало легче. Это меня очень обнадежило.

За эти два дня обнаружилось и кое-что еще. Мальчишку, который незадолго до ареста покупал у Демарко наркотики (если вы помните, его звали Джон Винсент), пригласили на допрос. Парсонс надавил на него, и парень показал, что видел Круза в тот вечер, когда произошло изнасилование. Добившись от него признаний, детектив вновь занялся Демарко.

У Круза есть своя история, и он не против рассказать ее в мельчайших подробностях. После того как Винсент сдал его, сообщив, что видел Демарко в тот вечер, наркодилер признал, что действительно там был. Сказал, что его пригласил один старшеклассник, с которым они познакомились в клубе в Нью-Хейвене. Утверждал, что приехал «потусить». В торговле наркотиками не признался, но намеками предложил «договориться», пообещав сдать нескольких богатеньких маменькиных сынков из Фейрвью. Я не сказал ему, что мы копаем в другом направлении. Не сказал, что его арестовали по делу об изнасиловании. А этот идиот, государственный защитник, сложил все фрагменты в целое, только когда уже было поздно.

В разговоре с Демарко Парсонс хитрил. Говорил, что ему нужно проверить, действительно ли Круз был там в тот вечер, чтобы прижать Винсента. Чуть ли не предлагал ему сделку в обмен на признания. Просил описать вечеринку, спрашивал, где он припарковался, что видел и слышал. Объяснил, что полиция должна убедиться, что он не врет, утверждая, что тем вечером туда приезжал.