Пустота – это радость, или Буддийская философия с прищуром третьего глаза

Вопрос в том, видят ли поляк и немец, две родственные души, одно и то же, глядя на шоколад? Определенно нет. И кто же из них прав? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно иметь доступ к шоколаду самому в себе, к шоколаду такому, каков он есть, а не к абстрактным национальным тенденциям ума, которые проецируются на него в соответствующих странах. Только как это сделать? Ни в одной стране мы не наблюдаем шоколад во всей наготе бытия (извините за польскую тенденцию), потому что на него всегда смотрят через национальные очки. Куда бы поехать с целью беспристрастного осмотра шоколада? Откуда его будет видно по-настоящему? С Луны? Наверное, нет: во-первых, слишком далеко, чтобы рассмотреть происходящее на Земле (Армстронг об этом и словом не обмолвился), во-вторых, даже оттуда шоколад виделся бы в некоторой конкретной лунной перспективе, а не сам в себе. И тут появляется беспокоящий всех сластен вопрос, а есть ли у нас вообще доступ к шоколаду самому в себе или все-таки только к определенному национальному конструкту? Это беспокойство можно попробовать отвергнуть как необоснованную реакцию на совершенно надуманную проблему, которой вообще-то нет, потому что все видят один и тот же шоколад, только немного по-разному. Стоп, стоп, стоп! Откуда нам знать, что все видят тот же самый шоколад, раз воспринимают его по-разному, то есть имеют разный образ шоколада? Если нам дан не оригинал шоколада, а лишь немецкий или польский образ чего-то, что называется одинаково, но существует в двух трактовках, откуда нам знать, что они представляют одно и то же? Мы ведь не можем эти национальные картинки сравнить с прашоколадом и убедиться, что оба воззрения правильные. Если нет прашоколада, нет и шоколада, о чем все знают и без буддийской философии из текстов Платона. К сожалению, вместо шоколада у нас есть только национальные шоколадоподобные конструкты.

Если бы удалось показать, что оба толкования взаимно соответствуют друг другу, словно два хороших перевода — немецкий и польский — одной французской книги, тогда конец проблеме — из двух переводов можно было бы воссоздать французский оригинал. Однако в случае шоколада это не так просто. Нужно доказать, например, что немецкое «praktisch» означает то же самое, что польское «вкусный». Тогда готова аргументация: практичный обед — это просто-напросто вкусный обед, потому что его легко съесть, а значит, оба слова означают де-факто одно и то же — легкую поглощаемость пищи, а немецкое «gut» признать за определение так называемого эстетического восприятия, то есть хороший, поскольку подводит к делам сладострастным, но вы и сами, наверное, чувствуете, это натянутая интерпретация (не говоря уже о том, как трудно решить, хорош ли шоколад, и поэтому приводит к делам сладострастным, или наоборот, приводит к делам сладострастным, и именно поэтому он хорош). И как, в дополнение ко всему, объяснить поляку, что квадратность является наиболее волнительным, первичным свойством шоколада?

Значит, каждый народ конструирует свой собственный шоколад. Если же существование шоколада устанавливается через существенные свойства, то продукт, сутью которого являются квадратность, практичность и хорошесть, есть совершенно иная вещь, нежели объект, суть которого состоит из вкусности и склонности-к-делам-сладострастным. Следовательно, шоколад пуст — лишен своей собственной природы, вместо которой в него вмонтирована природа, сконструированная определенной нацией, и эта природа впрыснута в шоколад с помощью воззрений граждан данной страны, выбирающих принципиальные свойства и собирающих их вместе в воспринимаемый предмет. Что ни край, то шоколадка. Все-таки шоколад не является объектом, полностью независимым от нас, он сотворен в умах жителей конкретной страны и, следовательно, кондитерский магазин воспринимается или как секс-шоп, или как склад строительных материалов.

Более того, не только коллективный ум конкретного народа конструирует восприятие в своем воззрении на предметы и явления. Индивидуальный ум создает такие конструкции в каждое мгновение каждого единичного восприятия. Например, мы едим нечто округлиш, практиш и нихтгут, то есть яблоко[19] (слишком большое количество шоколада не полезно, а я не хочу, чтобы читатель пополнел, читая книгу). Давайте присмотримся, чем занимается ум при употреблении яблока. А его употребление — переживание тотальное; в нем принимают участие все чувства, информирующие нас о сладком вкусе яблока, о его цвете и форме, о фруктовом запахе, гладкости его кожуры и похрустывании при надкусе. Эти пять чувств передают полную информацию о яблоке. Но исчерпывающая ли это информация и на самом ли деле касается яблока? Читатели уже сориентировались в моих изысканиях и знают, что если я невинно спрашиваю: «А на самом ли деле так?», то ответ будет: «Несомненно, нет». А потому я не собираюсь больше скрывать, что информация, идущая от наших органов чувств, не относится к яблоку.

Представьте, что каждое из чувств — это дверь в комнату, где сидит сознание (можно его вообразить маленьким зеленым гномиком[20]), которое принимает исходящую от чувств информацию. Тогда с точки зрения сознания поедание яблока выглядело бы как поочередное открывание дверей, откуда в виде писем влетала бы информация от чувств. Через дверь вкуса — письмо с содержанием «сладкое», через дверь зрения — сообщение «круглое и красное» и т. д. Зеленый гномик подбирает и прочитывает письма с информацией, относящейся к яблоку. Но в какую дверь влетает письмо с надписью «яблоко»? Откуда зеленому гномику знать, что письма идут от одного отправителя, которым должен быть обладатель всех этих свойств? В комнату ведет только пять дверей, и нет даже малюсенького дополнительного окошечка, в которое можно бы было подбросить информацию об отправителе или открыто взглянуть на него. Если письма не подписаны, а они не подписаны, потому что чувства передают информацию исключительно об определенном качестве или свойстве, воспринять которые они способны, то откуда известно, чему эти свойства принадлежат? Вкус передает информацию «сладкое» и все, а не «сладкое и предмет с таким свойством». Зрение различает форму и цвет — глаз «знает», что перед ним круглое и красное, но ничего не «знает» об обладателе этих свойств. А ведь само яблоко здесь необычайно важно, потому что именно оно имеет все эти свойства; сначала должно быть яблоко, которое потом уже сладкое, круглое и тому подобное. Но разве есть чувство, воспринимающее само яблоко, сам предмет, свойства которого воспринимаются другими чувствами? Как глаз не может ощущать вкус, а ухо — обонять, так и каждое из чувств не может передавать информацию о субъекте транслируемых свойств.

Если в комнате нашего сознания непременно находится информация «яблоко», и она не попала сюда ни через одну из дверей, то ответ на вопрос о происхождении такой сверхважной информации может быть только один, а именно: ее добавил зеленый гномик. Заваливающую его информацию он ловко упорядочивал при помощи одного термина, то есть «яблоко». Он собрал по листочку из каждой двери в целую коллекцию и назвал ее «яблоком», что привело в порядок обильную корреспонденцию. Таким образом, яблоко оказывается конструкцией сознания, ведь зеленый гномик — маленький любитель помастерить, постоянно проводящий время за конструктором «Сделай сам», содержащим материал, получаемый от чувств. Разве что наш гномик после долгих лет тяжкой работы (и не только в этой жизни, как утверждает буддийская философия) забыл, что яблоко — лишь его собственное добавление, не имеющее снаружи никакого соответствия. Следовательно, яблоко — и это может оказаться неожиданностью — не является причиной наших чувственных восприятий, как наверняка мы считали до сих пор, а совсем наоборот, яблоко — их следствие, потому что обильная информация, приходящая от чувств к сознанию, собирается в единое целое и снабжается термином «яблоко». Именно тогда у нас появляется осознание предмета, но это уже конструкция ума, а не что-то полностью внешнее и независимое от ума.

«Это неправда! — воскликните вы. — Ведь яблоко должно быть вне нашего сознания, чтобы сознание могло его осознать». Позволю себе не согласиться, потому что если яблоко находится снаружи и осознается нами при посредничестве чувств, то я вынужден повторить свой вопрос: каким же из чувств до нас доходит информация «яблоко»?

«Хорошо, — скажете вы, — но я же не являюсь этим яблоком, а вижу его вне меня».

Это так, вы видите яблоко вовне, но не потому, что оно находится снаружи, а потому, что сознание сконструировало яблоко как внешний предмет. Яблоко — представление о внешнем предмете, но внутри нашего сознания — зеленый гномик просматривает упорядоченные им письма. Часть нашего восприятия сконструирована как внутренняя, а часть — как внешняя, и переживается соответственно, но это всегда переживание сознания или переживание в сознании. Поэтому если мы видим яблоко вне нас, то видим собственный ум, или следствие его точнейшей, неутомимой работы.

А как же с чувствами? Разве они не являются лучшим доказательством существования внешнего мира, ведь они служат для приема исходящих от него сигналов? А вот и нет, если только хорошенько присмотреться к ситуации и сделать это со стороны воспринимающего сознания, то есть глазами зеленого гномика. Вот он получает только письма, но не имеет непосредственного контакта с отправителем, о котором может делать выводы на основе полученной корреспонденции. Так и наше сознание не сталкивается с предметом, а имеет в своем распоряжении лишь нервный импульс от органов чувств, интерпретированный, например, как сладкий вкус. Ведь ощущение сладости — это интерпретация информации о возбуждении органа чувств, а не впрыскивание свойства фрукта в сознание. О том, что сладость не имманентное свойство яблока или меда, знали и жители Древней Греции, которые, подобно буддийским философам, заметили, что иногда больной человек, пробуя мед, чувствует горький вкус. Если бы мы воспринимали независимые от нас свойства независимого от нас предмета, а не собственные интерпретации, представления или конструкции (называйте, как хотите), то и больной, и здоровый должны были бы почувствовать одинаковый вкус.

Если смотреть со стороны воспринимающего сознания, тогда то, с чем оно контактирует, есть представления о предметах, интерпретированных как внешние объекты, и все. Сознание не сталкивается с самим внешним предметом. Независимо существующие предметы не впрыгивают в сознание (иначе восприятие слона было бы самоубийством). Однако сознание нуждается в представлениях о предмете, как зеленый гномик в комнате — в письме. Итак, в сознании имеются представления о предметах как о внешних объектах. Но из этого не следует, что они существуют вне сознания. Если вы не согласны, но признаете, что сознание располагает представлениями, являющимися копией внешних вещей и дающими нам возможность их познания, то скажите, откуда у вас такая уверенность? Подобная ситуация предполагала бы, что, во-первых, у нас есть представление, а во-вторых, некий непосредственный непредставленный контакт с отображаемым предметом, который мы можем сравнивать с его представлением с целью верификации правильности нашего познания. Но именно здесь круг замыкается — если у нас есть непредставленный контакт с предметом, то зачем нам представления о нем? А если контакт с предметом возможен только при помощи представлений, поскольку вещи не запрыгивают в сознание, то это фиаско — у нас есть только представления, и все.

Вещи «не существуют снаружи как отличные от познающего их сознания», утверждает Гьялва Кармапа III. Вещи — лишь представления в нашем уме. Если вы до сих пор не верите, отнимите у воспринимаемого предмета то, что в него вкладывает сознание. Давайте отнимем это неприметное, но значимое добавление «яблоко», вложенное зеленым гномиком, и интерпретацию органов чувств, — писем, касающихся свойств предмета. Что останется? Вы по-прежнему видите где-то снаружи некий предмет или его объективно существующую природу? Или все-таки нет? Может быть, там уже пусто? «Все явления — это твой ум. Восприятие внешних объектов — обманчивая концепция. Они пусты, словно сон — лишены природы».

Окончательным доводом существования какой-либо внешней вещи является ее восприятие, утверждает Дхармакирти, или, обобщеннее, познание этой вещи. Это приводит к тому, что вещь нельзя отделить от ее познания, она навсегда познанный предмет, предмет для или в рамках познания. Это не позволяет говорить что-либо о реальности самой в себе и ее независимости от познания. Утверждать, что вещие такие, а не иные, независимо от того, познаем мы их или нет, означает, что мы познали их независимо от познания, а это, смею заверить, достаточно подозрительный способ познания вещей.

Хорошей иллюстрацией обсуждаемого в этой главе фундаментального тезиса буддийской философии будет история о двух господах, поспоривших о мухах. Первый из них утверждал, что мухи везде, а второй настаивал на том, что они только там, где есть люди. Чтобы разрешить этот тяжелый, или, точнее, мушиный вопрос, первый предложил отправиться в пустыню. Там они набрели на труп верблюда, поедаемого роем мух. Тогда первый господин триумфально вскричал: «Видишь?! Куда ни глянь, ни одного человека, а сколько мух!» Второй с усмешкой решительно заявил, что истина на его стороне: «Здесь ни больше ни меньше, две особи, никем не вычеркнутые из рода человеческого!» Хотя первый из них принадлежал скорее к гомо эректус, а второй — к гомо сапиенс.

Сперва кажется, что спор рассудила бы камера, оставленная возле павшего верблюда. Она запечатлела бы ситуацию, и вопрос выяснился бы в момент просмотра записи. Но в том-то и дело: в момент просмотра записи. До просмотра мы не знаем, играют ли мухи главную роль или нет. Когда же мы посмотрели фильм, содержание нашего познания — это содержание нашего познания, и оно не независимо от познания. Даже если мы посмотрели мушиный фильм под названием «Безжалостное растерзание верблюда», мы не можем утверждать, что знаем, как вещи ведут себя независимо от познания, ведь просмотр и был познанием, и от него снова никуда не убежать. Наше знание о том, как должен выглядеть мир, не было получено в отрыве от познания, и именно потому, что оно является знанием, то есть познанием. Если бы мы действительно могли знать, каков мир независимо от познания, то должны были знать содержание фильма, не посмотрев его. Но заплатили бы мы за билет в кинотеатр на фильм, который смотреть не будем? Оставленная в пустыне камера является способом познания этой ситуации; мы что-то знаем о мухах, это означает, что они находятся в поле нашего познания, без сомнения, расширенном благодаря оставленной камере, но всегда в поле познания, и от этого познания не удастся оторваться — это поле познания, а не поле непознания.

Невозможно узнать, какими являются вещи независимо от познания, и существуют ли они в этой независимости. Чтобы знать это, их нужно познать. Этот факт нельзя недооценивать. Также нет смысла говорить о вещах, якобы независимых от познания, ведь как их познать, не познавая? Даже если они существуют, то именно в их независимости от познания мы их познать не можем — они же от него независимы. Буддийский философ смотрит на тот же мир, что и остальные, но отличается пониманием статуса воспринимаемого. Он утверждает, что воспринимаемый мир и ум неразрывно сплетены, и потому мы никогда не узнаем, выглядел бы мир, который нами не воспринимается, таким, каким мы его видим сейчас. Утверждение, что мир остается таким же, даже когда мы его не воспринимаем, так же легко привести в доказательство, как и то, что мухи есть везде.

Частый упрек, возникающий из-за непонимания сути вопроса, звучит так: «Ведь мир не исчезает, когда я закрываю глаза, и не появляется, когда я их открываю». Конечно, нет, потому что и сам упрек предполагает непостижимую, как мы уже говорили, уверенность в том, что должно происходить с миром, когда он не воспринимается, — уверенность, что его нет, когда его не воспринимают. Как мы узнаем, что его нет, если в данный момент нет восприятия? Другой вариант упрека звучит так: «Ведь стул, на котором я сижу сегодня в этом зале, это тот же самый стул, на котором я сидел неделю назад. Он ведь не исчез, пока я отсутствовал, чтобы появиться в ту минуту, когда через неделю я открываю дверь в зал. Впрочем, я могу выйти из зала и послать друга, чтобы он на него посмотрел и подтвердил, что стул существует, несмотря на то, что я его не воспринимаю». Во-первых, друг подтвердит лишь то, что стул существует только как воспринимаемый им, а значит, снова о нем нельзя сказать ничего независимого от восприятия. Во-вторых, факт, что я могу судить о стуле, который хранился неделю без меня, означает, что стул познается, и его существование я доказываю в рамках моего познания, необязательно чувственного. Недоразумение лишь в том, что восприятие мы понимали как осмотр глазами, а это значительно сужает познание. Философия вовсе не собирается никого убеждать, будто мир исчезает, когда мы его не познаем, это утверждение равно необоснованно, как и приговор о том, каково бытие само в себе. В обоих случаях мы заходим слишком далеко, авторитарно высказываясь о происходящем вне зависимости от познания. Следовательно, утверждение, что мир — это только ум, в конечном итоге достаточно скромный и безопасный тезис. Мы можем говорить лишь о том, что познаем, а не о том, что делается абстрагированно от познания. Мы никогда не узнаем, как выглядит мир, которого никто никогда не познал, что, наверное, не является необычайным и революционным тезисом. Либо иначе — мир, который мы познаем, является познаваемым нами миром, и ничем больше. В частности, он не является миром самим в себе, независимым от познания. Кто в таком случае предлагает более странные тезисы: буддийская философия, говорящая, что от познаваемого мира неотделим познающий его ум, или ее оппоненты, утверждающие, что познают вещи такими, каковы они сами в себе, абстрагируясь от факта, что они познаются? Вещи есть, но они познаются нами; именно мы познаем, что они есть: собственно то, что они существуют и познаются.

Следовательно, мир есть конструкция ума. Она сооружается не только посредством проецируемых вовне концепций и самого механизма восприятия, но и через эмоции. Обычно мы определяем эмоции как нечто важное, потому что, едва появившись в уме, они диктуют нам, что делать; с другой стороны, мы недооцениваем их влияние на окружающую реальность, считая их проявлением нашего внутреннего мира, с которым внешний мир якобы не связан. Но принятые нами всерьез, эмоции быстро становятся внешней реальностью. Это легко заметить на таком примере.

Представим себе, что у меня есть девушка (кто не любит помечтать?) и я немного, совсем чуть-чуть, в границах разумного, ревнив. Не то чтобы я ее не уважал, вовсе нет! Просто иногда хочется быть уверенным, что все в порядке, — так, для полного спокойствия. Ой! Как раз это я хотел сказать о своем друге. Ведь это у друга есть девушка, которую он немного, в границах разумного, ревнует. Не то чтобы он ее не уважал, вовсе нет! Просто иногда ему хочется быть уверенным, что все в порядке, — так, для полного спокойствия. К тому же, как известно, — не ревнует, значит, не любит. Поэтому я проверяю, ну то есть друг проверяет, во сколько моя, или точнее его, девушка заканчивает работу — предположим, в три часа дня. Пройти от работы до остановки занимает пять минут. В четверть четвертого приезжает трамвай, на котором до дома еще пятнадцать минут. Значит, в половину четвертого она должна быть дома. Сейчас уже пять, а ее все еще нет. Значит, у нее есть причина, более важная, чем я, точнее, чем мой друг. Легко догадаться, что это за причина. Она красивая и умная… кажется, женщины предпочитают другую последовательность, ну тогда умная и красивая, а в офисе у нее работают не только женщины. А, пришла наконец! Я даю ей шанс честно признаться и с невинным видом спрашиваю: «Где была, любимая?» «День сегодня такой замечательный, прошлась пешком», — отвечает она, а я совершенно сокрушен. Могла бы постараться придумать что-нибудь более убедительное. Она же выбрала самую примитивную отговорку. Так любой скажет! Сообщаю ей, эх! друг сообщает, что обо всем догадался, и выдает правдивую версию событий, а также описание подозреваемого. Она возражает, но только ухудшает дело, добавляя к подлому обману очередную отчаянную ложь.

На следующий день в поисках доказательств ее гнусного обмана, я жду в кустах с биноклем, возле трамвайной остановки, от которой она едет с работы домой. К несчастью, бдительный взгляд девушки разоблачает мое присутствие, когда неожиданный порыв ветра внезапно срывает листву, открывая меня, сидящего в засаде. И хотя я как ни в чем не бывало объясняю, что открыл в себе страсть к орнитологии и изучаю популяцию Upupa epops[21], которые как раз гнездятся и кормятся вблизи трамвайных остановок, девушка не верит, и вечер проходит в молчании. Таких вечеров будет много, потому что какова любовь, такова и ревность, а любовь моя велика.

Однажды, выходя с работы, моя девушка принимает предложение от знакомого попить кофе. Ей не хочется возвращаться домой так быстро, ведь там ее ожидает очередной скандал. Вполне можно позволить себе разок сходить в кафе, думает она. И через полчаса беседы отмечает: напротив сидит приятный мужчина, который не напрягается, оказывает внимание, шутит. Возникает яркий контраст между обезьяночеловеком, ждущим дома, и коллегой с работы. Ничего странного, что мысль о возвращении домой становится все более абстрактной и вся история может закончиться сменой адреса моей девушки, или уже экс-девушки. Что же в такой ситуации скажу я? Не скажу, а победно крикну вместе с другом: «Я так и знал! Уже два месяца назад все знал! Я это предчувствовал с той минуты, как ты ко мне переехала!»

Вот так моя эмоция и сопутствующая ей концепция материализовались во внешнем мире. Проблема, однако, не в том, что я не знаю об этом и не отдаю отчета, что у меня на уме. Я абсолютно убежден, что прав: мое недоверие, возникшее сначала, подтвердилось — предчувствия меня не обманули. Стоит больше доверять интуиции, хотя она и женского рода, а этому полу доверять нельзя.

В очередной ситуации «мужчина плюс женщина» я буду склонен еще больше контролировать случайности, что еще быстрее приведет к очередному расставанию, а это еще крепче утвердит меня в убеждении, что все они такие и нужно быть еще более осторожным и так далее, и так далее. Наши проекции становятся реальностью, которая, не зная, что порождена нами, пытается подтверждать наши идеи о ней. А когда идеи будто бы подтверждаются, они еще сильнее проецируются на мир; он снова превращается в их материализацию, и так круг замыкается и вертится все быстрее. Круг на санскрите — сансара. Сансара — это не место, в которое — как иногда думают — попадают непросветленные существа, она — ум этих существ, непросветленное переживание мира, без знания о том, что он — только наш ум. Эта истина — как любая истина — ограничивает, когда не познана, а когда ее распознают, становится свободой и радостью. Не верите? Тогда почитайте следующую главу.

5. Взгляд — это царь, или Потребительская пустота

Мир — это космическая шутка пространства…

Лама Оле Нидал

Представим себе утро середины недели. Так получилось, что мы опоздали на работу. Первая информация, которую мы получаем, переступив порог офиса, — что шеф нас ждет у себя в кабинете. И вот через минуту мы стоим на ковре (естественно, красного цвета, чтобы сильнее напоминало место казни). У нас есть несколько отличных оправданий:

1. Нам платят так мало, что само появление на рабочем месте в очередной раз за неделю — это настоящее чудо;

2. Работа такая скучная, что наше молчание про компенсацию за моральный ущерб — это проявление нашей доброй воли;

3. Погода такая скверная, что мы рискуем здоровьем, когда приходим на работу ради того, чтобы выполнить обязательства по трудовому договору;

4. С нами в постели была такая замечательная подруга, что одно лишь то, что мы выбрались из кровати, следует признать необычайной самоотверженностью и жертвой, возложенной на алтарь работы.

Почти каждый склонит голову перед железной логикой этих аргументов. Но есть в мире один человек, который не в состоянии их постичь, и по роковой случайности этот человек — наш шеф. Мы трезво оцениваем ситуацию, которая не видится радужной, и в нас просыпается свойственный всем существам инстинкт выживания. По дороге в кабинет шефа мы одалживаем у коллеги-мотоциклиста каску, и, прикрываясь толстым скоросшивателем, переступаем через порог. Конечно, оборонительная поза одновременно является и признанием вины, и подтверждением мнения, которого придерживается о нас начальник. Обе стороны это мнение прекрасно знают, но шеф все же высказывает его. Заботясь о доступности, он говорит довольно громко (он видит, что каска закрывает нам уши) и для пущей уверенности подкрепляет речь языком жестов, подчеркивая важные моменты потрясанием кулака. Через минуту мы расстаемся без дружеских чувств — они невозможны между тряпкой и садистом. Результат: два человека в негативном состоянии ума, которых тем не менее соединяет слабая (в первую очередь из-за отсутствия духовной близости) связь, в этот самый момент делают и думают одно и то же: оба сидят за столами с мыслью: «Что за кретин!» С буддийской точки зрения негативный итог всей ситуации обусловлен не тем, что она плохая, а тем, что ее неправильно воспринимали. Неправильное переживание рождается из восприятия ситуации как совершенно реальной, и в соответствии с ее оценкой она признается плохой.

«А как же ее переживать?» — спросите вы. Вот именно! Можно видеть ситуации, как описано выше, то есть обычным образом, а можно — по-буддийски, если мне будет позволено воспользоваться таким противопоставлением. Как же воспринимать ее вторым способом? Если наш привычный, реалистичный подход к миру хоть немного уравновешен ключевой информацией идеалистичной буддийской философии о том, что мир напоминает сон, то есть вероятность, что в уме рядом с раздражением появится немного пространства и расслабленности, и мы зайдем в кабинет шефа без каски и с открытым невинным выражением лица. Сны нереальны; даже кошмары не могут причинить вреда — если только мы не примем их всерьез, забыв, что это сон. Но раз они не так реальны, как обычно кажется, а пусты, то их можно менять. Остается только воспользоваться вторым планом свободы, которую предлагает нам пустота данной формы — трудной и неприятной ситуации.

Прежде чем шеф откроет рот (хотелось сказать: пасть), чтобы развернуть свое видение, мы можем — как ни в чем не бывало — рассказать ему лучший анекдот из тех, что приходят в голову. Конечно, для шефа это станет неожиданностью; он, во-первых, удивится, а во-вторых, может быть, и не сумеет скрыть улыбку. Правда, через минуту он вспомнит, что «мы здесь собрались не для того, чтобы шутки шутить», но как раз этой минутой его колебаний мы и воспользуемся, не теряя инициативы:

«Я вчера видел в городе вашу уважаемую супругу. Какая красивая женщина! Как вы завоевали сердце такой дамы? Вы просто удивительный человек, шеф!» — так до начальника доходят две важные новости. Во-первых, он узнает от нас, что его жена красавица, а он давно забыл об этом. Во-вторых, что он сам удивительный; вообще-то он подозревал это уже давно, и вот наконец это заметил кто-то еще. Через минуту раздумий о себе и жене, он, конечно, вспомнит о цели нашей встречи, но у нас опять был краткий момент его колебаний, которым мы снова можем воспользоваться:

«Вчера приходил клиент, благодарный за то, что я уладил его дело, он подарил мне коробку конфет; может, вы ее возьмете… для супруги?»

Безусловно, первый ответ будет «нет», хотя сердце шефа скажет «да». Стоит дать ему второй шанс подумать и стать обладателем коробки конфет (в конце концов, ни один настоящий мужчина не устоит перед шоколадом, а жертвователю и не нужно знать, что жена сейчас худеет).

Теперь можно оставить начальника один на один с его умом, в котором появилась пара хороших впечатлений, а это последнее, на что можно надеяться на работе, где человек вкалывает на износ, а спасибо не слышит даже от хромой собаки. Позитивные впечатления минутку борются с первоначальным отношением к нам, но лишь минутку, и шеф, держась за голову, говорит: «Ладно, Ковальски, ступайте уже… Ах, да! И не опаздывайте больше!»[22].

Так мы выходим из ситуации, выкрутившись с помощью конфет. Мы поставили буфер перед разгневанным боссом, да еще к его удовольствию. Ведь, глядя на шоколад, он может подумать, что этот Ковальски, конечно, опоздал, но вообще он неплохой парень и анекдоты смешные рассказывает. Хотя я никогда не слышал о Сутре алмазного буфера, тем не менее уверен — описанный метод насквозь буддийский, поскольку ведет к противоположному результату: в итоге остаются два человека в позитивном состоянии ума. И только это имеет значение — позитивное состояние ума, которое мы можем подарить другим и себе. Кто-то скажет: вся ситуация разыграна не fair[23], это разводка для бедняги шефа, спасение собственной шкуры любой ценой, уход от ответственности и нарушение трудового законодательства. Но ведь речь идет вовсе не об этом! Скажите сами, что лучше — растянувшееся на несколько рабочих часов сердцебиение взбесившегося шефа и наше отождествление с тряпкой во имя трудового договора или все-таки смех, в который нам удалось преобразовать все отрицательные эмоции, в буддизме называемые ядами ума. Тут никто никого не обманывал. Анекдот на самом деле был хорош, жена шефа действительно красавица, да и сам он не злодей, просто у него куча дел, а шоколад квадратный и в высшей степени практичный. Если мы стремились избежать больших негативных эмоций, заменив их на смех, если эти 20 минут прогула мы сегодня же отработаем, чуть задержавшись, то найти проблему в этой истории может только мелочный человек, совершенно лишенный чувства юмора, а таких ведь не существует. Обе стороны и до беседы знали, что опоздание — не повод для восхвалений, и обе хотели ситуацию улучшить, так что развернувшаяся вокруг этого психологическая драма не имела смысла, вместо нее хватило бы простого общения и обычного извинения. Тем не менее мы позволяем себе эмоциональные взрывы, якобы оправданные внутренними обстоятельствами. Это просто плохой стиль, который в перспективе лишь вырабатывает привычку слишком эмоциональной реакции во всех менее значимых ситуациях и вообще подталкивает к согласию с кем-то (не помню фамилию), сказавшим, что лучшее лекарство от перхоти — гильотина.

Но мы собрались не для того, чтобы шутки шутить, пора бы получить хоть крупицу философии. О чем все это свидетельствует? О том, что, во-первых, пустота — штука потребительская и, во-вторых, взгляд — это царь.

Пункт 1. Допустим, что ситуация не пуста, а значит, реальна — то есть имеет собственную, независимую от нас внутреннюю детерминированность. Будучи стопроцентно реальной, она должна быть или хорошей, или плохой, потому что нейтральной она не кажется. Если же она была плохой в начале, а в конце оказалась хорошей, то, может, она все-таки не является внутренне, независимо от нас детерминированной, раз проявила такую пластичность. Ситуация скорее напоминала сон, в который мы можем вмешиваться и который как раз по причине природы сна был пластичным и не оказывал сопротивления. Измеримые последствия нашей работы, вложенной в трансформацию ситуации, указывают, что это мы решали, какой ей быть. Это ли не лучшее свидетельство ее пустотности? Она напоминает сон — таким примером часто объясняется буддийское понимание пустой реальности. Реальность пуста, согласно определению пустоты, лишена постоянной сущности, имманентно детерминирующей ее форму, а следовательно, недоопределена на своем базовом уровне, как сон, в котором каждый элемент может с легкостью подвергнуться метаморфозе и превратиться в нечто совершенно иное и неожиданное. Пустота, соответственно, это недоопределенность, которой можно сознательно пользоваться, и тогда она становится потребительской — мы способны сами придавать ей заданную форму (естественно, пустую, и это неизбежно). Зачастую обросшая непониманием и демонизированная пустота является ничем иным, как динамикой реальности, которая никогда не застынет в конечной форме. Поэтому пустота всегда приглашает воспользоваться ее потенциалом, предлагая свободу, стоит лишь протянуть руку.

Это оптимистичный сценарий, скажут некоторые. Все могло пойти совершенно иначе: анекдота шеф не понял и решил, что мы над ним издеваемся; супруга вчера выгнала его из дома, предварительно очистив его счет в банке; предложенный нами шоколад ему категорически противопоказан из-за тяжелой формы сахарного диабета, причем мы — единственный человек в компании, не знающий об этом. Результат: директор взбешен втройне, ситуация на порядок хуже, чем в начале.

Но это только подтверждает буддийскую философию! Если удалось многократно ухудшить ситуацию, то она сама в себе не была такой уж плохой, как казалось на первый взгляд. Именно потому, что она была пуста, ее можно было ухудшить до такой степени, а в принципе — до любой степени. Если бы она была независима от нас и плоха сама в себе, первоначальное раздражение шефа должно было оставаться константой на протяжении всего времени, несмотря на наши беспомощные попытки ее изменить. Следовательно, ухудшение ситуации тоже было использованием пустоты, хотя и не особенно удачным из-за отсутствия профессионализма. А как можно использовать пустоту профессионально на благо ее участников? Об этом говорится в следующем пункте:

Пункт 2. Взгляд — это царь. Если ситуация пуста, а значит, внутренне не детерминирована, это означает: мы сами придаем ей форму, хотим того или нет, знаем об этом или нет. Получаемый результат зависит от взгляда, с которым мы вступаем в ситуацию. Собственно, так и произошло в наших случаях. Решив сначала, что ситуация плохая, мы ведем себя в соответствии с этой оценкой и не замечаем, что наше поведение формирует исход согласно принятому взгляду. В очередной раз оказывается, что пустой мир — это наш ум. Его пустота и факт, что мир создается умом, — две стороны одной медали. Именно потому, что в нем нет независимой, постоянной сущности, мир пуст; и ум может его формировать. Либо наоборот: именно потому, что мир всего лишь создан в уме, в нем нет независимой от ума сущности, а значит, он пуст.

Ситуация, будучи пустой, не может сама решить, какой ей быть в конечном итоге. Только мы решаем это, ведь ее нет самой в себе, есть только происходящее для ума и умом переживаемое. Если мы поменяем способ переживания, от которого ситуацию нельзя оторвать, она сама подвергнется изменениям. По этой причине наши оценки в конце концов становятся реальностью — по ним мы пытаемся переживать события. Раз их не удается отделить от акта их переживания, то у них нет выхода; рано или поздно происходящее должно приспособиться к нашему способу его восприятия. Такой механизм срабатывает всегда, знаем мы об этом или нет. О нем нужно помнить, ведь мы пользуемся им постоянно.

Если принять мир как подобие сна и идею, что все в конечном итоге возможно изменить, мы будем поступать соответственно: менять и развлекаться, как хотим. Если же решим, что реальность как нельзя более реальна, важна и тяжела, естественно, так и окажется, но не потому, что она такая сама в себе, а потому, что, будучи пустой, она покорно приспосабливается к нашему заранее принятому взгляду. Может быть, вы скажете, что я преувеличиваю, ведь каждый видит и знает, что мир вокруг нас реален. Вот-вот! Именно так вы решили, так и видите. Но оправдывает ли себя подобное воззрение? Нужно ли так судорожно за него цепляться? И что мы теряем, отпуская чересчур серьезный подход к реальности? Ведь все продолжает происходить и нами воспринимается, хотя теперь, после существенного уменьшения нагрузки, появляется дополнительное место для ощущения немалой свободы.

В конечном итоге распознание пустотности явлений — это дар свободы. Чем лучше мы понимаем, что все, окружающее нас, — это только результирующая сила условий, сошедшихся вместе, тем легче будет заметить, что достаточно изменить хотя бы одно из них, чтобы вся ситуация выглядела совершенно иначе (например, перед тем как войти в кабинет шефа, вместо гримасы мученика изобразить на лице радость). Преобразование событий следует из того, что все они — лишь временно собравшиеся вместе условия, не имеющие никакой постоянной, детерминирующей сущности. Если мы хотим воспринимать ситуацию как плохую, то в ней нет ничего, что обязательно сделает подобное переживание невозможным. В ней нет также ничего, что сделает невозможным противоположный вариант. Наш взгляд — царь, это он решает, как нам воспринимать происходящее, то есть как его сформировать и каким оно в конце концов окажется. Ситуация пуста, ergo[24], в конечном итоге не может нас ограничить, разве что мы сами на это согласимся.

Остается вопрос, сумеем ли мы воспользоваться свободой. Недостаточно знать в теории, что ситуация, в которой мы оказались, пуста. Кроме этого знания необходима некоторая расслабленность в уме. Она, к примеру, поможет рассказать шефу анекдот, несмотря на то, что мы сами нервничаем. В повседневной жизни эмоции берут верх, иногда мы забываем и обычную savoir-vivre[25], не говоря уже о буддийской философии. Без дистанции к появляющимся в уме эмоциям и оценкам мы не можем воспользоваться свободой, дарованной нам в очередной ситуации, а переживаем ее под диктовку мешающих чувств, которые в непросветленном уме берут верх над основополагающей свободой. Каждая следующая эмоция или концепция пытается произвести переворот в уме и захватить власть, которую через минуту, утратив силу, будет вынуждена отдать очередной, более сильной конкурентке. Абсолютная власть никогда не длится очень долго; как правило, на престол стремится взойти очередной абсолютизм. Согласно буддийским наукам эта борьба происходит у нас в уме с безначальных времен, но эта модель ни разу себя не оправдала. Значительно лучше просветленная монархия буддийского взгляда. Этот взгляд говорит: все совершенно просто потому, что может происходить. Поскольку все происходящее пусто, а значит, свободно и недоопределено, как игра возможностей, которые мы можем использовать для принесения пользы всем существам, мы забавляемся тем больше, чем лучше осознаем неограниченность потенциала, таящегося в каждой ситуации (обязательно пустой, а следовательно, открытой). Монархию этого взгляда способна установить буддийская медитация, которая вовсе не гасит, не устраняет эмоции и не притупляет способности к оценке, как полагают некоторые. Она создает дистанцию по отношению к эмоциям, позволяя по-прежнему их переживать, смотреть поверх них и озирать поле событий значительно трезвее. Такой осмотр приводит к осознанному выбору, который мотивирован не сильными эмоциями, а желанием повернуть ситуацию на пользу каждому из ее участников. Тогда выигрывают все.

6. Карма, или От нас зависит, чему происходить

Если не появится противоядие от кармы, то даже спустя бесконечную кальпу недозревший до сих пор результат проявится без всякого для себя вреда.

Гампопа

Потребительская пустота дает столько свободы, что напрашивается вопрос, не надинтерпретация ли это, ведь в буддийском учении много места уделяется карме, или закону, гласящему, что все, что нам встречается, есть результат наших прошлых поступков. На первый взгляд этот закон звучит как декларация несгибаемого детерминизма, и он действительно подвергался такой ложной интерпретации. Однако Будда утверждал, что каждое его поучение имеет вкус свободы, то есть его учение о карме должно быть учением окончательного освобождения. Так оно и есть, ведь за ним стоит уверенность в свободе в мире без бога-творца, существование которого буддизм не признает[26].

В случае кармы как закона причины и следствия, ситуация аналогична законам физики. Пока законы не познаны, они остаются ограничением — не мы пользуемся ими, а они управляют нами. Например, мы не можем подпрыгнуть выше, чем на метр, тренированные спортсмены — максимум на два, выше не позволяет гравитация. Однако если мы хорошо понимаем этот закон и другие законы физики, то можем построить ракету и полететь на Луну, допрыгнуть до которой трудновато. Невозможное становится возможным в момент приобретения знания, открывающего возможности, о каких ранее мы не подозревали. Согласно буддийским наставлениям, освобождающим является знание, а не вера[27]. Поэтому Будда желал, чтобы его поучения проверяли так же скрупулезно, как проверяют золото перед покупкой. Нет свободы без знания; хотя карма и связана с ограничениями, о ней рассказывается для того, чтобы мы могли понять ограничивающие обстоятельства и суметь от них освободиться.

Закон кармы гласит: каждое действие оставляет след в уме и становится причиной следующих переживаний, их характер точно соответствует причине. Закон, следовательно, означает ответственность, разумность и свободу. Ответственность — потому что нет никакой высшей инстанции, на которую можно свалить вину за нашу жизнь, ставшую последствием прошлых поступков. Разумность — потому что теперь есть понимание: от нас зависит, чему происходить сейчас, и мы отвечаем за то, что происходило в прошлом; так почему бы не отказаться от поступков, результатом которых стало бы страдание. Свобода — потому что возникает решимость быть ответственным и выбирать то, чему следует происходить. Впрочем, мы всегда решали сами, хотя и не осознавали этого, и сейчас нужно считаться с последствиями этой неосознанности.

Возьмем простой пример. Мы движемся на перекресток на зеленый свет, а сбоку на красный в нас въезжает какой-то… иди…, ой, извините, какой-то другой участник дорожного движения. Ситуация очевидна. Ответственность несет наш новый знакомый, который попытался поместить свой транспорт внутри нашего. Мы склонны сказать, что он несет стопроцентную ответственность, ведь это он проигнорировал красный свет, но мы знаем, не будь там нас, аварии бы не было. Так что девяносто пять процентов ответственности лежит на нем, а на нас — скромные пять. Однако при таком подходе вдруг оказывается, что введенные нами пять процентов разбухают до ста, потому что, не окажись мы в этой ситуации, авария вообще бы не произошла. Именно поэтому каждый из участников происшествия несет стопроцентную ответственность за случившееся. С этим, конечно, согласиться трудно, и традиционное оправдание будет таким: откуда нам знать, когда мы спокойно едем на зеленый свет, что сбоку на красный мчится дальтоник, пропустивший стаканчик. Вот именно! Мы не знали, а незнание приносит вред. Именно неведение является причиной проблем: зная все заранее, мы пропустили бы нарушителя или поехали бы другой стороной. По неведению мы попадаем в ситуации, приводящие к страданию, и охотно обвиняем других. Но другие оказались в таком же положении тоже по причине неведения, и из-за него же поступали во вред и себе, и другим. Вот и наш знакомый с перекрестка, тоже погруженный в невежество, думал, что ему удастся быстро проскочить, прежде чем кто-нибудь успеет тронуться на светофоре. Будь у него стопроцентная уверенность, что он припаркуется в нашу боковую дверь, на перекресток он не поехал бы. Так неведение встречается с неведением, и трудно ожидать, что подобная встреча принесет хорошие результаты. Не стоит винить кого-то кроме себя, потому что все знают: люди сегодня ездят как сумасшедшие, не стоит легкомысленно выезжать на перекресток только потому, что свет сменился на зеленый. Условия, складывающиеся в ситуацию, в которую мы попадаем, не известны нам до конца; нужны осторожность и предусмотрительность. Получается, понимание закона кармы означает обычный здравый смысл, которым руководствуется каждый дальновидный человек. Мы не выбегаем на пешеходный переход при горящем красном свете — здравый смысл подсказывает, что есть серьезные шансы для созревшей негативной кармы, которую мы должны пережить или не пережить вместе с водителем приближающегося грузовика.

Если мы страдаем, этому есть две причины: первая — содеянное нами в прошлом: своими поступками мы создали негативную связь с этим невнимательным водителем, и теперь последствия созревают в виде неприятной ситуации; вторая — наше неведение, из-за которого мы сейчас входим в эту ситуацию. В конечном итоге две причины можно сократить до одной, и это будет неведение. Как раз из-за него мы и в прошлом сделали что-то, не подозревая о далеко идущих и неприятных последствиях. Страдание — не что иное, как результат нашей собственной глупости. Это может оказаться горькой правдой для кого-то, кто любит в своих жизненных неудачах обвинять других, либо объяснять неприятности волей высшей инстанции. Буддизм утверждает, что за все в жизни отвечаем мы сами. Каждое наше переживание является результатом связей, созданных с другими существами в прошлом (в этой жизни или даже раньше) и зависит от кармических семян, которые мы засеяли своими действиями.

Можно придерживаться версии, что это всего лишь несчастный случай; на наше счастье, такой взгляд распространен в страховых компаниях, которые ничего не знают о законе кармы (или их неведение является нашей хорошей кармой?). Однако буддисты, представители большинства восточных систем, древние греки, а также ранние христиане, принимавшие в первых веках платоновское учение о душе, отстаивают точку зрения, что наша теперешняя жизнь — только очередное рождение из бесконечного их числа[28]. В таком контексте столкновение с другим участником движения было просто новой встречей, во время которой мы расплатились по старым забытым счетам, сохраненным в сознании, напоминающем жесткий диск с данными о наших действиях. Факт, что мы совершенно не помним этого человека, которого знали раньше, связан с возможностями нашей кратковременной памяти; в ней исчезают лица и имена людей, с которыми мы познакомились в этой жизни, всего лишь пару лет или пару десятков лет назад, и что уж говорить о безначальных временах. Помните ли вы, что вы делали, скажем, 5 лет назад в этот же самый день, в это же самое время? Забвение вызывает ощущение иррациональности определенных ситуаций, якобы несправедливо с нами случающихся. Вот, например, кто-то ожесточился на нас совершенно без повода. А может, мы просто не помним того матча с друзьями из соседнего двора 25 лет тому назад, когда мы чуть не сломали ногу защитнику из команды противника в неудержимой атаке на чужие ворота? Может, этот защитник сейчас и оказался тем не лучшим знакомым, у которого тоже слабая память, но с первой минуты, как он нас увидел, что-то шептало ему, что друзьями нам не стать. А может, этот матч состоялся несколько жизней назад? Конечно, сейчас у нас не может быть уверенности относительно прошлых жизней, но не является ли такое объяснение, по крайней мере, настолько же правдоподобным, как и утверждение, что все происходит по воле случая?[29] А при этом дается простое объяснение всяких так называемых несправедливых превратностей судьбы, которые без перспективы прошлых жизней кажутся незаслуженными, а значит, их труднее вынести.

Если бога нет, то все позволено, но это не означает, что этой свободой можно пользоваться беспечно и безнаказанно, неотвратимо приближаясь к полной анархии. Совсем наоборот, теперь за все отвечаем мы сами, а значит, в паре с абсолютной свободой идет абсолютная ответственность, потому что в конечном счете претензии можно предъявить только к самому себе. Буддийская свобода совсем не простая штука, как могло показаться на первый взгляд. Нелегко согласиться, что все наши страдания и нежелательные переживания — результат собственного глупого выбора в прошлом. Глупого, потому что мы не знаем закона причины и следствия либо забыли его. Ignorantia iuris nocet[30].

Хотя буддизм не апеллирует к каким-то трансцендентным ценностям типа абсолютного добра или Бога, тем не менее он способен очень просто обосновать хорошее поведение. Достаточно принять две вещи. Во-первых, наши действия направляются желанием к счастью, с чем трудно спорить (разве что у нас есть склонность к чересчур концептуальным рассуждениям, почтение к закону и т. д.). Во-вторых, закон кармы — совершенно простое правило, в общих чертах гласящее, что действия, причиняющие страдания другим, приводят к нашему собственному страданию, а действия, приносящие счастье, — к нашему собственному счастью. Проще говоря, следствие соответствует причине. Эти два условия вместе приводят к выводу: действовать во вред другим может лишь человек, который не понимает, что в дальнейшем это принесет неприятности ему самому. Если же мы способны посмотреть в будущее и увидеть, что последствия качественно не отличаются от причин, трудно вообразить ситуацию сознательного выбора негативных действий[31]. Парадоксальным образом оказывается, что ничто не толкает нас на поступки ради счастья других так сильно, как желание собственного счастья. Если его дают такие действия, какой смысл совершать другие? Это окупается всегда; таким образом в истинно тантрическом стиле буддизм преобразовывает эгоизм в альтруизм, который полностью переходит в совершенно спонтанные действия, не различающие счастье свое и других. Мы станем счастливыми, как только осчастливим многих людей, и в этом нет ничего странного — нас будет окружать масса благодарных коллег, охотно поддерживающих наши планы. Мы станем счастливыми тем быстрее, чем основательнее забудем о себе, посвящая свои действия благополучию других. Значит, счастливее всех тот, кто думает только о других. Не нужно мрачных видений посмертного суда или нравоучительных, нудных доводов, слушать которые приходится через силу. Понимание, что все существа, как и мы, стремятся к радости, а также умение отследить причинно-следственную связь, и есть ответ на вопрос, как вести себя в жизни. Даже не зная, как поступить, по совету Слонимского[32], — мы должны хотя бы вести себя прилично.

Такой подход освобождает буддизм от всяческих, обычно далеко идущих нормативных тенденций, плодом которых являются конфликты норм (неизбежные, когда их вводится слишком много). Несмотря на то, что Будда описал десять негативных действий, которых следует избегать[33], они не превратились в список непреложных запретов свыше. В основном эти действия ведут к негативным кармическим последствиям, и потому от них стоит воздерживаться. Но они не обязывают человека к чему-либо абсолютно и неизменно, как аксиома, догма или заповедь. Конкретная ситуация может потребовать выполнения одного из негативных действий как раз ради счастья. Приведу историю об одной из предыдущих жизней Будды, в которой он, будучи капитаном корабля, сознательно решился на убийство одного человека ради спасения пятисот пассажиров, которым угрожала опасность. У него было мало времени, и он не стоял перед дилеммой, которая обычно парализует специалистов по нравственности, профессионально занимающихся усложнением простых вещей: есть ли у нас моральное право пожертвовать одной жизнью во имя пятисот, если она бесценна, и т. д.? Вместо решения такие патетические вопросы обычно ведут к чрезмерному осложнению ситуации, когда мы вовсе не знаем, как себя вести; впрочем, мы и так обречены подчиняться правилу Слонимского. Следовательно, вместо драматичных вопросов — много сочувствия и простая арифметика, согласно которой 500 не равно 1.

Важно, что Будда сделал это без гнева, с доброй мотивацией спасти других. Именно мешающие эмоции[34] с точки зрения кармы являются причиной действий, толкающих не только других, но и нас самих к огромным трудностям. Среди них гнев — самый дорогостоящий, его взрыв актуализирует все факторы для появления полного негативного кармического эффекта. Факторы, определяющие кармический вес такого действия, — это намерение, которым мы руководствуемся; знание или осознание того, что мы делаем; само действие, выполненное лично или порученное кому-то; и наконец, состояние ума после завершения действия. В приступе гнева показатели всех этих факторов зашкаливают. Его вспышка приводит к тяжелым результатам: во-первых, возникает мотивация, худшая из возможных, — мы хотим кому-то навредить; во-вторых, мы знаем, что наше действие приведет к страданию, и подбираем наиболее болезненные средства; в-третьих, охотно и без промедления приступаем к реализации плана (расплющиваем человеку нос); в-четвертых, радуемся, когда «виновник» уже лежит в нокауте, и уверены, что так ему и надо. В случае действий, спровоцированных другими эмоциями, ситуация не содержит негативного четвертого компонента. Иногда у хорошей мотивации случаются промахи; нам не всегда хочется делать то, что мы делаем; нередко мы не знаем, что творим; а совершив какое-нибудь негативное действие, обычно не скачем от радости. Значит, кармический эффект негативной деятельности значительно слабее — срабатывают только три фактора. Поэтому стоит воздерживаться от гнева; по определению он указывает на то, что мы не владеем ситуацией, — отсюда появляется чувство, что нужно добавить немного дополнительной энергии с большей силой поражения. Злость — визитная карточка слабых людей, которые впадают в ярость, потому что не могут сделать того, что хотят.

Из истории о Будде следует еще один вывод — дорожным указателем для действия служит не жесткий моральный кодекс, а наивысшее счастье для наибольшего количества существ на самое длительное время. Это единственная точка отсчета, которая каждый раз требует от нас трезвой оценки ситуации и соответствующего действия, предполагающего, возможно, нарушение одного из десяти правил поведения. Кьеркегор верно заметил: судорожное цепляние за негибкий моральный кодекс освобождает от мышления и отнимает свободу — уже не нужно задумываться, что делать, потому что за нас решает список нравственных императивов. Но тогда сочувствие легко заменить равнодушным и бессмысленным исполнением правил. Буддизм хочет уберечься от этого, делая упор на разнообразие ситуаций: каждая отличается от других, а значит, является проверкой нашей мудрости и сочувствия; каждый раз по-новому взвешивая все за и против, мы действуем с перспективой внеличностного сочувствия, всегда направленного на сокращение страдания и увеличение счастья.

Поэтому буддизм вовсе не побуждает, к примеру, подставлять вторую щеку — это действие лишено сочувствия, с точки зрения кармы оно означает лишь, что мы позволяем кому-то делать глупости под влиянием злобы, а это приведет к чрезвычайно быстрому накоплению в его уме большого количества негативных впечатлений, которые созреют как его будущее страдание. Людей, которые хотят совершить что-нибудь глупое, нужно останавливать, и то, как мы это делаем, зависит от конкретной ситуации. Если мы заметили, что преступник в темной подворотне, настойчиво требующий у нас кошелек, не настроен на разговор о кармических последствиях запланированного им действия, а единственное, что он понимает, — это разбитый нос, то следует выслать ему это сообщение, раз он открыт только для такой информации. Главное — сделать это стоит только тогда, когда мы уверены, что действуем не из гнева, а из сочувствия. Сочувствие может принимать достаточно жесткие формы, если того требует происходящее; но чем более действенные средства хочется применить, тем лучше нужно осознавать ситуацию, ее последствия и собственную мотивацию. Такое осознавание появляется благодаря медитации, и если мы медитировали слишком мало, чтобы ясно видеть, что происходит, наши действия должны быть более мягкими — это соответствует старому правилу врачей primum non nocere[35].

Наши сегодняшние поступки — это наша прошлая реальность. Понимая это, мы получаем и большую свободу, потому что теперь начинаем сами решать, чему происходить. И все-таки мы накапливали карму со времен, не имеющих начала, и она дозревает сейчас в каждом очередном опыте. Пока не просветлены, мы всегда сталкиваемся с кармой, а значит, свобода, о которой сейчас идет речь, измеряется в сравнении с законом кармы. Куда мы ни пойдем, налево или направо, — всегда столкнемся с последствиями своих прошлых действий. В этом смысле кармы пока что избежать нельзя. Однако у нас есть некоторое пространство для свободы, потому что мы можем также решать, в какую сторону податься[36]. Чем больше мы знаем, чем больше способны предвидеть, тем больше вероятность, что мы выберем ситуацию, в которой созреет положительная карма. Пока негативная карма не начала созревать, нужно совсем чуть-чуть сообразительности, чтобы ее миновать, а полностью ее устраняет ориентированная на это буддийская медитация. С ходом буддийской практики количество трудностей сокращается, и естественным образом появляется все больше благоприятных обстоятельств.

С буддийской точки зрения ценность позитивной кармы заключается не в том, что она доставляет позитивные переживания; они преходящи, а следовательно, не могут служить постоянной точкой опоры. Ее ценность в том, что, оказавшись в хорошей ситуации, мы менее склонны причинять вред другим и делимся с ними добрым психологическим избытком, способствуя в меру возможностей увеличению счастья. Счастливый человек — тот, у кого есть, что предложить другим. Таким образом, оказывается, что хорошая карма имеет тенденцию к умножению, также стоит помнить, что подобная тенденция имеет место и в случае плохой кармы. Несчастливый человек — это, к сожалению, человек, который предлагает нечто совершенно непригодное для предложения.

Когда обстоятельства придавливают нас, обычно мы вынуждены сосредотачиваться только на борьбе за существование — жители пустыни, как правило, не занимаются, например, философией и не задаются вопросом о смысле жизни, потому что большую часть времени проводят в поисках воды. Только если жизнь становится настолько комфортабельной, что достаточно повернуть кран в ванной, появляется возможность задуматься над иной перспективой счастья, отличной от удобной ситуации в ванне с теплой водой, которая (и вода, и ситуация) должна когда-нибудь закончиться. И это еще одна причина, определяющая ценность позитивной кармы: в хороших условиях, которые являются ее плодом, в уме рождается столько расслабленности и пространства, что мы можем запросто начать думать о чем-то большем. Это нечто большее с буддийской точки зрения — узнавание природы ума (конечно же, для блага всех существ) или, если выразиться по-другому, свобода от кармы вообще, то есть свобода абсолютная, которой после ее достижения можно делиться с другими.

7. Пустота невыразимо полна, или О разнице между «рангтонг» и «шентонг»

Означенная пустота не является только лишь пустотой.

Таранатха

О, буддийская философия! «Великие ты причинила пустоты в доме моем»[37]. Но я не собираюсь жаловаться по этому поводу. Совсем наоборот! Ибо сам дом (быть может, построенный из пустотелого кирпича) тоже должен быть большим, чтобы великие пустоты могли там поместиться. Во-первых, мы радуемся излишкам жилой площади. Во-вторых, речь не об одной пустоте, а о многих. Словно соглашаясь с поэтом, Чандракирти насчитывает в традиции Праджняпарамиты целых шестнадцать видов пустоты, и я вовсе не хочу вгонять вас в депрессию. В-третьих, пустоты великие. И это самое главное — у нас тут порядочный кусок пустоты, а не маленькие пустотки, которые настолько маленькие, что их вообще нет. Надеюсь, моя учительница по литературе простит такую интерпретацию. Стоит подчеркнуть затрагиваемые в этом стихотворении вопросы, потому что слишком часто пустоту ошибочно интерпретируют как небытие. А пустоте — вопреки обыденным ассоциациям — равно далеко до небытия, как и близко до полноты. Пустота — великое дело, и с этим согласны и буддийская философия, и польская поэзия.

В Тибете, где преобладают прекраснейшие горы, снег и пустота, последняя стала главным природным богатством, используемым для создания необычайной философии, которая извлекла все главные следствия из текстов авторства Асанги и Майтрейи, Манджушри и Нагарджуны, а также таких сутр, как Ланкаватара. Кристаллизации наиболее полной трактовки пустотности помог философский спор между тибетской буддийской школой, называемой Гелуг (главой которой является Далай-лама), и школой Карма Кагью (которую возглавляет Кармапа)[38]. Если кто-то называет себя «гелугпа», что означает «добродетельный», он наверняка может иметь больше склонностей к суровой дисциплине (монастыри Гелуг славятся этим) и к ортодоксальной трактовке пустоты, особенно когда главной практикой становится изучение текстов и ведение дебатов, а не медитация. Если же, наоборот, упор делается на медитативный опыт, который благодаря глубокому пониманию философии с течением времени становится более спонтанным, то и трактовка пустоты окажется гораздо менее профессорской и намного более радостной. Эти два подхода назвали соответственно рангтонг и шентонг.

Рангтонг дословно означает «лишенный самого себя» в смысле отсутствия сути, которая гарантировала бы существование. Этот подход нам уже знаком по беседам о столе с отломанными ножками. Но вы наверняка согласитесь, он суров и язвителен, особенно если мы ранее принимали крайне реалистичное отношение к миру, а буддийская философия должна была послужить противоядием этому. Если мы верим в абсолютную реальность вещей, то, даже соглашаясь с простой буддийской логикой и признавая, что невозможно найти сущность, мы испытываем неудовлетворенность, разочарование и ностальгию по реальности вещей. Мы сожалеем об отсутствии их честной сути, которую предполагали раньше. Тут очень подойдет понимание пустоты в соответствии с взглядом шентонг, благодаря которому оказывается, что мы не только не потеряли, а наоборот, нашли, и к тому же очень многое. Вместо того чтобы сокрушаться из-за утраты сущности вещи, которой вовсе никогда и не было, теперь можно радоваться реальности более богатой и многообразной. Она уже не ограничена внутренней сердцевиной, настойчиво заставляющей вещи постоянно быть одним и тем же. С этих пор ничто уже не будет таким же самым — пустота становится лекарством от скуки. Как же? А вот так:

Давайте посмотрим на явление с двух упомянутых перспектив. Вот это явление.

Кажется, это старая, скучная буква М, но именно так не позволяет ее представить ни позиция рангтонг, ни позиция шентонг. Начнем с точки зрения рангтонг и спросим в ее рамках, можем ли мы быть уверены, что это М. Если перевернуть книгу вверх ногами, окажется, что это W. Может быть, на самом деле я написал перевернутое W, а не М. Если бы эта вещь обладала сущностью, например, эмовостью, то благодаря своей внутренней детерминации всегда представала бы как М, перевернутая или не перевернутая. Никто бы сомнений не испытывал. Если же в явлении мы не можем найти ни эмовость, ни дубльвэвость, скорее всего, оно их лишено. Само в себе это ни М, ни W, оно становится ими в зависимости от положения книги. И все же жаль, что это не М, ведь на М начинается много милых слов, — скажет кто-то, расстроившись. Вместе с констатацией отсутствия сущности мы потеряли главное в этой вещи, а впоследствии и саму вещь, которая кажется теперь лишь туманным, неопределенным явлением — не то М, не то W. Эта вещь теперь — рангтонг, то есть пуста в том смысле, что лишена самой себя. Конечно, теперь мы можем внушать себе, что от нас ничего не зависело, но сейчас мы знаем, почему уже не важно, и никогда больше… Но наверняка останется чувство неудовлетворенности (как после покупки столоподобного товара), особенно если наш ум склонен к развлечениям и просто любит радоваться богатству мира. Суммируя, рангтонг означает фундаментальное отсутствие чего-то самого главного в вещи, ее сущности, делающей из нее вещь. Поэтому можно также сказать, что вещь сама себя (тиб. ранг) лишена, или пуста (тиб. тонг).

А теперь точка зрения шентонг.

Мы не только можем перевернуть книгу вверх ногами, но и повернуть против часовой стрелки на 90 градусов. Теперь это ни М, ни W, а греческая буква сигма — ∑. И теперь мы не огорчимся, что это не М само в себе, потому что, во-первых, это явление очень хорошо выступает в роли М, несмотря на то, что в нем нет эмовости, а во-вторых, именно поэтому может выступить также и в роли W, и именно поэтому может выступить в роли сигмы. Вместо одной вещи с сущностью у нас есть целых три вещи, правда, без сущности, но математика неумолима: 3 больше, чем 1. Именно потому, что явление не существует детерминированным изнутри, оно может быть настолько многообразным. Либо даже еще более многообразным, потому что если на М смотрит неграмотный, он увидит только четыре черточки, а другой неграмотный увидит две сломанные палочки, а для третьего это будет одна длинная черта, согнутая на четыре и т. д. А потому и грамотные, и неучи могут ругаться, и даже не только в собственных кругах — спор может возникнуть даже между обеими фракциями. Это метафизический спор, возникающий из-за попытки ответить на вопрос «Что это такое?», который, во-первых, предполагает какую-то вещь, а во-вторых, еще и ее существование. Более того, к примеру, художник — не важно, как у него с чтением, — когда смотрит на М, может увидеть модерновый шедевр с необычной композицией направленного напряжения. Математик-извращенец в свою очередь увидит в М две целующиеся единички (признаюсь, это наиболее интересная опция, хотя такая же ненадежная, как предыдущие). Что же это такое

Не слишком ли сложно? Может, просто пятно чернил на бумаге? Но я не соглашусь на простую интерпретацию — когда я писал М (в какой там уже раз), то имел в виду не зачерненное поле в такой форме, а как раз белое поле вокруг, на которое вы не обратили внимание. Речь идет не о контуре, а о том, что он означает, не смотрите вообще на чернила, смотрите на то, что вокруг них. Когда вы видите черное М на экране своего компьютера, можете ли вы, положа руку на сердце, признать, что видите именно М, а не что-то иное? Ведь пиксели, складывающиеся в эту форму, как раз и не светятся, свет от них не доходит до глаза, который видит белый свет, исходящий от остальных светящихся пикселей. То есть, мы видим то, чего нет?

Если вам еще не наскучило, и вы все еще хотите осилить злосчастную пластичность простого, казалось бы, явления, задавая вопрос «Что это такое?», обратите, пожалуйста, внимание, что уже постановка вопроса указывает на поражение, потому что это ограничивающий вопрос. Ограничивающий что? Еще один плохой вопрос, потому что дело вовсе не в каких-то «что», хотя нам будет все труднее говорить об этом, или лучше сказать «об этом» в кавычках. Приглядимся к вопросу еще раз с самого начала.