Я все помню

Перед тем, как ответить, ей пришлось задуматься.

Знаете, это как-то странно. По правде говоря, встречаясь, мы только этим и занимаемся. А когда его рядом нет, то есть львиную часть времени, я думаю о сексе с ним. Но хотя это продолжается вот уже три года, я ни разу не испытывала… ну… вы понимаете.

– Оргазма? – спросил я. Для меня вошло в привычку использовать разные слова. Обычно мужчины говорят «кончить». Они используют этот термин с такой легкостью, будто говорить о чем-либо подобном в таком ключе вполне нормально. Кончить, член, жопа, сиськи, дырка. Мужчины пользуются этими терминами без всякого стеснения. А вот женщины нередко затрудняются в выборе слов, обиходных названий избегают, хотя медицинские, по всей видимости, тоже ставят их в затруднительное положение. Чаще всего они умышленно запинаются и ждут, когда я приду им на помощь. Я без проблем довожу до конца их мысль и во время разговора устанавливаю приемлемые с моей точки зрения границы.

Шарлотта кивнула.

Да. Ни разу.

– А с Томом?

Почти всегда. По крайней мере в те времена, когда мы с ним занимались любовью. Раньше, пока все это не началось, мы укладывались в постель регулярно. Наверное, раза три в неделю. Полагаю, что для брака так долго желать друг друга – это благотворно и полезно. Вы так не считаете?

Я кивнул, не поднимая головы, не столько из согласия, сколько из желания обойти этот вопрос молчанием. Благополучие их интимных отношений относилось совсем к другой сфере, я же хотел сосредоточить внимание Шарлотты на ее любовной связи с Бобом.

Но я перестала получать от секса с ним удовольствие. Не знаю, когда это случилось. Несколько лет назад. Интим – нечто большее, чем просто… ну… вы понимаете. Для мужчин, возможно, дело обстоит иначе, но вот для женщин точно нечто большее. Наша взаимная энергетика как-то изменилась, и постельные утехи приобрели механический характер. А вот с Бобом, прости меня, господи, стоит закрыть глаза, и я вновь вспоминаю его руки на моем лице, а по спине пробегает дрожь.

В этот-то момент мне и вспомнились откровения Тэмми Логан.

– Так что же случилось с Бобом?

Просто… ах… как же это описать? Я ощущала возбуждение и хотела его. Его индивидуальность всеохватна, она больше самой жизни. Вы когда-нибудь встречали подобного человека? Мужчину, который попросту привык доминировать? Он может просто войти в комнату и взять желаемое. У него такая энергетика. Когда мы остаемся вдвоем, он направляет эту энергию на меня, и я ощущаю ее с такой силой, что буквально в нем растворяюсь. В такие моменты на каком-то первородном уровне со всей очевидностью становится ясно, что он мужчина, а я женщина. Мое возбуждение бьет через край. Будто я достигаю чего-то большего, чем оргазм. С Томом все по-другому. Когда я пытаюсь вызвать в душе те же эмоции и ощутить его первородную силу, то сталкиваюсь с непонятным затруднением. Ощущение такое, будто я никак не могу почувствовать в нем «самца». – Шарлотта пальцами изобразила кавычки.

Потом я обратился к ней с тем же вопросом, который когда-то задавал Тэмми:

– Но если вы не получаете физического удовлетворения, значит, он дает вам что-то в другом плане, не связанном с сексом. Что-то такое, что удовлетворяют иную вашу потребность. Может, вы хотите поговорить об этом?

И та, и другая ответили мне одинаково:

Да. Он действительно удовлетворяет мою потребность. Играет роль наркотика, а я – наркоманки.

Через месяц после ухода Шона Тэмми стало тошнить. Затем не пришли месячные. Подруги советовали сделать аборт, но она не могла заставить себя на это пойти, отторгая подобную мысль по моральным соображениям. Это же был Шон, мысли о нем никогда ее не покидали, они заполонили собой все ее естество, хотя он ушел, хотя она едва его знала. Ей не нужно было мне ничего объяснять. Повстречав его, вы бы и сами все поняли. Я не в состоянии описать своими словами все его достоинства, в отличие от качеств Боба Салливана – в этом плане они люди разные.

Тэмми написала Шону и рассказала о своей беременности. Несколько недель спустя в кабинет зубного врача, у которого она работала помощником, доставили маленькое колечко из числа тех, которые принято дарить на помолвку. И на том все. Только кольцо. В ответ она написала длинное письмо, объяснив в нем, что хотя жест ей и понравился, в нем не было необходимости, что она что-нибудь придумает. Шон на это прислал ей всего лишь три слова, написанные на обычном клочке бумаги. Да или нет? Девушка отписала тотчас же. Да.

Вот каким человеком был Шон Логан.

Но романтики в их любви не было. Шон вернулся, чтобы жениться на Тэмми и воспитывать сынишку Филиппа. Но его тревога и то поведение, посредством которого он привык ее лечить, плохо увязывались с браком и отцовством. Ему напрочь не хватало терпения на ребенка. Я совсем не имею в виду, что он выходил из себя и набрасывался на сына с руганью. Нет, просто он не мог проводить с семьей больше одного часа за раз.

Я начала замечать, что он не совсем нормальный. Шона будто изводил какой-то неизбывный зуд, от которого он очень страдал. Мне так хотелось обнять его, как я обнимала Филиппа, и прижать к себе, чтобы он почувствовал себя в безопасности и успокоился. Я очень его любила, но те средства, которые помогали ребенку, ему были как мертвому припарка. Шон был для них недосягаем. Тогда я не понимала, что в его тревоге есть и другая сторона. Как и он сам. Когда его вновь призвали в строй, мы все отправились на базу – я, его мать и двое братьев. Отец попрощался с Шоном накануне вечером. Все плакали, крепко его обнимали, вырывали обещания вернуться домой целым и невредимым. У меня на руках был ребенок, и я, да простит меня Бог, не могла плакать. Нет, я не хочу сказать, что так уж радовалась его отъезду, но судьбу за это все же благодарила.

Шон отправился на выполнение своей четвертой миссии. Его в составе отряда из восьми «морских котиков» отправили в небольшую деревушку на разведку. В живых остался только он. Подразделение морских пехотинцев обнаружило его без сознания с раздробленной правой рукой, доставило в безопасное место и укрыло за броней БМП. В полевом госпитале Шону ампутировали руку. Там же назначили и лечение.

Глава девятая

Шон Логан стал моим пациентом ровно за семнадцать месяцев до того, как я начал работать с семьей Крамеров. Ко мне его направила врач из военно-морского госпиталя в Норвиче. Та, что затребовала карту Дженни Крамер для изучения ее клинического случая. По возвращении Шона домой она продолжала его наблюдать и следила за выполнением предписаний, в результате которых эти коновалы ошибочно поставили ему диагноз ПТСР. Да, симптомы действительно были схожие – депрессия, гнев, мысли о самоубийстве. Но в полевом госпитале молодому человеку назначили новую и совершенно непредсказуемую схему медикаментозного лечения. Предполагалось, что оно уменьшит ПТСР, но уж никак не приведет к его образованию. И никому даже в голову не пришло принять во внимание фактор снедавшей его тревоги. О ней в карте не было ни слова.

Люди часто задаются вопросом о том, что в нашей системе здравоохранения не так, что мы настолько отстали от остального цивилизованного мира. Обвиняют законы, фармацевтические компании, «национализацию», «денационализацию», все что угодно. Оправдания, оправдания, оправдания. Лично мне наплевать, сколько доктору будет платить больной и сколько усилий потребуется для его лечения. Перед вами сидит пациент. В бою он потерял руку. Воспоминаний о том сражении он лишился. Точнее, их у него украли. А теперь ему не остается ничего другого, кроме как блуждать в закоулках собственного разума. Как по-вашему – на него стоит тратить время? Неужели он не заслуживает, чтобы врач описал его клинический случай, который потом изучали бы в медицинских вузах и в интернатурах? Здесь никаких оправданий нет. Нет и быть не может.

Шону задали вопрос: В вашей семье кто-нибудь страдал от психических расстройств? Он ответил отрицательно. У него никогда не диагностировали тревожное состояние, никогда не лечили, и бо́льшую часть жизни Шон провел в убеждении, что он «просто такой как есть». Пока не пришел на прием ко мне.

Я в ярости. Продолжать нашу историю, не сделав этого признания, нет никакого смысла. Я в ярости, что Шон Логан, перед тем, как его направили ко мне, девять месяцев мучился. Я в ярости, что Дженни Крамер прошла курс лечения, но меня никто не попросил наблюдать ее в последующие месяцы. Конечно же, знай Крамеры, что в этом маленьком городишке прямо у них под боком врач лечит человека, который после аналогичного лечения столкнулся с осложнениями, они быстрее бы обратились ко мне за помощью. И что бы тогда изменилось? Я скажу что. Дженни Крамер изучала бы математику, а не методики по укорачиванию собственной жизни. Она не взяла бы бритву, не вонзила бы ее в свою розовую плоть, не вскрыла бы вены и не обагрила бы кровью пол.

Оглядываясь назад на месяцы, прошедшие между изнасилованием и попыткой самоубийства, я во всем обнаруживаю смысл. О нападении на Дженни в Фейрвью знали все. Но то, что после проведенного лечения она об этом забыла, не стало достоянием публики. Я, конечно же, тоже об этом не ведал. Но когда встречал ее на улицах города, в кинотеатре или в кафе-мороженом, удивлялся, что ее поведение совсем не изменилось. Она не должна была вести себя, как раньше. Бо́льшую часть своей профессиональной карьеры я лечу пациентов, получивших психические травмы. Знаю: тот факт, что я работаю с преступниками в Сомерсе и одновременно с жертвами их преступлений – изнасилований, убийств, избиений, насилия в семье, – может показаться странным. Но в моих глазах в этом сокрыт глубокий смысл. Большинство обитателей Сомерса перед тем, как стать на путь преступления, сами были жертвами. Вы удивитесь, как много людей сталкивается с психическими травмами. По большей части они обращаются за помощью лишь много лет спустя, когда остепеняются и погружаются в рутину семейной жизни. И вот тогда, может, за столом, а может, и за рулем автомобиля, когда везут в школу детей, вновь испытывают в душе боль. Мои дела в Фейрвью процветают. Очередь у железной двери в Сомерсе с каждой неделей становится все длиннее и длиннее.

Я не в состоянии с уверенностью определить, что в случае с Дженни было не так. Может, на данный момент достаточно сказать, что я, специалист с многолетней практикой, вижу все с первого взгляда? И если уж я взялся делать те или иные признания, то к их перечню нужно добавить и то, что сложившаяся ситуация не оставляла меня равнодушным. Понимать, что что-то не в порядке, но не иметь никакого права навести справки, – с этим жить нелегко. Я хотел знать, почему ее никто не лечил. Почему она вела себя не так, как я ожидал. Почему я не видел в ее глазах никаких признаков пережитого изнасилования. В отсутствие сведений я спрашивал себя и обращался к моей профессиональной компетентности. Как бы ни разозлило меня местное медицинское сообщество, поняв, что мои наблюдения были верны, я, признаюсь, испытал облегчение. И мне жутко захотелось помочь.

Шарлотта Крамер пришла ко мне, когда Дженни еще лежала в больнице. Доктор Марковиц отказался выписывать ее без планового лечения в стационаре под наблюдением врача. Шарлотта возражать не стала. Какую бы ответственность каждый из нас, включая Тома и Дженни, ни возлагал на эту женщину за попытку самоубийства, сама она считала, что виновна в десять раз больше. Перепачканная с ног до головы кровью дочери, она рассказала детективу Парсонсу о том, как ее нашла. И хотя ей удалось замести следы пребывания в домике Боба Салливана, во всем, что касалось угрызений совести, она говорила совершенно искренне.

Я сел с ней в комнате для родственников и близких. Меня охватило ощущение дежавю. Я никак не мог поверить, что с этой несчастной девочкой опять что-то случилось. Но вот миссис Крамер на этот раз была другой. Помню, что в тот день, когда изнасиловали Дженни, она была одета для ужина в кругу друзей. И даже услышав о случившемся, сохраняла самообладание. С Томом Крамером все обстояло иначе. Боже правый, он превратился в кучу тряпья. Оба раза. В безвольную кучу тряпья. Миссис Крамер села на диван, закинула ногу на ногу и в чисто женской манере сложила на коленях руки. При этом ее била дрожь. Помню, что я все смотрел на ее правую ладонь, лежавшую на левом запястье. Ей было очень тяжело. Я попросил ее просто рассказать мне, что случилось, от начала до конца. Она кивнула и сказала какую-то дежурную фразу, типа «конечно, детектив». Я хочу сказать, что в течение нескольких месяцев, еще до того, как я нашел синий «Сивик», мне доводилось не раз встречаться с Крамерами. Наверное, каждые несколько недель. Рассказывать им о ходе расследования, спрашивать, как себя чувствует Дженни.

До того, как эта «Хонда» появилась вновь, а это случилось через десять недель после попытки суицида, рассказывать особо было нечего. Но я понимал, что Том в этом очень нуждается, и поэтому старался. Может, я больше обращался к Тому, чем к миссис Крамер, но тем не менее. На тот момент мы уже были хорошо знакомы, но она обращалась ко мне так, как будто видит меня впервые. Как бы там ни было, Шарлотта набрала в грудь побольше воздуха и… Я никогда этого не забуду… Она разгладила ладонями свою белую блузку – ту самую блузку, которая была забрызгана кровью ее дочери. Затем отбросила с лица прядь волос, размазала кровь по лбу, но даже этого не заметила. Ощущение было такое, будто она совершала привычные движения, но при этом у нее настолько помутился рассудок, что она даже не понимала, что делает, размазывая кровь сначала по блузке, а затем и по лицу. Мне лишь хотелось, чтобы кто-нибудь вошел, обнял ее и дождался, пока она наконец не заговорит.

Детектив Парсонс заглянул в свои записи и прочитал то, что ему тогда сказала Шарлотта:

Она сообщила, что увидела свет в ванной домика у бассейна. Там есть небольшое окошко, и я думаю, что она пошла во двор посмотреть, не упали ли с деревьев сухие ветки, чтобы потом отдать распоряжения садовнику. Увидев в окошке свет, она решила выключить его. И в этот момент обнаружила дочь. В подробности женщина не вдавалась. Она кашлянула, прочищая горло, и заявила, что позвонила в Службу спасения по сотовому телефону, который, как я полагаю, лежал у нее в кармане. После чего перевязала запястья Дженни полотенцами, чем, вероятно, спасла ей жизнь. Трудно сказать, в такие моменты счет идет на секунды, а «скорая» приехала только через десять минут. Я заносил пометки в блокнот. В какой-то момент Шарлотта умолкла. Сначала мне показалось, что она просто хочет дать мне все записать, но даже когда я оторвал ручку от бумаги, она все равно продолжала молчать. Тогда я поднял глаза, посмотрел на нее и увидел на щеках женщины два тоненьких ручейка слез. Это было странно, потому как других признаков того, что она плачет, не наблюдалось. Понимаете, Том был похож на перекошенный от боли кусок плоти – его глаза, рот, брови как-то скукожились, а лицо побагровело. Но миссис Крамер лишь глядела невидящим взглядом перед собой, по ее щекам стекали слезы и капали на окровавленную блузку. Когда я посмотрел на женщину, она произнесла слова, которые я не забуду до конца жизни: «Это моя вина. Я это сделала. И мне это исправлять».

Доктор Марковиц тут же связался с военно-морским госпиталем и с женщиной, изучавшей проблемы уже известного нам лечения. Сказал, что когда-то у них был разговор о других жертвах психологических травм и о том, что она старается наблюдать за процессом их выздоровления. Внешне она была шокирована тем, что Дженни попыталась лишить себя жизни, но я считаю, что в тот момент говорила неискренне. Эта врач прекрасно знала, какие мучения испытывал Шон Логан, когда вернулся домой без правой руки и воспоминаний. Она наблюдала за ним в больнице и знала все симптомы, такие как хроническая бессонница или приступы агрессии в отношении жены, да еще и в присутствии сына. Он порвал с друзьями, перестал общаться с семьей и не желал больше знать тех, с кем когда-то служил на флоте. Ситуация усугублялась подспудной тревогой, которую раньше Шон лечил физическими упражнениями, выпивкой и сексом. В больнице ему назначили «Прозак» и «Лоразепам», которые несколько видоизменили симптомы тревоги. Приди он ко мне до последнего задания, в ходе выполнения которого ему довелось потерять руку, я бы наверняка выписал бы точно те же лекарства. Врачи никак не могли понять, почему он не чувствует себя лучше. А все потому, что они не знали о двух жизненно важных вещах. Во-первых, снедавшая Шона тревога присутствовала и до последней миссии, в то время как они предположили, что она стала результатом ПТСР. Мне очень хочется их спросить – откуда у него взялся ПТСР, если он ничего не помнил о травмирующем событии? И не это ли было той единственной причиной, по которой ему назначили лечение? Злости на них не хватает. А во-вторых, им ничего не было известно о пагубных последствиях назначенного ими лечения, еще больше усиливающих тревогу – из-за вымывания эмоционального и психологического опыта из памяти о фактических событиях.

Свое состояние Шон описал, когда пришел ко мне впервые. Чувство юмора и непринужденность не возвращались к нему в течение многих месяцев. Он категорически отказывался носить протез. Похоже, ему хотелось, чтобы окружающие видели в нем калеку или урода, потому как чувствовал себя таким внутри. Вы, конечно же, заметите параллели с Дженни Крамер.

Вечером я ложусь в постель. Желчи в груди нет. Врачи ее удалили, говорят, вместе с моей индивидуальностью. Я больше не тот веселый парень, которым был раньше. Но я бы с этим справился, понимаете? Проглотил бы нахрен всю свою боль, да еще добавки попросил бы, если бы мог что-то изменить. Я смотрю на пустой рукав, закрываю глаза и пытаюсь воскресить в памяти тот день. У меня есть рапорт, но откуда мне нахрен знать? Мы шли за одним парнем. Сведения были достоверные. В рейде принимали участие восемь человек при поддержке с воздуха. На помощь нам двигалось еще одно подразделение. Мы разбились на пары и двинулись по улицам. Моим напарником был другой «морской котик», Гектор Валансия. Мы попали в засаду. Ребята, высланные нам на подмогу, нашли его рядом со мной. У него снесло полголовы. Мы нарвались на самодельное взрывное устройство. Я лежал без сознания. С раздробленной рукой. Меня вытащили. Руку отрезали. Затем напичкали лекарствами. Я никого не виню. Потому что давал присягу и был к этому готов. Как и все мы. Вот дерьмо! Задай вам кто-то такой вопрос: «Если бы кто-то трахнул вас в поле, вы согласились бы принять лекарство, позволившее об этом забыть?», – что бы вы ответили? Я бы сказал: конечно, вашу мать! Но сейчас все это для меня лишь рассказ. И подобно любому другому рассказу, я не могу сказать, насколько он реален. Ощущение такое, будто внутри меня притаился призрак, поселившийся в тот самый день. Он меня уже достал, бесится внутри, требует не слов из рапорта, а реальных воспоминаний – образов умирающего рядом товарища, крови, брызжущей из моей израненной плоти, ощущения боли, которую я должен был испытать, хотя бы на секунду, в момент взрыва. Этот призрак – опасный ублюдок. С каждым днем он становится все больше и больше и уже вытеснил из моего естества все остальное. Я пытаюсь обнять сына, ко мне прижимается жена, но ничто не в состоянии пробить возведенную им броню. В итоге битые тарелки, перепуганный малыш и плачущая супруга. Я чудовище.

Шарлотта Крамер позвонила мне по рекомендации доктора Марковица. Как уже говорилось выше, они с мужем хотели побыстрее прибегнуть к моей помощи. Перед тем как взяться за дело, я пригласил ее к себе в кабинет, хотя и заранее знал, что мне рано или поздно придется это сделать. Разве я мог отказаться? Я работал с Шоном, приобретал все больше опыта касательно лечения, которому подвергли дочь Крамеров, знал толк в подобных патологиях и в том, как их лечить, вел многих пациентов, ставших жертвами преступления и получивших психическую травму, прекрасно разбирался в лекарственных препаратах – думаю, что я больше, чем кто-либо, подходил для лечения такой пациентки, как Дженни. Добавлю еще один штрих к моему профессионализму в таком деле, как лечение жертв психологического шока. По правде говоря, напрямую к делу это не относится, но в юном возрасте я и сам стал жертвой нападения. Пациентам я этого не сообщаю, потому как мы не должны выходить за определенные рамки, но порой они заявляют мне что-то вроде «вам не понять, что это такое» или «я не в состоянии объяснить, что чувствую сейчас», особенно когда я говорю, что примерно представляю, о чем идет речь. Конечно же, очень немногие из нас в детстве не сталкивались с запугиванием, агрессией, а то и чем-нибудь похуже. И большинство в той или иной степени могут почувствовать себя в шкуре людей, ставших жертвой серьезных преступлений. Однако пациенты видят во мне лишь некое подобие скалы. Я не могу с ними плакать. Не могу сердиться. Не могу подавать виду, что они как-то на меня влияют. Им нужно дать свободу и возможность лупить меня кулаками в живот, не опасаясь причинить боль.

Я знаю, вы уже поняли, что я питаю к Шарлотте определенную слабость. Мне самому это стало ясно в тот момент, когда она вошла в кабинет и элегантно уселась на диван. Пожалуйста, не истолкуйте мои слова превратно. Шарлотта никогда не привлекала меня в том ключе, который для врача можно считать недостойным. Просто по тому, как прямо она держала спину, как говорила с легкой аффектацией в голосе, по ее чистой, опрятной одежде, по аккуратно заправленной в выглаженные брюки блузке, по стянутым в тугой пучок волосам и даже по словам, которые она выбирала, я понял, что история Шарлотты Крамер будет богатой. Да, она будет непростой, но я в любом случае вытащу ее на свет божий, эта женщина сама мне все расскажет, хотя размах ее эмоциональных травм и мастерство, которое потребуется от меня, чтобы до них добраться, станут вызовом, приняв который, я получу глубокое профессиональное удовлетворение. Я без всяких колебаний могу признаться в этом кому угодно. Здесь меня вполне можно сравнить с адвокатом, выигравшим сложный судебный процесс, или со строителем, восстановившим дом после пожара или наводнения, разницы никакой. Можно ли в подобной ситуации говорить о сострадании к клиенту? Конечно. Но с какой бы проблемой тот ни столкнулся, – правовой, психологической или же строительной, профессионала, взявшегося ее решить, нельзя винить в том, что он испытывает удовлетворение от хорошо проделанной работы. Именно поэтому каждый из нас и занимается своим делом, не так ли?

Когда Шарлотта впервые пришла ко мне, мы проговорили с ней около часа. За это время она настолько прониклась ко мне доверием, что согласилась лечить у меня дочь. Позже я воспользовался ее расположением ко мне для того, чтобы добраться до ее собственного шкафа со скелетами. Я подобные вещи чувствую. Это жизненно важно и подобную способность со временем приобретает любой компетентный специалист. Для этого необходимо строго соблюдать рамки, проявлять сострадание и сохранять нужную дистанцию, не пытаясь ни сократить ее, ни увеличить. Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда она рассказывала мне об изнасиловании дочери и ее лечении, о последующем трудном годе и попытке самоубийства, хотя мысли в голове кружили в бешеном хороводе по описанным выше причинам. Раньше Дженни Крамер была для меня нерешенным пазлом, все фрагменты которого я теперь получил.

На следующий день я встретился с ними в больнице – с Шарлоттой, Томом и Дженни. Лукас пришел ко мне в кабинет некоторое время спустя. Не скажу, что мне довелось уделять ему много внимания во всей этой истории, но я действительно говорил с ним, а также консультировал Шарлотту и Тома по поводу того, как они должны выстраивать отношения с ним во время постигшего их кризиса. На изучение побочного воздействия, которое события подобного рода могут оказать на братьев или сестер жертвы, понадобилось бы слишком много времени. Когда ты чувствуешь себя брошенным, когда кажется, что тебя никто не любит, когда тебе отказывают в положительных эмоциях, это отравляет жизнь не хуже жестокого обращения. Я убедился, что Лукас всего этого избежал. Дженни перевели в психиатрическое отделение – перед выпиской за ней в течение двух суток нужно было понаблюдать.

Когда мы встретились, я по глазам девушки понял, что она меня узнала и в подтверждение даже слегка улыбнулась.

Я видела вас в городе.

Она произнесла эти слова, и я вдруг осознал, что впервые слышу ее голос. Совсем не такой, как я предполагал. Мои слова могут прозвучать странно, но мы все грешим тем, что, не зная людей, с которыми встречаемся, автоматически приписываем им те или иные качества, основываясь на предрассудках или приобретенном ранее жизненном опыте. Мне казалось, что голос Дженни должен быть высоким, может даже детским. Но это было не так. Он оказался глубоким и даже чуть хрипловатым, такими голосами поют средних лет исполнители блюза. Подобное встречается сплошь и рядом. Подумайте – в жизни вы наверняка хотя бы пару раз сталкивались с людьми с таким тембром голоса.

На Дженни был больничный халат, завязанный сзади, и платье, которое родители принесли ей из дома. Поясок, по вполне понятным причинам, отсутствовал, поэтому оно свободно свисало по обе стороны кресла-каталки. Из рукавов, бросаясь в глаза, виднелись белые повязки.

Том бросился мне навстречу, остановился, схватил меня за руку и стал трясти с такой силой, будто собирался вытряхнуть из моих конечностей снадобье для лечения дочери.

Мы так рады, что нашли вас.

Том говорил искренне. Мы сели, и они уставились на меня, ожидая, что мои уста исторгнут какие-то волшебные слова.

– Буду счастлив помочь вам, если, конечно, смогу, – сказал я. – Но сначала, Дженни, позволь задать тебе один очень важный вопрос.

Девушка кивнула. Том посмотрел на Шарлотту, та ответила ему взглядом, в котором явственно сквозило ободрение. Они оба кивнули в знак согласия, и я продолжил:

– Дженни. Ты хочешь вспомнить, что с тобой случилось той ночью в чаще?

Никогда не забуду выражения, которое ее лицо приняло в тот момент. Ощущение было такое, что я проник в главную тайну Вселенной и познал истину о Боге. Когда я произнес эти слова, девушка поняла, что подспудно мучило ее все это время, но теперь стало ясно как день. Ее лицо выражало облегчение и столь искреннюю признательность, что более глубокого удовлетворения я не испытал за всю свою дальнейшую карьеру.

Дженни кивнула, сдерживая слезы, но они все равно брызнули из ее глаз.

Да, – ответила она.

Отец прижал ее к себе, мать взяла за руки, а девушка все повторяла и повторяла:

Да, да, да…

Глава десятая

Полагаю, сейчас самое время вернуться к синей «Хонде Сивик» и к тому, как ее вновь обнаружили в Фейрвью. Если вы помните, эту машину соседский мальчонка видел в тот самый вечер, когда произошло изнасилование. Он говорил, что автомобиль стоял на обочине дороги со стороны леса. Ему показалось, что на ней были нью-йоркские номера. На этом все. Он не смог сообщить ни год выпуска модели, ни других сведений, способных помочь найти автомобиль.

В чем я не могу отказать детективу Парсонсу, так это в том, что он виртуозно присваивает чужие заслуги. Одной из них как раз стала синяя «Хонда Сивик». С технической точки зрения о чрезвычайной важности этого автомобиля для расследования в городе узнали действительно благодаря Парсонсу. Об этом каждую неделю напоминала местная газета. У каждого ресторана, кафе и косметического салона красовались полицейские ориентировки. Парсонс напоминал об этом на каждой планерке. Я изначально соболезновал любому, кто осмелился бы появиться в окрестностях городка на синем седане. В течение года стражам правопорядка поступило две дюжины заявлений, но все они оказались пустышками. Патрульных снимали с привычных маршрутов, заставляя объезжать парковки у аптек, проверять очереди автомобилей у моек и обращать внимание на машины, стоявшие у домов. И они находили – то синий «Шевроле», то «Сатурн», то «Хендэ». Но не «Хонду Сивик».

Как вы, вероятно, уже догадались, детектив Парсонс работал не только на город Фейрвью, но и на Тома Крамера.

Бесхитростная одержимость Тома местью открыла перед ним шлюзы любых общественных запретов, поэтому он донимал Парсонса не хуже гончей собаки. А тот в глубине души был готов работать лишь с девяти до пяти. Некоторые люди просто так устроены, и их уже не переделать. Они очень высоко ценят свое свободное время. Семьи у Парсонса не было, и я даже не знаю, встречался ли он с какой-нибудь девушкой. Или с парнем, если уж на то пошло. Определить его ориентацию я бы не взялся. Он занимался спортом и поддерживал прекрасную физическую форму. Слыл прекрасным пловцом. Претензии Тома мешали Парсонсу вести привычный образ жизни. И не только в отношении синей «Хонды». По настоянию Тома Парсонс и другие сотрудники полиции Фейрвью обратились с запросами к коллегам по всему штату, задействовав не только всевозможные компьютерные базы данных, но и личные контакты. Как-то раз Том сообщил мне, что в Соединенных Штатах насчитывается двенадцать тысяч полицейских участков. Он хотел, чтобы в каждый из них Парсонс позвонил, написал или отправил электронное письмо.

Насильники редко ограничиваются одним-единственным разом. А этот парень… понимаете, он оставил после себя сразу несколько «визитных карточек», не так ли? Черная маска, сбритые с тела волосы, презерватив. И шрам от заостренной палочки.

Том перешел на строгий, профессиональный тон, будто из отца жертвы превратился в следователя. В ходе наших встреч подобное случалось с ним не раз. На эту особенность я обратил внимание, когда он пришел ко мне впервые, горя желанием как можно быстрее и полнее обрисовать положение вещей. В то же время то, что он не воспользовался более точными терминами для описания шрама на спине дочери, впечатляло.

В самом начале работы с Дженни и ее родителями об этом шраме я ничего не знал. Детектив Парсонс дал мне полную копию полицейского досье, поэтому впервые на упоминание о нем я наткнулся в документе. Меня это привело в полнейшее замешательство. Шрам был единственным зримым свидетельством случившегося. И именно к нему рука Дженни тянулась каждый раз, когда ее эмоциональная память прорывалась наружу. Этот шрам она показала мне во время нашей второй встречи. По правде говоря, ничего особенного. Просто бледная вертикальная линия длиной в дюйм в правой части спины. Ерунда. Но в своем роде неповторимая.

Вернемся к Тому и к истории с «Хондой Сивик»:

Узнай о том, как в наших краях взаимодействуют полицейские участки, вы бы пришли в ужас. Никто не желает переходить на единый стандарт, в итоге о службе обмена информацией остается только мечтать. Какого-то эквивалента Интерпола нет и в помине, даже в тех случаях, когда речь идет о спасении и обмен информацией приобретает критически важный характер. Усилия в этом направлении, конечно же, предпринимаются. Но на одной кухне толчется слишком много поваров, двенадцать тысяч в пятидесяти штатах. А с учетом специальных подразделений федерального подчинения и того больше. Я считаю, что проследить за ста тысячами владельцев автомобилей не представляется возможным, но даже если бы мы это и сделали, непохоже, чтобы каждый из них был способен изнасиловать девочку-подростка. Но здесь другой случай. Вы пускаете по следу парочку парней, которые, тратя по часу в день, звонят, рассылают письма по электронной почте… пять дней в неделю, и дело сделано, понимаете? Сегодня каждый участок располагает фактами, причем фактами специфическими, и может оказаться, что в одном из наших маленьких городков произошло что-то подобное. А может, и нет. Подумайте об этом. Чем целыми днями занимаются копы в Фейрвью? Грамотно находят места, где можно спрятаться с полицейскими радарами для определения скорости. Поначалу Парсонс доставил мне немало проблем, но потом убедился, что я был прав. Час в день на телефоне, вместо того чтобы сидеть в «Фейсбуке». По сравнению с вознаграждением цена отнюдь не большая. Я бы даже сказал, что очень и очень маленькая.

Должен сказать вам, что Томом я гордился. Я уже говорил и о его недоразвитом «эго» и о подчинении волевой жене. Встречаясь с подобным типом отношений в своей практике, я каждый раз задавался вопросом о детстве пациента. Мои открытия нельзя назвать одинаковыми, но при этом все они сводятся к единому знаменателю определенной группы детских переживаний. Том не был исключением. Подобный тип детства я назвал «ложно ориентированной интеллектуальностью».

Если у вас есть дети, я уверен, что ваши глаза наверняка выхватывают на полке книжного магазина последний бестселлер об их воспитании. Или на страничке «Амазона», наряду с другими предметами, в которых вы, по мнению этого безголового монстра, нуждаетесь. Крем от морщин, гель от выпадения волос, всевозможные диеты, «Сиалис»[4]. На вечеринках мы с друзьями не раз смеялись, обсуждая «всплывающую» рекламу в интернете. Одного моего приятеля зовут Керри. Он мужчина, но интернет напрочь отказывается это признавать. Можете себе представить, к каким глупостям это приводит. Читать руководства по воспитанию детей, как и другие книги практических советов, это то же самое, что учить математику под руководством собаки. По крайней мере, в моем понимании. Их нужно собрать и сжечь. Все вместе и каждую в отдельности.

Родители Тома – педагоги и интеллектуалы. Отец в течение тридцати лет преподавал в Коннектикут-Колледже литературу. Мать работала в ассоциации выпускников этого образовательного учреждения. Они жили, дышали наукой и гордились своей образованностью. Это находило отражение во всем, что они делали, в каждом прожитом дне. По большей части на Тома и его младшую сестру Кэти такое положение вещей оказывало благотворное влияние, я бы даже сказал, ставило их в выигрышную по отношению к остальным позицию. Отпуска они неизменно проводили, отправляясь всей семьей в туристический поход. Телевизор им разрешалось включать только под присмотром взрослых, и то лишь по выходным. Можно только догадываться, сколь скучны были передачи, которые им позволялись. Каждое лето им полагалось прочитывать по десять книг, в летний лагерь их не пускали. Никаких вечеринок с ночевкой у друзей, неукоснительный «комендантский час» и церковь по воскресеньям, хотя религия в их семье обсуждалась скорее в терминах теории и социологии, нежели с точки зрения душевного подъема или веры. Все оценивалось и подвергалось тщательному анализу, выхолащивалось от эмоционального налета, способного привести к искажению истины или спровоцировать нежелательное развитие событий. Подобные личности известны всем. Менее дисциплинированным из нас они внушают желание трясти их до потери пульса, пока на их лице не отразятся хоть какие-то эмоции. Они производят впечатление бесчеловечных, хотя ведут себя исключительно правильно и хорошо.

Что все это значило для Тома? Когда он приносил в дневнике одни пятерки, не было ни бурных восторгов, ни объятий, ни поцелуев, ни звонков бабушкам и дедушкам. Ни двадцатипятицентовых монет в копилку, ни дополнительного десерта за ужином, ни поблажек в занятиях фортепиано. И табель к холодильнику магнитами никто не прикреплял. Нет, школьные достижения оценивались и обсуждались, Тому напоминали, что они являются результатом упорного труда и что ему не следует думать, будто он лучше или сообразительнее других. Пел ли он на школьном концерте, наносил ли вяло удар, позволявший добежать только до первой базы во время бейсбольного матча Младшей лиги, лепил ли из глины на уроке творчества зверюшку, лишь отдаленно напоминающую жирафа, – что бы Том ни делал, все подвергалось честному и беспристрастному разбору. Во втором номере, Том, ты немного фальшивил. Тебе повезло, что ты добрался до первой базы, не думай, что подобное повторится снова, надо больше тренироваться. А когда ты лепил зверюшку, то, скорее, отнесся к делу несерьезно и решил позабавиться.

Они просто немного забежали вперед, верно? Опередили время, раньше всех последовали совету, который нам силой навязывают в последние десять лет. Мы не должны гордиться детьми, они сами должны гордиться собой. И восхвалять их напрасно тоже не надо, иначе они просто перестанут доверять нашему мнению. Не стоит выпускать их в этот мир, уверяя, что они лучше, чем на самом деле. Это приведет лишь к разочарованию. Подлинная уверенность в себе приходит только в результате воспитания, основанного на доверии.

В неприятии всего этого абсурда я стою особняком.

Мы – мелкие создания, не заслуживающие даже того, чтобы о нас говорить. И только место, которое каждый из нас занимает в сердцах окружающих, овеществляет нас, придает смысл нашему существованию, позволяет гордиться и ощущать собственное «я». Родители нужны для того, чтобы любить нас без всяких условий, беспричинно и даже вопреки всякой логике. Они должны смотреть на нас через призму любви и всячески доказывать, что их сердца наполняются радостью от одного факта, что мы их стараниями ходим по этой земле. Да, когда-то мы поймем, что вылепленный нами глиняный жираф не является вершиной мастерства. Но, доставая его с чердака, мы должны плакать, вспоминая, что родители, увидев этот уродливый кусок глины, испытывали неуместную, почти абсурдную гордость, жаждали обнять нас и прижать к груди до хруста в костях. Вот что нам требуется от родителей, а не истина о том, как мы мелки и незначительны. В жизни будет полно других людей, которые будут без конца об этом напоминать и давать бесстрастные оценки нашей бездарности.

Для меня совсем не удивительно, что Том, с одной стороны, ощущал свою посредственность, с другой – соответствующим образом себя вел. Что женился на женщине, лишь подчеркивавшей его незначительность, и работал на хозяина, относившегося к нему, как к ничтожеству. Это наш удел – воссоздавать во взрослой жизни схемы, вынесенные из детства. А потом мы еще удивляемся, что несчастны. Вот почему у меня прекрасный дом и я езжу на хорошей машине.

Что меня в Томе восхищало, так это его безумная любовь к своим детям. И хотя этот человек подсознательно встал на путь разрушения собственной личности, Дженни и Лукасу он ничего подобного не желал. Инстинкта, демонстрирующего, сколь огромное место они занимают в его душе, из него так никто и не выбил. Изнасилование Дженни и последовавшая попытка самоубийства тоже не смогли его уничтожить. В моем представлении, когда я мысленно рисую Тома с семьей, по дому летает мяч, который одни бросают, а другие ловят, раздается смех, а потом все усаживаются и играют в компьютерные игры. Все это он делает, сжав челюсти и с разбитым сердцем, но все же делает.

Желая добиться своего, Том не всегда проявлял благоразумие в поиске насильника дочери. Несмотря на чувство вины, охватившее его после попытки Дженни покончить с собой, он так и не сдался. Вполне возможно, что убежденность Тома ослабла, эмоциональный накал немного угас, поскольку он немного успокоился, поверив жене, что Дженни идет на поправку и им нужно «двигаться дальше». Но он все равно упорно стоял на своем.

Поскольку любой в городке мог напасть на след насильника Дженни, весь Фейрвью активно занимался его поисками и сообщения о синем седане поступали буквально каждый месяц.

Сегодня уже ясно, что в результате этих сообщений полицейские лишь впустую потратили силы, на несколько месяцев сосредоточили все свое внимание на остановках школьного автобуса и в итоге потеряли почти год.

Машину, припаркованную на улице, примыкавшей к средней школе, заметили две возвращавшиеся домой старшеклассницы. Каких-то полмили пешком – и вот оно, место, где ребятишки любят собираться, чтобы выпить по молочному коктейлю и поозорничать, хотя в центре Фейрвью беспорядков почти не бывает. Однако на этой улице движение оживленное. Водитель автомобиля, вероятно, понятия не имел, что в интернете велась масштабная кампания по его поимке.

Дженни на тот момент в школу еще не вернулась. Вот уже второй год подряд полученная травма будто вычеркивала ее из жизни. В то же время по моему настоянию она тратила много сил на лечение, стараясь осознать всю серьезность событий, которые произошли прошлой и этой весной. Я ненавижу психологов-доктринеров, утверждающих, что лучшее средство от травмы – это возврат к нормальной жизни. Подобный подход – не что иное, как косный предрассудок, если не воспользоваться другим, не столь политкорректным выражением. В определенной степени для Дженни это тоже было бы правильным решением. Но только до того момента, когда она стала работать со мной. После этого подобный вариант уже не пошел бы ей на пользу, согласны? Вы когда-нибудь пробовали сосредоточиться на работе, узнав какие-то скверные новости? Или просто волнительные для вас? Что в таких случаях делает человек? Выходит на улицу покурить? Зовет жену? Плачет и не находит себе места? Но уж точно не садится за стол и не возвращается к работе.

Звонок принял полицейский по имени Стив Копер. Стараясь не привлекать к себе внимания, девочки зашли за угол и только после этого набрали с мобильного 911. После изнасилования школа нагнала достаточно страху и на учеников, и на их родителей. Каждый месяц по электронной почте рассылались напоминания о синей «Хонде Сивик» и о том, что дети должны избегать безлюдных мест, тем более в одиночку. Прочитали целый ряд лекций на тему похищений и изнасилований, выпустили несколько буклетов с перечислением мер предосторожности, которые следует принимать детям. Плюс к этому – новость о попытке самоубийства, предпринятой Дженни, приобрела «вирусный» характер, заставив всех и каждого вспомнить о нападении на нее и о синем «Сивике». Я совершенно уверен, что девочки обратили внимание на машину именно поэтому. Потому что весь город опять говорил о Дженни Крамер.

Любопытная это вещь – подростковая субкультура. Какой бы жестокой и безжалостной она ни была, тинейджеры все же обращают внимание на сигналы, посылаемые им миром взрослых. Если бы Дженни не изнасиловали, история о том, что с ней случилось той ночью, стала бы предметом едких, беспощадных насмешек. Дуг Хастингс ее бросил. В ванной комнате ее стошнило, и она, вся в слезах, решила уединиться в лесу. У меня нет ни малейших сомнений, что многие подруги после этого от нее отвернулись бы и что ей на несколько месяцев, а то и на целый год пришлось бы забыть о социальных сетях. Я веду нескольких пациентов из числа подростков. В большинстве своем они только о том и говорят. Но Дженни подверглась нападению, и все, благодаря полиции, школе и местным средствам массовой информации, поняли, что это очень и очень серьезно. Дженни вдруг превратилась в девушку, к которой всем пришлось относиться внимательно и отзывчиво. Ее стали приглашать на вечеринки, в том числе и с ночевкой, на воскресные лыжные прогулки в Вермонте, предложили писать для школьной газеты, принять участие в подготовке ежегодной конференции в рамках программы «Модель Объединенных Наций» и вступить в драматический кружок. Дабы продемонстрировать свое доброе к ней расположение, каждый стремился ее похвалить. Даже Дуг Хастингс, и тот (кто бы мог подумать?) пригласил ее в кино.

Дженни то и дело куда-то ходила, принимала приглашения и воровала в ванных комнатах таблетки.

Я чувствовала себя чем-то вроде знаменитости. Будто мне довелось совершить что-то особенное, и теперь все прониклись ко мне симпатией. Но что я на самом деле сделала? Оказалась настолько глупа, что убежала в лес. Что напилась. Что так расстроилась из-за парня. Тем более такого придурка, как Дуг Хастингс! В большинстве своем учителя и все те, кто приходил вести с нами беседы, говорили: «Не повторяйте ошибок Дженни Крамер. Не будьте такой глупой, как она». В груди у меня было такое чувство, словно я без конца у них спрашивала: «Если я такая дура и неудачница, то почему вы так стремитесь со мной дружить?» Ведь так не бывает, здесь либо одно, либо другое, правда? А весь фокус в том, что если бы я сделала что-нибудь хорошее, к примеру, вошла в Олимпийскую сборную по лыжному спорту, то дружить со мной не пожелала бы ни одна живая душа. Все бы лопнули от зависти и нашли тысячу причин меня ненавидеть. Несколько лет назад что-то подобное случилось с одним парнем. Он выиграл национальную олимпиаду по математике, встретился с президентом и все такое прочее. С тем же успехом он мог бы и подхватить вирус Эбола. Все называли его чокнутым, смеялись над тем, что он носил, что говорил и делал. А я даже не знаю, что сделала или чего не сделала. И понятия не имею, боролась ли я с ним или просто легла и без сопротивления позволила делать со мной все что угодно. Я не знаю, и они, вероятно, тоже. За исключением одного: что он выиграл, а я проиграла. Но ведь это самое главное, не так ли? То, что победа в этом сражении осталась не за мной.

Вы прекрасно видите, сколько в ней было силы, в этой молодой женщине, правда? В своем неуважении к окружающим, в чувстве восприятия она намного опередила своих сверстников. Ей даже было присуще чувство юмора. Весьма примечательное.

Полицейский Копер проехал мимо «Сивика» и свернул за угол, где его ждали девочки. Я уверен, что когда он увидел на задней дверце автомобиля логотип, сердце его забилось чуточку сильнее. Школьницы повторили то, что он и так уже знал – машину они увидели за несколько минут до того, как позвонили в полицию. Копер записал их фамилии, адреса и велел идти домой. После чего позвонил детективу Парсонсу.

Поначалу я даже не поверил. Мы через это уже проходили, верно? Двадцать шесть сообщений, и ни одного стоящего. По паре каждый месяц. После нескольких первых на остальные тебе уже наплевать. По правде говоря, мне очень хотелось схватить этого парня. Честно. Не ради Крамеров, а из эгоистичных соображений. Задержания такого рода всегда положительно сказываются на карьере. Но ведь на вещи надо смотреть реалистично. У Тома Крамера не было выбора. Отцу не остается ничего другого, кроме как жить с чувством вины. Том постоянно повторял мне, что не сумел защитить свою маленькую девочку. Уверен, что он говорил это и вам, и всем остальным, кто был готов его слушать. Поэтому здесь я согласен, что он должен делать все от него зависящее до тех пор, пока ситуация не будет разрешена. Или пока не умрет после сорока лет бесплодных попыток. Я никогда не просил его заткнуться и оставить нас в покое. Никоим образом. Ни разу. Я лишь повторял: «Хорошо, Том, без проблем». Пусть ребята связываются с полицейскими участками по всей стране. Ограничить поиски одним Северо-Востоком будет недостаточно. Потом оповещение населения, объявления и все такое прочее. Я попросту переложил все это на плечи наших новичков. Чтобы выполняли свой долг. В нашем участке это стало шуткой. Списку автомобилей, о которых нам сообщали, мы дали прозвище. Назвали его «убойным». Э-э-э… Знаете, мне кажется, вы можете превратно истолковать мои слова. Все потому, что Тома Крамера он мог убить, доконать. Да, я знаю, это звучит ужасно, но ведь наши ребята так молоды. Как бы там ни было, когда позвонили на этот раз, я пробормотал что-то вроде «Ну да, правильно. На этот раз, вероятно, какой-нибудь синий “Форд”». Но Копер клялся, что это именно «Сивик». В салоне никого не было, автомобиль стоял недалеко от школы. И опять весной. Я даже подумал, что парень вернулся, чтобы еще раз пережить волнительный момент или же просто совершая какой-то ритуал. Можете себе представить? Сейчас была бы история… Я подъехал туда на неприметной машине. Со мной был напарник. Мы просто припарковались между двумя другими автомобилями, чуть поодаль от «Сивика». И просидели так два часа двадцать одну минуту. Потом увидели того парня. Он шел по улице. Я взглянул на него и понял: надо брать.

Глава одиннадцатая

Водителем оказался молодой мужчина по имени Круз Демарко. В Фейрвью его арестовали за торговлю марихуаной. Потом в качестве отягчающего обстоятельства предъявили обвинение в продаже наркотиков на расстоянии менее полутора тысяч футов от школы. Но это, конечно же, было только начало.

Могу поделиться с вами двумя наблюдениями. Во-первых, хотя сам факт того, что появление скромного седана на окраинной улочке Фейрвью вызвало столько подозрений, может показаться абсурдом, на самом деле все вполне логично и оправданно. Дело в профиле преступника. От него никуда не денешься. Я не имею ничего против решения общества ограничить его использование. От подобной практики страдают невинные люди, что абсолютно недопустимо. В то же время этот аргумент никак не влияет на статистику. К примеру, вероятность того, что искомый «Сивик» с нью-йоркскими номерами принадлежал местному жителю, в сложившихся обстоятельствах была минимальной, не более одного процента. Это голый факт, а не мнение. Опросив присутствовавших на вечеринке ребят, Парсонс первым делом проверил все «Сивики», которые только были в Фейрвью. Шансы на то, что он принадлежал приходящей домработнице, садовнику, няне, сиделке, чьему-нибудь родственнику и так далее, оценивались существенно выше. Но не забывайте, что в полицию с подобным заявлением так никто и не пришел. С учетом времени суток и места, где была припаркована машина, бо́льшую часть диаграммы нашего воображаемого профиля должны составлять чужаки. А зачем чужаку вечером ставить машину недалеко от дома, где школьники устроили вечеринку?

Вторым пунктом я хочу отметить то, как страстно все в этом городе жаждали верить, что Дженни изнасиловал не местный житель, и как цеплялись за этот «Сивик», будто за спасательный плот, видя в нем последнюю надежду. И в первую очередь Парсонс. В моих глазах его рвение найти эту машину выглядело поистине ужасно.

Когда мы пошли к машине, сердце в моей груди учащенно забилось. Боже мой, как же я был рад, что он продал дозу. Я вполне созрел для того, чтобы задержать его даже незаконным путем. О том, чтобы отпустить этого парня, предварительно не допросив и не обыскав машину, не могло быть и речи. В голове вертелась мысль: «Вот черт! Он у нас в руках! Он у нас в руках!» Но до тех пор, пока между ним и покупателем не состоялась сделка, у нас для задержания не было никаких причин. Слава богу, рядом был напарник, который сдерживал мой пыл.

Утром того же дня десятиклассник по имени Джон Винсент в предвкушении приезда Демарко в Фейрвью опустошил кошелек матери. Ничего не подозревая. А потом на наших глазах нервно подошел к «Сивику» со стороны пассажирского сиденья.

Бедный парень. Сущий идиот. Старался вести себя незаметно, озирался по сторонам, но при этом усиленно делал вид, что просто гуляет. Вы знаете, как это бывает. Затем склонился к окошку автомобиля, и мы увидели, что он протянул деньги. Взамен высунулась рука с небольшим пакетиком. Точь-в-точь, как в дешевом сериале о полицейских. Мы подождали, давая парню уйти. Крикнули вслед: «Эй ты! А ну стой!» – но даже пальцем не пошевелили, чтобы его догнать. Напарник уже стоял у окошка машины. И поскольку Копер перекрыл выезд патрульным автомобилем, деваться парню было некуда.

Эта часть рассказа каким-то глупым образом меня веселит. Полицейский Копер – его фамилия произносится через протяжное «о», но почему-то все равно звучит как «коппер», что, как известно, означает мелкую медную монетку. И Круз Демарко. Несмотря на всю свою нелепость, это было настоящее имя, которым парня нарекла девятнадцатилетняя мать, наверняка посчитав его обалденным и классным. Впрочем, так могли звать персонажа какой-нибудь видеоигры или его потенциального отца. У Круза была собственная душещипательная история. Мать-одиночка. Бедность. Дерьмовое детство в Буффало. Когда я о нем услышал, в голову пришла только одна мысль – что в Сомерсе его сожрали бы живьем.

У меня такое чувство, будто я катаюсь на «американских горках». Я презираю этот аттракцион и поэтому лучше приторможу. До последнего времени мне приходилось довольствоваться ролью стороннего наблюдателя, не выказывая насчет происходящего ни мнений, ни суждений. Ситуация стала набирать обороты ранней весной. Моя работа с семьей Крамеров и лечение Дженни как пациентки, Шон Логан, а потом и арест Круза Демарко. Катастрофа была неминуема, хотя я ее в упор не видел. Ровным счетом ничего не замечал, несмотря на свои способности к логическим выводам.

В синем «Сивике» полиция нашла почти три фунта марихуаны.

Чтобы арестовать Круза, этого оказалось более чем достаточно.

Мы привезли его в участок. Машину загнали в гараж и позвонили экспертам из Крэнстона. Здесь я инициативу проявлять не собирался. Представляете? А если бы они нашли грязь, идентичную почве на Джанипер-роуд? Или черную маску точно с такими же волокнами, которые были найдены у Дженни под ногтями? Я чувствовал себя ребенком в рождественское утро.

Демарко был созданием неприятным. Двадцать девять лет. Всего пять футов четыре дюйма ростом. Вес менее пятидесяти пяти килограммов. Если вы женщина, то знаете, на что это похоже. Костлявый, бледная плоть висела на его конечностях, как у древней старухи. Волосы длинные сзади, но подстриженные по бокам. К тому же блестящие от обильно нанесенного геля. Движения дерганые, причем это ощущалось во всем: и в походке, и в разговоре, даже в глазах. От него исходил запах дешевого мыла. Лично я с этим типом не встречался, но его во всех подробностях мне описал детектив Парсонс. Судя по фотографиям в газетах и сведениям, почерпнутым из интернета, он был не так уж отвратителен, как его рисовали. Но это в порядке вещей. Мы вечно стремимся кого-то ненавидеть, перекладывать на плечи других собственную вину, порицать и наказывать их. Поэтому каждый из нас склонен видеть окружающих в наихудшем свете и приписывать им самые скверные черты. Хотя я не исключаю, что в Крузе Демарко они действительно присутствовали. В том, что он преступник, не было никаких сомнений. Но торговля наркотиками и изнасилование суть два совершенно разных злодеяния.