Пустота – это радость, или Буддийская философия с прищуром третьего глаза

Когда наш взгляд упал на

у нас было переживание этого

Сильная привычка ума приказывает нам сразу же замкнуть переживание в некоторых рамках. Например, в форме буквы М нашего алфавита. Если такое замыкание произошло, мы автоматически исключаем возможность, что это перевернутое W. Правда, через минуту мы понимаем — это может быть перевернутое W, но даже тогда, решив считать это явление образованием, одновременно являющимся и М, и W, мы автоматически исключили сигму и другие возможности, о которых уже упоминали. Значит, каждая минута восприятия или осознавания на самом деле является осознаванием чего-то, но это что-то — ограничение потенциала, временно назовем его первичным, который мог бы выступать как буква того или иного алфавита, как композиция из черточек, неприличная цифра и т. д. Следовательно, под всяческими определениями скрывается не столько нечто, сколько «нечто» в кавычках, что может оказаться произвольным нечто, к которому хотел бы привести наш ум. Произвольным нечто оно может быть как раз потому, что само не является никаким нечто, а обгоняет и создает возможность для нечто. Первичный потенциал в нашем опыте всегда остается ограниченным до определенной вещи, а его богатство сокращается до одной-единственной опции. Если М, то уже не W, если сигма, то уже не М и т. д. Подспудно мы чувствуем что-то или скорее «что-то», что больше, чем просто М или просто W, или другие перечисленные варианты. Это «что-то» само в себе не является, скажем, М, но не является не только потому, что лишено эмовости (рангтонг), но и потому, что оно значительно богаче всякой эмовости, оно в значительной мере большее «что-то». Воззрение рангтонг гласило, что М пусто — лишено М, провозглашало отсутствие сущности, и на этом все закончилось. Воззрение шентонг говорит, что М пусто — лишено М, потому что мы имеем дело не с отсутствием чего-то, а со сверхполнотой, которую фактически чрезмерно исполняет отсутствие сущности и которую наш повседневный ум всегда сокращает до одной опции. Пустота в значении шентонг невыразимо полна, невыразимо, потому что выразить все богатство словами невозможно, ибо сами они являются ограничением до какой-то одной опции. Первичное богатство само в себе, с которым мы контактируем в нашем ограниченном способе восприятия, не является само в себе ни М, ни сигмой, ни чем-либо иным. М и сигма, как ограничения, являются чем-то иным (тиб. шен), чем богатство само в себе, и именно потому это богатство называется шентонг, то есть пустое в смысле «лишенное чего-то иного», лишенное того, что им самим не является. Именно поэтому пустота в понимании шентонг уже не может вызвать грусти, возникающей из-за утраты чего-то самого важного. Ведь самое важное как раз осталось, но это однозначно является не сущностью вещи, а богатством, кипящим возможностями. То, что отпало, — не столько сущность вещи (ведь ее и так никогда не было), а все иное (тиб. шен), что не было тем, чем явление является в самой глубинной глубине. Взгляд рангтонг говорит, что вещи не обладают сущностью, а взгляд шентонг восполняет это воззрение, убеждая, что отсутствие прежде всего является отсутствием внутреннего ограничения, что выявляет еще более глубокое, чем сущность, первичное богатство происходящего явления.

Поэтому можно сказать, что взгляд шентонг охватывает взгляд рангтонг и идет дальше. Пустота с отсутствием сущности — не просто пустота, не полная пустота. Это пустота (тонг) с добавлением «чего-то» иного (шен), чем является первичное богатство, делающее каждое явление пластичным.

Богатство + Пустота сущности = Шентонг.

Это первый способ понимания термина шентонг, который возможно выразить и таким уравнением.

Богатство явления — Предполагаемая сущность = Шентонг.

Термин шентонг можно рассмотреть по-другому, так, как мы уже намекали. Тогда пустота понимается как отсутствие всяких ограничений, в которые пытаются втиснуть явление, возникающее во всем своем богатстве. Пустота (тонг) здесь является отсутствием иного (шен), то есть отсутствием того, что не принадлежит явлению в самом глубоком его пласте.

Шентонг = Пустота как богатство явления — Все иное, что должно его ограничить.

Это второй способ понимания термина шентонг. А чем является ограничивающее иное? Тем, что тибетцы называли кунтаг, то есть полностью интеллектуальным, понятийным пониманием; мы можем называть его этикеткой или наклейкой, которую непросветленный ум накидывает на воспринимаемую реальность. Вернувшись к нашему

можно легко отследить наклейки и механизм их проецирования.

Почему же тогда во внешнем явлении мы видим, например, букву М? Почему так происходит? По чьей воле наше восприятие этого явления приобретает вид буквы М? Решает это содержимое жесткого диска нашего ума. С детства зная алфавит, мы видим сейчас одну из его букв. Если бы нам не посчастливилось попасть в школу или, что еще интереснее, мы оказались бы в китайской школе, то восприняли бы нечто иное — несколько черточек либо просто каракули (к тому же империалистические). Следовательно, при восприятии внешней реальности важнейшую роль играет внутренняя составляющая ума — если мы знаем алфавит, то видим букву М. Именно в этот момент напрашивается странный, но обоснованный вопрос: является ли то, что мы воспринимаем как внешнее, действительно внешним? На самом ли деле М перед нами — внешнее явление или проявляющийся вовне наш, так сказать, внутренний ум? Не похоже ли это, по сути, на мираж в пустыне, когда ум так переполнен мыслями о воде, что начинает ее видеть? Или на случай, когда мы так внимательно кого-то ждем, что каждый второй прохожий кажется именно тем человеком? Сколько мы видим перед собой М, столько мы смотрим на собственный ум, а точнее, на его внешнюю проекцию, его этикетку, которую он приклеил на переживание и явление и за которой явление тут же скрылось.

Непросветленный ум постоянно пытается ограничить воспринимаемое, натянуть на него свою проекцию, как носок на ногу. Сначала он пробует наложить накладку буквы М, но теперь мы знаем, что это накладка. Выкидываем ее и пробуем дальше. Если не М, то что? Четыре черточки. Но ведь и это накладка. Выкидываем. Что теперь? Пятно чернил. И это накладка, ее тоже можно откинуть. Если бы мы сумели встретиться с реальностью без всяких заслоняющих ее накладок, то увидели бы ее свободной от того, что на нее наклеивает непросветленный ум, увидели бы ее пустой (тонг), то есть лишенной всяких проекций, иных для нее (шен). А потому

Шентонг = Пустота как избавление от проекции.

* * *

Теперь попробуем сделать еще один шаг в понимании пустоты и соединим эту интерпретацию, приобретая понимание пустоты как полноты. Вот воспринимаемое явление

кажется столь пластичным (потому что выступает в произвольной форме М, W, сигмы и т. д.), следовательно, богато само в себе, что происходит в уме, потому что ведь это ум задает все его формы. Но в конечном итоге нет разницы между его динамичной пустотой и использованием этой пустоты умом. Это

мы сначала разбирали как чрезвычайно полную пустоту, а потом как богатство ума, который формирует это богатство в соответствии со своим содержанием. Первое объяснение проводилось со стороны явления, еще трактуемого как внешнее. Второе — со стороны воспринимающего субъекта. Оба объяснения встретились как раз в

Оно является невыразимо полной пустотой не больше, чем необычайно богатым умом. Пустота — вовсе не что-то, что сидит, спрятавшись под накладками, в которые ее пробовал замкнуть ум. Само слово накладка — здесь я наконец могу это признать — ошибочно. Ничто никуда не накладывается. Наш ум не встречает сначала некую внешнюю пустоту, на которую натягивает свои проекции, как носки. Мы отказываемся от носков, о которых говорили ранее, но отказываемся только сейчас, когда уже их поносили. Пустоту и работающий ум мы встречаем именно в том месте, в котором они неразделимы друг от друга. Без

мы бы не открыли пустоты и не открыли бы ума (притворяющегося внешним явлением). И ум, и пустота присутствуют в один и тот же момент в одной и той же точке восприятия. Обычно, объясняя переживание, мы начинаем с воспринимающего (субъект) и воспринимаемого (объект). Встречу двух этих факторов мы называем собственно переживанием или восприятием. Давайте попробуем, однако, по-другому. Начнем с переживания, из которого мы теперь можем абстрагировать восприятие предмета и сам предмет. Их нераздельность в свете приведенных выше выводов нас уже не должна удивлять. Наше

могло быть буквой алфавита только тогда, когда воспринималось как буква. Ее не могло быть самой в себе, поскольку объект лишен независимой постоянной сущности. Восприятие ее не является суммой пустоты и ума. А если ум и пустота неразделимы, то сейчас уже никто не отважится утверждать, что пустота — это только пустота и ничто иное. Пустота — это и пустота (тонг), и что-то иное (шен), что является ее сознанием или умом, позволяющим воспринимать создаваемые в ней явления.

Шентонг = Пустота + Сознание (способность воспринимать).

И это третье понимание термина шентонг. Реальность — пустое, динамичное явление, воспринимаемое умом. Ум пуст, потому что он не вещь[39], но обладает способностью воспринимать спонтанно создаваемые явления. Фактически мир снова оказывается умом. Наш ум не заканчивается на внутреннем своде черепа или под ребрами, но окружает нас везде! Это ум вместе со снящимся ему миром. И это вовсе не какая-то страшная истина, как казалось некоторым. Буддийская философия не отняла у нас мир. Ведь ничего не изменилось. Мир был умом и раньше, до того, как мы догадались, что он является конструкцией нашего ума. Все такое же, как прежде, только теперь мы знаем немножко больше о статусе мира, и к тому же поняли, насколько богат ум, который теперь уже открыто выступает в роли мира. Разве это не радостное известие? Достаточно посмотреть по сторонам, и вся та разнородность, которую мы видим, будет подтверждением необычайной силы, неограниченности и богатства нашего ума. Информация, что мир есть ум, — это вовсе не путь к депрессии бедняги, потерявшего все; как раз наоборот — это новость, укрепляющая в нас чувство собственного достоинства, а значит, оптимистичная. Трудно вообразить человека богаче, чем тот, кто знает, что мир — это ум. Буддийская философия не хочет лишить нас мира, заменяя его нереальной сказкой. Вовсе нет. Она, во-первых, показывает, насколько богат ум, который в совершенстве справляется с творением мира без помощи внешнего бога (можно ли тогда буддизм вообще назвать религией?). Во-вторых, она дает нам больше свободы от проблем и ограничений, казавшихся раньше такими реальными. А в-третьих, она дарит уверенность, ибо такой облегченный спектакль, каким теперь предстает реальность, более похожая на сон, чем на явь, легче поддается нашему вмешательству. Значительно проще формировать реальность и играть ею, когда она сильно связана с умом и не воспринимается отдельным независимым бытием, которое расположено где-то и в которое не так-то просто вмешаться. Согласно буддийскому взгляду, мы прекраснее, чем полагаем, у нас так много свободы, что радости избежать не удастся.

Воззрения рангтонг и шентонг в конечном итоге оказываются единодушными, потому что в обоих случаях вещи не имеют своей сути в смысле учреждающего их существование бытия. Но они — выражение разных темпераментов. Взгляд рангтонг соответствует уму, любящему держать дистанцию по отношению к явлениям, которыми он излишне не занимает себя, принимая их пустотность в смысле отсутствия фундаментального приданого. Взгляд шентонг подойдет уму, любящему играть с явлениями. Именно богатство пустоты будет совершенным оправданием лишенного серьезности отношения к ним, как и поводом, и стимулом для забавы. Ведь как можно серьезно смотреть на мир, если он не обладает сущностью, а значит, является сном, в который так легко вмешаться? В дополнение ко всему, в приснившемся мире трудно что-нибудь испортить — он же сон. Мир, как ум, пуст, но он происходит и происходит, хотя и пустой. А потому — гуляй душа! Или точнее, я хотел сказать, гуляй ум!

8. Пора на поезд, или О вневременном сознании

В соответствии с традицией этих учений, осуществление происходит здесь и сейчас. Также нужно понимать, что три времени не отдельны друг от друга, а едины.

Кармапа IX Вангчуг Дордже

Стоит на станции локомотив, за ним вагоны, в них купе, а в одном из них — мы. Сидим в стоящем на станции поезде и, глядя в окошко купе, видим на противоположной стороне перрона другой поезд, который тоже ждет сигнала к отправлению. Раздается свисток, наш поезд трогается, очень медленно, как вялая черепаха, а мы через окно сонно наблюдаем, как проскакивают очередные окна и вагоны стоящего напротив поезда. Но вдруг мы смотрим через дверь купе в окно коридора и понимаем, что обманулись: это не наш поезд тронулся, а соседний, а нам показалось, что едем мы. Ошибка обнаружилась, когда мы взглянули в другое окно. Пусть это железнодорожное воспоминание, наверняка имеющееся у каждого, послужит вступлением к обсуждению одного из самых фундаментальных для буддийской философии вопросов: какова так называемая природа Будды.

Открытие в себе чего-то, что сопротивляется ходу времени, которому не умеет сопротивляться тело, было бы необычайной удачей. Эта обладающая вечной гарантией находка называется природой Будды, которая должна быть в каждом сознающем и воспринимающем существе. Однако слово «вечный» сегодня анахронично и неприемлемо — кажется, будто наша недолгая жизнь прежде всего подтверждает существование времени. На вечность сегодня просто нет времени. Посему мы либо вовсе его не ищем (наиболее частый случай), либо, забывая, что темнее всего под фонарем, ищем далеко или на затуманенных территориях, куда нас отсылают волнующие и едва уловимые философские понятия вроде трансценденции.

Не забираясь в философские дебри, посмотрим на наше повседневное восприятие, на все его секунды по очереди, на самые маленькие фрагменты нашего опыта с момента рождения до настоящего: есть ли в них что-либо постоянное, что никогда не изменялось, не прекращалось все время, отделяя настоящий момент от нашего первого мгновения, более или менее дальнего? Получится ли в каждой минуте непрерывного восприятия, то есть жизни, найти элемент, не подверженный изменениям с ходом времени? Есть ли во всем, что мы видим, нечто, остающееся тем же самым, неизменным, несмотря на убегающие секунды? На первый взгляд кажется, что все всегда меняется: тело медленно, хотя и заметно, эволюционирует; значительно быстрее сменяют друг друга мысли и чувства, настроения и мечты, убеждения и предпочтения; еще быстрее преображаются картинки перед глазами, едва мы переводим взгляд или опускаем и поднимаем веки, еще стремительнее теснятся звуки, долетающие до нашего слуха. Собственно, это один огромный поток непостоянства. Правда, в нем есть малюсенький компонент, всегда один и тот же, идентичный каждую секунду, настолько очевидный, банальный и мелкий, что вовсе не привлекает внимания. Тибетцы не говорили, что темнее всего под фонарем; они утверждали, что трудно увидеть собственные ресницы, ведь они так близко. О каком же постоянном элементе идет речь? Об элементе сознания. Каждой секунде переживания каждой его составляющей сопутствовал акт поддержания сознания, акт осознавания, который позволял воспринимать все происходящее. Мы можем воспринимать, лишь имея сознание; иначе о восприятии вообще не могло бы быть и речи, потому что оно всегда предполагает воспринимающее сознание, всегда участвует в осознавании. Именно этот банальный, казалось бы, факт осознавания остается одним и тем же в каждом переживании. Мы наблюдаем, когда видение уже является частью сознания; чувствуем, когда ощущение является частью сознания; мышление тоже не происходит без участия сознания. Таким образом, в потоке изменяющихся впечатлений, удержать которые мы не способны, присутствует один неизменный компонент — способность осознавать. Компонент осознанности в переживании, хотя мы его и не заметили сразу, на самом деле очень значителен. Он больше, чем мы привыкли считать, потому что без этой способности отдавать себе отчет в происходящем не было бы ни мыслей, ни чувств, ни мечтаний, ни наблюдений — мы просто не смогли бы их осознать. Без акта поддержания сознания мы не смогли бы даже выявить, что мы — это мы, а значит, не смогли бы создать чувство собственной идентичности, которая опережает всякий опыт и заставляет думать о себе так охотно. Можно представить наше переживание без массы впечатлений, мыслей или чувств, потому что у каждого из них есть целые сонмы заместителей. Но нельзя представить себе переживания без способности осознавать, или без осознавания.

Пусть купе железнодорожного вагона, в котором мы сидим, будет нашим сознанием. Мы смотрим через окно, то есть воспринимаем мир. Окно купе, как и оно само, не двигается — меняются только бегущие за ним образы. Так и наше сознание не изменяется и не двигается — меняется только появляющееся в нем содержимое. Поезд никуда не едет, а иллюзию движения вызвали картинки, движущиеся за окном. Так и наше сознание не перемещается во времени; иллюзия времени, в котором мы якобы путешествуем и исчезаем, появляется из-за меняющегося содержимого сознания. Наше сознание не длится во времени — это время разыгрывается в нем. Время в нем, но для него самого времени нет! Время не обгоняет сознание и не охватывает его; следовательно, оно не может включить его в собрание изменчивых вещей, которые появляются, продолжаются и исчезают. Сознание, как условие временной игры, само вне времени. Именно поэтому — устоявшее перед разрушающим действием времени — оно может оставаться таким же и тем же.

Не важно, какая картинка появляется в окне, — это всегда будет то же самое окно в том же самом купе. Не важно, что мы осознаем и что воспринимаем, — сам акт осознавания будет таким же, а значит, и тем же самым, потому что в два последовательных мгновения переживания в нем нет ничего, что бы изменилось. Если в два момента переживания акты осознавания идентичны, то они являются одним и тем же актом осознавания, а эти два последовательных мгновения переживания являются двумя моментами одного и того же акта, включающего их в себя. То, что осознается, происходит в том же самом сознании и обрабатывается тем же самым актом осознавания. Оконная рама остается рамой для разных появляющихся образов. Наше сознание остается рамкой для разных переживаний, осознаваемых им.

То, как воспринимает сознание, можно, согласно буддийской философии, вкратце назвать «здесь и сейчас». Банальный, но фундаментальный факт — то, что осознается, происходит здесь, именно в этом, а не в каком-то другом сознании, и именно сейчас, ни раньше, ни позже. «Раньше» сознание тоже воспринимало что-то здесь и сейчас; «позже» сознание так же будет что-то воспринимать здесь и сейчас; воспоминания, хотя и касаются прошлого, разыгрываются здесь и сейчас; подобное же происходит с планами на будущее. Следовательно, в прошлом, настоящем и будущем сознание функционирует всегда идентично, все воспринимая здесь и сейчас. Здесь и сейчас — один и тот же акт сознания, охватывающий прошлое, настоящее и будущее; это не здесь и сейчас в настоящем, это вечное здесь и сейчас, потому что в каждый момент прошлого, настоящего и будущего, в каждое мгновение трех времен, как сказали бы буддийские философы, это неизменный способ восприятия, неподвижный и вневременный. С самого рождения до настоящей минуты здесь и сейчас сознание не изменилось ни на йоту — это один и тот же акт, растянувшийся на целую жизнь, включающий каждое единичное восприятие и придающий вкус постоянно присутствующей способности осознавать, делающей все возможным. Изменялось только то, что воспринималось здесь и сейчас, и из-за этой изменчивости родилась иллюзия времени, которое должно включать в себя и нас. Здесь и сейчас всегда то же самое здесь и сейчас, оно не переходит в практически идентичное, но очередное, а значит, другое здесь и сейчас. Здесь не может стать другим, очередным здесь, потому что оно здесь и нигде больше. Здесь не выходит из себя и не становится рядом, как следующее здесь. Точно так же сейчас не может стать очередным сейчас, потому что сейчас как сейчас не может перестать быть тем же самым сейчас — в какой момент сейчас должно перейти в следующее сейчас? Совершенно бессмысленно, чтобы сейчас вдруг стало очередным сейчас, потому что это означало бы, что именно в этот момент сейчас уже не является тем же сейчас, оно уже другое сейчас. Если здесь и сейчас, то навсегда и вне времени.

Сознание стоит на месте, как поезд на станции, а здесь и сейчас — окно, через которое мы смотрим; изменяются только появляющиеся в нем образы. Чем больше мы сосредотачиваемся на образах, тем больше время и его печальные последствия касаются нас. Чем больше мы сосредотачиваемся на самом факте осознания образов, тем больше с временного переходим на вечное (парамита), которое является ничем иным, как сознанием здесь и сейчас — в этом цель буддийской медитации.

Как время могло бы существовать? Его кажущаяся реальность не является реальным доводом: то, что кажется, — только кажется. Если бы время складывалось, например, из минут, оно состояло бы из огромного их количества, которые уже были, а сейчас их нет; из большого количества минут, которых еще нет, потому что это вопрос будущего; и из одного мгновения в настоящем, которое трудно ухватить, — потому что где оно начинается? Сейчас? И где кончится? Тоже сейчас? К тому же, если настоящее — это точка времени, находящаяся между прошлым и будущим, то непросто найти точку, находящуюся между двумя частями, которых уже и еще нет. В дополнение ко всему настоящее из перспективы прошлого является будущим, а из перспективы будущего является прошлым. Так есть настоящее или нет, ведь оно преходяще? Время, состоящее из трех частей, которых нет, — эвфемизм — не слишком реально. Стоит ли им заниматься? Времени нет, потому что это лишь непросветленный способ восприятия.

Непросветленное восприятие — удел сознания, которое, как видно, само в себе вне времени. С перспективы его вечности вопрос, как все началось, каково начало так называемой сансары или нашего непросветленного способа переживания, не имеет смысла. Он настолько же неуместен, как вопрос, на каком заводе собрали автомобиль, который нам снится. Есть только вечное сознание, переживающее вечно изменяющиеся содержания. Какое тут может быть начало?

Проще говоря, сознание — это то, что смотрит нашими глазами и слышит нашими ушами (разве что после чересчур интенсивной вечеринки у нас стало все наоборот). Сознание, всматривающееся во внешний мир либо во внутренний мир мыслей и чувств, словно пассажир, выглядывающий через окно поезда, никогда не смотрит на себя. Чтобы глаз увидел себя, необходимо зеркало, и его функции выполняет буддийская медитация. Она позволяет сознанию увидеть себя, позволяет оглянуться на купе в поезде, который никогда не отъедет от станции Здесь и Сейчас. Медитация позволяет сознанию оторваться от того, на что оно до сих пор смотрело, и взглянуть на себя. Сознание, осознающее не внешние изменяющиеся предметы или внутренние преходящие состояния, а самое себя, обретает переживание, качественно отличающееся от всего, пережитого до сих пор. Оно осознает, не осознавая ничего конкретного; осознает, даже если нет никаких форм, никакого предмета, который оно могло бы осознавать, — потому что заключено только в вечном акте здесь и сейчас. Если его объект сознания не изменится, время останавливается, перестает течь, потому что не происходит изменения предмета, которое вызывало иллюзию времени. Сознание и то, что оно осознает, суть единое и неразделимое целое. Объект (то есть сознание), субъект (то есть сознание) и действие, каким является узнавание первого вторым (то есть сознание), неотличимы друг от друга; они являются единством, лишенным какого-либо разделения. Это самый истинный момент восприятия, в котором наконец поймано что-то, что не изменяется, то есть момент вечности. Тогда можно сказать только знаменитое «Остановись, мгновенье!» не только потому, что оно так прекрасно, но и потому, что в этом переживании нет времени, а следовательно, постоянство и неизменность в данном случае — естественное состояние, очевидное для сознания; оно все-исполняющее, потому что непреходящее.

Во всем этом есть только одна закавыка, а именно, что сознание — не вещь. Наше сознание до сих пор смотрело только на вещи, только на объекты, которые могло осознавать. Ему трудно научиться и привыкнуть смотреть на что-то, что объектом не является. Само сознание не представляет собой подобный объект, потому что оно — лишь акт осознавания, и этот факт не облегчает наблюдение за ним. Поэтому, глядя внутрь себя, мы не находим никого, хотя у нас и остается сильное и справедливое впечатление, что там есть кто-то воспринимающий. Нелегко заметить что-то, что является не кем-то или чем-то, а только чистым сознанием, способностью к осознаванию, а не объектом типа мысли или образа, бывшим до сих пор всем, что наше сознание видело. Ознакомление с собственным сознанием требует тренировки, называемой медитацией. Тренировка позволяет освоиться с сознанием, или просто с природой Будды, говоря классическим языком. Именно потому, что каждое существо имеет сознание — способность переживать и воспринимать, все обладают природой Будды, как ее называют классические буддийские тексты.

Чтобы приблизить неуловимое, хотя и постоянно присутствующее сознание, или природу Будды, буддийская философия часто сравнивает его с пространством, и трудно представить себе лучший пример. Обычно мы недооцениваем пространство, воспринимая его как пустую территорию, окружающую предметы. Оно кажется нам менее реальным и важным, чем они. Но все как раз наоборот. Мы можем вообразить пространство без предметов, но трудно представить себе вещи без пространства. Во-первых, у них должно быть место, в котором они могли бы появиться, а во-вторых, пространство не только их окружает и дает место, но и буквально пронизывает их, предметы чуть ли не созданы в нем. Если вы с этим не согласны, попробуйте представить стол без пространства, то есть представьте себе стол без длины, ширины и высоты. Пространство вплетено в предметы значительно сильнее, чем кажется на первый взгляд. Хуже того или, точнее, лучше, пространство проникает и делает возможными даже непространственные (sic![40]): мысли и чувства, которые не обладают длиной, высотой и шириной, но размещаются у нас внутри, — не шастают по комнате, а крутятся в голове, то есть в пространстве, которое является местом, где они происходят, и без которого мы вообще не смогли бы их иметь и чувствовать. Удастся ли нам оторвать мысли и чувства от того осознающего пространства, в котором они происходят?

Так мы незаметно переходим от пространства к сознанию, что в философии совершенно естественно, а сознание охватывает и так называемый внешний мир[41]. Ведь где же он осознается, как не в пространстве нашего сознания? Имели бы мы без сознания вообще какое-нибудь понятие о нем и какое-либо его восприятие? Не является ли внешнее таковым лишь потому, что его осознает некое сознание в качестве внешнего? Ум — куда ни глянь! Это осознающее пространство буддийская философия называет пространством явлений, открытостью, в которой появляются все переживания, ведущие к разделению на объект и субъект, на нас самих и окружающий мир. Само разделение оказывается иллюзорным — чем больше мы изучали внешний мир и субъект, называемый «я», тем труднее было их отыскать, и единственное, что осталось в конце, — это пространственное, внеличностное сознание, охватывающее как наши представления о нас самих, так и условный внешний мир, от которого сознание невозможно оторвать. Путь открытия внеличностного сознания — это отказ от нескольких закостеневших представлений, касающихся воспринимаемого нами мира и того, кто его воспринимает. Обычно европейский ум возмущается, услышав, что нужно отбросить или растворить что-то, что кажется сущностно важным, а именно наше драгоценное эго. Но с точки зрения буддизма это лучший бизнес, какой только можно вообразить: мы отдаем то, чего никогда не было, — наше иллюзорное «я», а взамен получаем все: вневременное, всеохватывающее сознание, которое делает все возможным, в котором всегда разыгрывался сон с главным героем, то есть с нами, и с окружающим миром (иногда выступающим в роли гонящегося за нами тигра). Когда всеохватывающее сознание будет распознано, сну вовсе не нужно прекращаться, но он перестает вводить в заблуждение, потому что и он распознается как сон. Мы ничего не теряем, а находим значительно больше: абсолютную свободу от всяких приснившихся образов нас самих и мира.

В повседневном переживании мы постоянно пользуемся буддийским абсолютом, даже не зная об этом, несмотря на то, что именно наличие чистого основополагающего сознания делает возможным любое восприятие. Поэтому в Тибете говорят, что природа Будды — это точка выхода буддийской практики, цель которой — действительное распознавание абсолюта, постоянно присутствующего в нашем восприятии. Метод выполнения этого открытия — направить сознание на него самого, и это происходит во время каждой медитации. Это можно делать и в повседневной жизни, если стараться осознавать не только происходящее, но и сам факт, что мы это осознаем. Ибо только осознание, что мы осознаем, может привести к распознанию природы Будды, которая и является сознанием, сознающим себя, без разделения на то, что осознает, и то, что осознается. Таким образом, медитация распространяется и на повседневную жизнь, каждый миг которой становится шагом к распознанию природы Будды. Поэтому метод распознания природы Будды заключается в постоянных попытках покоиться в этой природе. В конечном итоге природа Будды — это основа буддийского пути, его метод и цель одновременно. Ведь мы начинаем и заканчиваем всегда тут, где мы есть, именно здесь и сейчас. Поезду вовсе не нужно никуда отъезжать, потому что эта станция конечная.

9. Главенство головного мозга, или Проблемы с секрецией

Одно лишь то, что ум и тело предстают одновременно, не гарантирует, что они являются основой и тем, что на ней основано.

Кармапа VII Чёдраг Гьямцо

Кажется, против буддийской философии, дающей сознанию такие привилегии, что оно превращается в целый мир, выступает простой факт, вроде бы обоснованный современной наукой, — сознание образуется в мозге. Так склонны считать некоторые. Этот важный вопрос обсуждался буддийской философией несколько веков назад в споре с материализмом, согласно которому материя порождает сознание. Некоторые из представленных аргументов до сих пор сохранили силу.

На протяжении истории Европа училась все больше ценить мозг. Поначалу он отвечал за облысение. Как утверждал Аристотель, «таким образом, принимая в соображение, что, если сам мозг содержит мало тепла, то покрывающая его кожа по необходимости содержит тепла меньше, и еще меньше — волосы, поскольку они отстоят от него дальше всего, — понятным становится, что у кого имеется семя, те лысеют именно в этом возрасте. По этой же причине лысеет только передняя часть головы и из всех животных только у человека: передняя часть потому, что здесь помещается мозг; из всех животных лысеет только человек, потому что он имеет наибольший и наиболее влажный мозг. Женщины не лысеют, так как по своей природе сходны с детьми: и те и другие не производят выделения семени. И евнух не становится лысым, так как он превращается в женщину»[42]. Я опущу рассуждения о женской природе, продемонстрированные древним мыслителем, как и галантные высказывания европейских женоненавистников (я хотел сказать философов). Важна информация, что мозг прежде всего несет ответственность за облысение, а это происходит потому, что «из всех частей [тела] мозг самый холодный»[43]. Определенные недостатки в теории отца европейской философии и логики со временем были ликвидированы. Много веков спустя Картезий закрепляет за мозгом более значительную роль, признавая, что мозг обеспечивает связь тела с душой при помощи шишковидной железы, которая и является соединителем между двумя гетерогенными сферами. Роль мозга постепенно эволюционирует от внутричерепного холодильника через соединительное звено с духовным миром до творца сознания, как о нем говорят в XX веке. Ученые, по счастью, не все, показывают картинки сечения мозга, сделанные суперсовременными томографами, сканерами и т. д., регистрирующими мозговую активность, которая на этих фотографиях отображается в виде цветных пятен в разных частях мозга. Указывая на пятна, они уверенно заявляют: «Это сознание!» Наконец-то все выяснилось: сознание — это избыток розового в передней доле мозга.

Так сознание становится выделением мозга, а он сам — железой внутренней секреции. Происходит физиологизация сознания — оно становится просто результатом физиологии тела. Но в этот момент ситуация перестает быть розовой, как на сечении мозга с томографа, а последствия такого подхода заводят слишком далеко, о чем редко думают поборники этого положения.

Однако, прежде чем мы займемся упомянутыми последствиями, давайте посмотрим, как так получилось, что мозг производит сознание. Итак, у нас есть предположение, что электрохимическая реакция в определенный момент превращается в процесс сознания либо порождает его. Допустим, что так и есть, и начнем ab ovo[44]. Когда яйцеклетка соединяется со сперматозоидом, это вовсе не встреча двух интеллектуалов, обе стороны равно не имеют мышления. Появившаяся из них зигота тоже не задумывается над своим зиготным существованием. Но при соответствующем усложнении зиготы вследствие умножения клеток раздается первый щелчок, и начинается сознательный процесс. Но что это за момент? До него у нас была чистая физиология: уже в меру сформировался мозг, в котором начинают появляться электрохимические явления, возникающие из-за разницы зарядов по обе стороны от мембраны нейронов. И вдруг в одно мгновение появляется сознание. Что же тогда отличает живой мозг, который еще не порождает сознание, от того, который его уже порождает? Материально они выглядят идентично. Где же фундаментальная разница, фундаментальная потому, что определяет нашу человечность, если принять древнее определение, что человек — это животное, одаренное разумом? В какой же момент электричество мозга становится сознанием? Как и когда дело доходит до порождения чего-то настолько качественно отличного от движения ионов, как процесс осознавания? Если присмотреться к работающему мозгу вблизи (как предлагал сделать Лейбниц) и обратить внимание на все разнообразие происходящих в нем физических процессов, заключающихся главным образом в миграции частиц, то мы увидели бы только эти процессы. Даже если не просто почувствовать, но и увидеть тепло, являющееся движением частиц (их движением тепло как раз и объясняется), то как движением объяснить мышление и ощущения или способность к восприятию как состояние ума? Поклонники редукционизма, сводящего сознание к процессу в мозге, верят, что это состояние не ума, а мозга, и готовы окончательно объяснить мышление движением частиц, мигрирующих через мембрану нейрона. Трудно представить, как можно увидеть, что перемещение и вступление в реакцию массы химических субстанций — нечто большее, чем их перемещение и реакции. Пусть даже и настолько разнообразные. Когда же происходит качественный скачок? В случае, например, смены свойств, происходящей при химическом синтезе, после которого полученная частица химического соединения демонстрирует совершенно другие свойства, чем создавшие ее элементы (а свойства эти, несмотря на то что они такие разные, легко объяснить физическими факторами). Одного переплетения нейронов с миллионами связей и сопряжений недостаточно для объяснения — это всего лишь сложная система на физическом уровне.

Физический процесс является причиной для следующего физического процесса — это очевидно. Точно так же процесс в сознании может быть причиной другого процесса в сознании[45] (если только заранее не допускается, что процесс в сознании — это простое проявление процесса в мозге). Насчет этого буддийская философия во главе с Дхармакирти не сомневается, но спрашивает, как материя может порождать сознание, или, говоря нашим языком, как физический процесс может стать причиной нефизического процесса.

Этот вопрос, на который действительно трудно ответить, особенно когда исследуются только физические процессы, не слишком занимает большинство нейропсихологов. Они, как правило, принимают рискованную предпосылку, приводящую к убеждению: не существует ничего, что называется дуализмом души и тела, а значит, и факта фундаментального различия между физическим и сознанием. Возможно, это разделение вовсе не простое и не такое уж очевидное, но, с другой стороны, поспешное согласие с тем, что ток — это мышление, фактически является предположением, которое позднее нужно доказывать, демонстрируя равенство электрической активности с процессом сознания. Таким образом, доказывается только то, что раньше было предпосылкой, которую трудно признать мощным научным основанием; а вот редукционистская тенденция очень мощна, она склоняет сделать единственный, маленький шажок от догадки до категоричного утверждения. Похоже, что редукционисты не слишком озабочены условиями для выполнения желанной для них редукции, они скорее склонны — потому что редукционизм ограничивает их до этой склонности — признавать, что такая редукция — вопрос времени. Они пестуют подобные ожидания, диктующие им характерную риторику, содержащую слова «у нас есть сильные основания, чтобы считать…», «результаты исследований столь обещающие, что можно с большой долей уверенности надеяться…», после чего делается тот самый шажок, который вообще-то еще предстоит сделать в недалеком будущем, но можно сделать его уже сейчас, ведь и так будущее его узаконит[46].

Конечно, если дотронуться до провода, подключенного к источнику тока, может показаться, будто провод только и ждал, как дать кому-нибудь пинка (а по нему, хитрецу, так и не скажешь!), но это будет необоснованной антропоморфизацией кабеля. Подобным же образом переоценивается роль деполяризационной волны, перемещающейся по мембране нейрона; единственное, о чем мы здесь можем говорить, — это миграция ионов через мембрану клетки, а это явление никак не похоже на воспринимаемую нами мысль. Если допустить, что нет никаких нематериальных факторов, отвечающих за наличие сознания, будет трудно, как говорят буддийские философы, отличить сознающее существо от так называемой неживой природы.

В нейропсихологических лабораториях пока что удается подтвердить только один факт: физическим процессам соответствуют процессы сознания. То, что их наблюдают одновременно, вовсе не означает, что один процесс является причиной другого, на что обращает внимание буддийская философия; возможно, у них просто есть общая причина. Утверждения об одновременности этих процессов недостаточно для суждения о том, что один является причиной другого. Тем не менее некоторые делают такой необоснованный вывод и безапелляционно утверждают: причиной процессов сознания являются исключительно процессы в мозге. Но факт, что раздражение некоторых участков мозга вызывает определенные переживания, вовсе не означает, что переживания могут появиться исключительно при помощи физического или электрического раздражителя и что так происходит всегда. В данном случае не исключено, что это так, но существует и другая возможность их появления. К тому же, если оба процесса скоррелированы, то, модифицируя один, мы модифицируем и другой, а значит, совершенно логично предположить, что вместе с появлением процесса сознания мозг реагирует определенным способом, и наоборот, вызывая процесс в мозге, мы стимулируем реакцию в виде процесса в сознании. Эта взаимозависимость, однако, не предопределяет, какой из двух процессов будет причиной, приводящей к другому процессу. Признавать процессы в мозге причиной процессов сознания — ошибка, заключающаяся в смешивании взаимозависимости и причинно-следственных отношений, а сама взаимозависимость, какой бы сильной она ни была, не может служить основанием для метафизических или, скорее, антиметафизических заключений. То, что два процесса всегда наблюдались вместе, еще ничего не говорит об их взаимоотношениях; наверняка можно утверждать лишь, что они до сих пор наблюдались вместе; изменения же одного из них, вызванные модификацией другого, говорят только об их тесной корреляции. Тот факт, что я всю жизнь смотрю телевизор сидя, не является основанием для вывода, что позиция тела — причина для просмотра телевизора.

Необыкновенная и великолепная аппаратура для исследования тела для кого-то становится гарантией правильности выводов, сделанных на основе исследований, проведенных на ней. К сожалению, точности выводов порой далеко до точности оборудования. Все более совершенные приборы для регистрации волн мозга и мониторинга его активности не дают основания для поспешных и неоднозначных выводов. А ведь все необычайные открытия, сделанные на современной аппаратуре, сохраняют свою ценность даже без предположения, что сознание порождается мозгом. Но эта версия событий будет лишена захватывающей простоты, которую придает редукция двух явлений до одного. Ученые упорно пытаются придерживаться редукции любой ценой, о которой не задумываются, потому что еще не столкнулись с необходимостью заплатить за свои действия. Редукция так искушает своей простотой, что к ней охотно прибегают, даже если на то нет достаточных предпосылок. Ее используют во имя радости употребления все более утонченных устройств для исследования мозга. Но если бы ученые располагали еще более изысканными методами непосредственного исследования сознания, скорее всего, они охотнее бы редуцировали до него все процессы мозга. Но это не так, и обольщающая своей простотой редукция души до материи кажется совершенно очевидной, пусть и необоснованной.

Однако вернемся к вопросу о статусе сознания, следующего из научных теорий о примате мозга, и проследим все вытекающие последствия. Если сознание есть результат физиологии мозга, который теперь считается железой, выделяющей мысли, нужно согласиться с тем, что мышление имеет истоки во многих факторах, воздействующих на организм. Воздух, его температура и прежде всего диета оказывают воздействие на работу внутренних органов (некоторые даже говорят, что мы становимся тем, что едим). Усваиваемые вещества модифицируют работу органов, могут стимулировать их рост, ускорять или замедлять их функции, оказывать благотворное, разрушительное или отравляющее влияние. Мозг — не исключение; он очень подвержен влиянию употребляемых нами веществ. То есть диета отчасти обусловливает мышление, которое является лишь выделением мозга, модифицированного пищеварительно. Вся философия была бы по большому счету диетическим творением, и это еще можно как-то проглотить, но любую научную теорию как мыслительный продукт секреции мозга нужно тогда снабдить оговоркой, что ученый, выдвинувший ее, наслаждался такими-то или такими-то блюдами. То же справедливо и для теории, что сознание порождается мозгом и является выделением, обусловленным физиологией мозга, а она зависит от питания. То есть эта теория — всего лишь производное от актуальной физиологии мозга данного ученого, который наверняка пришел бы к другим объяснениям-секрециям, стоит только поменять диету. Вся эта теория в буквальном смысле выработана и выделена из мозга, как и все остальные теории. Какой компонент питания отвечает за обсуждаемую здесь научную теорию? Лично я бы поставил на цветную капусту — сам я эту гадость не ем, и вот, пожалуйста, в голове моей нет ничего такого, что подтверждает, будто сознание порождается мозгом! А вот вкусная колбаска определенно вынуждает поставить на сознание, потому что нигде так не заметен триумф духа над материей, как у самого философского народа Европы, каким являются немцы, известные своими Frankfurter Würstchen[47], а тибетцы едят цампу и пьют с чаем столько животного жира, что таким количеством, кажется, можно убить всех противников буддийского идеализма.

Происхождение теории, ясное дело, не предопределяет, верна ли она или нет. Истинность теории гарантирует согласие с фактами, а не ее генезис. Если цветная капуста причастна к формулированию заключения, что сознание является продуктом мозга, и этот вывод соответствовал бы фактам, то тогда да здравствует истина и слава цветной капусте! Капустное происхождение не придает величия научной теории, но ведь в науке величие не главное, а кроме того, не одно великое открытие было сделано случайно, значит, и на это можно закрыть глаза. Правда, пока что нет согласия и уверенности, что такой вывод соответствует фактам, а во-вторых, он несет в себе другие неприятные последствия.

Каким, собственно, образом подверженная модификации физиология мозга может гарантировать неизменность и категоричность математических законов? Если все, что касается сознания, определяет физиология мозга, то почему вместе с возможностью ее изменения не должны меняться логика и математика? Если некая сложная сеть нейронов отвечает за выполняемые нами действия сложения, то вместе с изменением этой сети либо ее функционирования 2+2 могло бы равняться 5. Законы логики и математики становятся эпифеноменом физиологии мозга, и снова начинает пугать призрак цветной капусты. Имея единственную опору в работе мозга, логика и математика никогда не приобретут статус, на который всегда претендовали. Это наверняка не понравилось бы ученому, пользующемуся томографами и сканерами, созданными по законам математики и физики, согласно которым они функционируют и делают возможным исследование мозга.

Все прочие достижения культуры также становятся результатом секреции мозга. Искусство и литература не исключение. Они всего лишь результат деполяризации нейронной мембраны и химических изменений на синапсах. Литература как результат возбуждения ума с точки зрения физиологии не сильно отличалась бы от воспаления кожи при себорее (хотя в случае плохой литературы, очевидно, так и есть).

В дополнение ко всему, почему выделение сознания так разнится в случае каждого отдельного представителя человеческого рода? Все поджелудочные железы устроены одинаково, работают одинаково и выделяют одинаковый инсулин, и мозги устроены одинаково, работают по одному и тому же принципу, а выделяют разные мысли и чувства, отличные друг от друга. Все способны выделять гормоны, но не все способны выделить понимание формулы E = mc2. Неужели такого рода открытия были результатом дисфункции мозга?

С подобным обесцениванием математики, физики или литературы можно бы было согласиться, если они кому-то не нравятся, но есть еще одно последствие превращения мозга в железу, проглотить которое очень сложно. Это утрата свободы. Мозг, как образование из атомов, должен подчиняться законам физики, что означает: наше сознание и то, что мы думаем, подвержено естественному детерминизму. Законы физики не являются законами свободного волеизъявления, а сознание, как производное от законов физики, теперь определенно будет не областью свободного духа, а природной машинкой. Мы не можем влиять на выделение инсулина через островки Лангерханса[48], значит, не можем оказывать влияние и на выделение мыслей мозгом, потому что эти процессы в равной степени контролирует природа. И тогда нельзя винить беднягу Раскольникова: его желудок выделил сок, и он переварил пищу, а мозг выделил мысль, и он убил старушку — чистая физиология. Вместо «Преступления и наказания» имеем «Физиологию и наказание», хотя последнее не будет наказанием — как не наказывают диабетиков, так нельзя наказать «мозгарей», а кроме того, судья все равно никакого решения не принимал — выделил секрет из железы, и ничего более. То есть вместо «Преступления и наказания» у нас будет «Физиология и физиология» — захватывающее произведение заики.

Предположение, что сознание является продуктом мозга, равнозначно лишению нас свободы, а значит, наши поступки уже нельзя оценивать с позиций морали. Внешний вид собачки вызывает в мозгу ее хозяйки выделение чувства восторга, и она нежно гладит песика. В мозгу господина рядом внешний вид собачки вызывает выделение агрессии, и он пинает ее. Оба поступка тем не менее имеют общий выделительный знаменатель, отрицающий свободу, а посему их нельзя подразделить на хороший и плохой. Каково выделение, таковы поступки. Вот только понимает ли это собачка?

На месте юристов я бы начал подумывать о другой карьере, потому что некоторые нейропсихологи хотят лишить работы целый сектор судопроизводства. Правда, массовые увольнения противоречат трудовому законодательству, и остается вероятность легально уладить это дело.

В конце давайте еще раз вернемся к духу буддийской философии, которая в споре со сторонниками теории, будто сознание является производным от материи, указывала на далеко идущие и нежелательные последствия, и проверим, желали бы мы видеть мир, согласующийся с картиной сознания, воплощенного в мозге. Эту картину я хотел бы представить в форме моего первого литературного произведения [для тех, кто не знаком со специальной терминологией, в квадратных скобках я даю перевод слов ученого]:

Утро мозга

Ранее весеннее утро. Восходит солнце, поют птички, а легкий ветерок через открытое окно легко касается лица нейропсихолога, уверенного, что мозг порождает сознание. Он просыпается и обращается к лежащей рядом жене с такими словами:

— Сетеподобное образование генерирует непрерывный поток сигналов к таламусу и в кору головного мозга с целью создания системы геометрической связанности коры головного мозга [Доброе утро, любимая]. О! Векторное кодирование в виде образца уровней активации в пространстве, установленном шестью типами обонятельных рецепторов [Ты так вкусно пахнешь, дорогая]. Произведи раздражение моего чувственного человечка[49] [Прижмись ко мне]. Визуальная репрезентация объекта и реакция вентромедиальной префронтальной коры, миндалевидного тела и ствола головного мозга, а также направление сигналов в моноаминовые ядра, соматосенсорную кору, поясную извилину и т. д. [Я тебя люблю, золотце]. Ослабленные импульсы в двигательном человечке [Мне лень вставать]. Гиппокамп еще не получил всех сигналов, связанных с активностью сенсорной коры, которые должны были добраться через несколько цепей проекций с многочисленными синапсами, и обратных сигналов по этим путям не выслал. [Ничего не помню! Какой сегодня день?]. Высокий уровень метаболитов [Башка трещит с похмелья!].

И когда она подскакивает, чтобы принести ведерко простокваши, он сам встает, нежно встречая ее такими словами: