Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. Статьи и материалы

Подобное разрешение император дал, и Булгарин подготовил рецензию на постановку «Севильского цирюльника» в Итальянской опере. В ней он писал, в частности: «Петербург, столица обширнейшей Империи в мире, средоточие внешней торговли России, местопребывание дипломатического корпуса, большей части богатого и образованного дворянства и множества иностранцев всех наций, Петербург, по стечению всех сих и других обстоятельств должен быть и есть святилищем вкуса во всем изящном и образцом утонченной европейской образованности. Климат наш, заставляющий нас три четверти года укрываться в домах, принуждает нас избирать забавы сообразные с нашим образом жизни, и потому в Петербурге почти единственное публичное удовольствие есть театр».

На рукописи рецензии А.Х. Бенкендорф наложил резолюцию: «Позволяется печатать – и вперед можно писать об театрах, показывая мне»[700]. Цензура Бенкендорфа была, возможно, тоже инициирована Булгариным. По крайней мере в недатированной записке для III отделения об организации секретного наблюдения он писал, что «высшая полиция должна иметь непременно в своих руках цензуру театральных пиес, театральную критику в преданных ей журналах <…>. Надобно непременно, чтоб актеры и актрисы зависели неприметным образом от высшей полиции. Это значит иметь в своих руках l’opinion de toute la jeunesse [мнение всего юношества (фр.)]»[701].

Рецензия на оперный спектакль была опубликована (анонимно) в «Северной пчеле» 28 января 1828 г., а 31 января в газете появилась новая рубрика – «Русский театр», содержавшая неподписанную булгаринскую рецензию на постановку «Разбойников» Ф. Шиллера. В записке в III отделение Булгарин писал о реакции публики на эту статью следующее: «Статья о русском театре сделала такой шум, что подьячие и купцы забыли на время все, и только и толков, что о театре. У дверей театра была ломка, и когда пишущий сии строки приблизился к раздавателю билетов, чрез контору, то он сказал: “Вот что наделала «Пчела»!” Кричат: “В «Пчеле» было писано, давай билеты!” Забавно, что типографский наборщик, который пять лет не был в театре, бросил работу и пошел туда, набрав статью о театре! Дирекция рада, актеры хорошие в восторге, дурные берутся учить роли, которых в русском театре не знали никогда. Публика только и толкует, что о театре, большой свет о италианцах, русский мир о Разбойниках (трагедии); для вестовщиков это удар, для направления общего духа – сильное орудие, как громовой отвод»[702].

Цензор В.Н. Семенов, разрешив публиковать рецензию о постановке «Севильского цирюльника», представил тем не менее рукопись на рассмотрение Главного цензурного комитета. 31 января состоялось заседание Главного цензурного комитета, который постановил «о вышеизложенном решении генерал-адъютанта Бенкендорфа представить на благоусмотрение и разрешение его высокопревосходительства г. министра народного просвещения»[703]. Министр, ознакомившись с присланными материалами, 2 февраля дал следующие указания: «1) написанное на оной [рецензии Булгарина] карандашом решение господина генерал-адъютанта Бенкендорфа переписать на поле оной чернилами, предоставляя сие делать и впредь тому из гг. цензоров, который будет пропускать подобные статьи, и 2) отнестись к господам попечителям учебных округов, Московского, Дерптского и Виленского, чтобы они, в предостережение подведомственных им цензурных комитетов, предложили им о непропускании критических статей об игре актеров без особенного предписания своего начальства или без письменного дозволения г-на генерал-адъютанта Бенкендорфа»[704].

Об этом было сообщено Главному цензурному комитету, и 14 января за подписью А.С. Шишкова и председателя Главного цензурного комитета Л.Л. Карбоньера было отправлено следующее распоряжение попечителю Московского учебного округа: «В 1824 году последовало Высочайшее повеление о печатании в периодических изданиях критических статей об игре Императорских придворных актеров и о самых пиесах, даваемых на Императорских театрах. С сего времени печатание подобных статей в журналах не было позволяемо. Хотя ныне в газете “Северная пчела” и помещаются суждения об игре актеров, но как сии статьи предварительно рассматриваются г. генерал-адъютантом Бенкендорфом, коего согласие на напечатание оных всякий раз сообщается цензуре, то я долгом почитаю Ваше Превосходительство покорнейше просить в предостережение подведомственного Вам Московского цензурного комитета предложить оному о непропускании критических статей об игре актеров без особенного предписания начальства или без письменного дозволения г. генерал-адъютанта Бенкендорфа»[705]. Аналогичные распоряжения были посланы в Дерптский и Виленский учебные округа.

Формально запрет на публикацию театральных рецензий был отменен принятым вскоре (22 апреля 1828 г.) новым цензурным уставом, § 12 которого разрешал суждения «о представлениях на публичных театрах и о других зрелищах»[706].

Ряд изданий («Сын Отечества», «Московский вестник», «Московский телеграф», «Атеней», «Галатея», «Молва» и др.) ввели на своих страницах регулярное рецензирование театральных премьер, дебютов и бенефисов. Особенно сильный резонанс в обществе и в административных кругах имели рецензии в «Северной пчеле»[707]. Так, П.А. Каратыгин вспоминал о том, как там в 1830 г. появилась положительная рецензия на его водевиль «Знакомые незнакомцы»: «[Она] заставила не только многих обратить на меня благосклонное внимание, но даже наш директор [театров С.С. Гагарин] догадался, что молодой автор, так успешно дебютировавший, заслуживает некоторого поощрения. Через несколько дней кн. Гагарин прислал мне золотые часы рублей в 200 ассигнациями. Я вполне убежден, что без похвального листа Булгарина я не получил бы этого подарка»[708].

Однако уже 13 февраля 1830 г. был разослан циркуляр Министерства народного просвещения о том, чтобы «статьи об Императорских театрах не иначе были печатаемы в журналах и газетах, как по предварительном рассмотрении и одобрении их министром двора <…>»[709]. В 1843 г. это распоряжение было закреплено высочайшим повелением[710]. Если же министра двора П.М. Волконского не было в Петербурге, то рецензии на спектакли русской труппы визировал директор его канцелярии В.И. Панаев (позднее – директор императорских театров в 1833–1858 гг. А.М. Гедеонов), а статьи о французской труппе посылались Волконскому за границу и временами задерживались на срок до двух недель.

Театральный рецензент «Северной пчелы» Р.М. Зотов вспоминал: «[Волконский] сам читал тогда все рецензии о театрах и охотно дозволял благонамеренную критику. Помню однажды, что статья моя об италианской “Норме”, которую играла знаменитая Виардо, не понравилась ему за мои замечания об этой певице. Он не запретил статьи, не вычеркнул из нее ничего, но поручил графу Михайлу Юрьевичу Виельгорскому убедить меня, чтоб я смягчил свои суждения»[711].

В феврале 1830 г. Петербургский цензурный комитет хотел запретить в журнале «Северный Меркурий» статью «Русский театр», «заключавшую в себе критику на игру актеров, во-первых, потому что эта критика относилась нередко к пьесам, еще не напечатанным и, значит, цензуре неизвестно было: опущены ли те или другие места во время представления, во-вторых, потому, что суждения о действующих лицах касались прямо или косвенно распоряжений театрального начальства и могли, в отношении к оному, казаться непозволительными даже в таких случаях, которых посторонняя цензура не в состоянии предупредить, не зная распоряжений и представления». Поэтому комитет ходатайствовал, чтобы к § 12 цензурного устава было прибавлено, в виде дополнения, «чтоб всякие подобного рода суждения предварительно представляемы были на засвидетельствование или театральной дирекции, или III-го отделения Собственной его величества канцелярии, так как последней принадлежит разрешение к представлению». Но Главное управление не согласилось и 19 февраля 1830 г. постановило, что оно не считает себя вправе ограничивать данное § 12 цензурного устава дозволение печатать рассуждения о театральных представлениях[712].

Тем не менее в декабре 1830 г. за критику французской актрисы Виржини Бурбье, пользовавшейся высоким покровительством, было запрещено печатать театральные рецензии в выходившей в Петербурге на французском языке газете «Le Furet». Обстоятельства этого запрета выразительно демонстрируют, что власти учитывают наличие общественного мнения и стремятся замаскировать тот факт, что император не следует недавно утвержденному им цензурному уставу.

22 декабря 1830 г. Бенкендорф писал министру народного просвещения князю К.А. Ливену: «Покорнейше прошу Вашу Светлость приказать воспретить издателю французской газеты “Le furet” помещать в оной статьи об Императорских театрах, поручив цензуре надлежащее за сим наблюдение». Ливен отвечал, что он этого не может сделать, поскольку это противоречит цензурному уставу, и добавил, что «если же есть Высочайшая Государя Императора воля, либо Вы находить изволите нужным, чтобы во всех журналах вообще или только в “Furet”, по причине какого-либо с его стороны упущения, не печатались суждения о театрах, то для учинения надлежащего распоряжения я должен иметь Высочайшее о том повеление, которым бы отменялось прежде данное Его Величеством узаконение». Бенкендорф в своем ответе подчеркивал, что это воля царя, но нужно это скрывать: «…Вам угодно было спросить меня, по Высочайшему ли повелению просил я Вас запретить издателю “Le furet” помещать в сем издании статьи об Императорских театрах, честь имею ответствовать, что помещение в журнале “Le furet” статей об Императорских театрах воспрещается издателю оного по Высочайшему повелению Государя Императора, и что в первом отношении моем по сему предмету к Вашей Светлости не употребил я Высочайшего имени Его Величества, быв уверен, что само собою разумеется, что таковые запрещения делаются не мною, а Государем, священное имя коего нам вообще надлежало бы употреблять гораздо реже в обыкновенных наших отношениях».

После этого Ливен сделал соответствующие распоряжения[713].

Выше цитировались слова Зотова о том, что Волконский разрешал «благонамеренную критику», не носившую принципиального характера. Однако, когда в 1838 г. московский журналист В.С. Межевич попытался поместить в петербургских «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду» статью «Театральная хроника Москвы», содержавшую весьма критическую оценку репертуара и актеров московской сцены (называя в качестве одной из главных причин «недостаток театральной критики в Москве», автор утверждал: «Театр поддерживается участием, участие выражается в мнениях, а мнений у нас высказать негде: мы не имеем журналов…»), то статья была запрещена в театральной цензуре со следующей резолюцией: «Не позволять печатать по неприличию многих выражений как насчет московской публики, так и театра и несправедливых замечаний»[714].

П.С. Усов писал, что «в 1849 году <…> застал [в редакции “Северной пчелы”] такой порядок, что статья в оригинале, не в наборе, посылалась из редакции в III отделение, где ее просматривал старший чиновник театральной экспедиции этого отделения и со своими пометками, одобрением или запрещением, отправлял сам к директору императорских театров. Последний подписывал разрешение к печати статьи, после чего она посылалась к обыкновенному цензору. В самом скором случае отчет о спектакле мог появиться в газете на четвертый или пятый день»[715]. Нередко, по свидетельству Усова, Гедеонов кардинально менял оценки актерской игры, вписывал похвалы актерам и т. п.

Из-за наличия внутритеатральной цензуры уже при создании рецензий заведомо элиминировались возможные негативные оценки деятельности театральной дирекции. Булгарин так наставлял театрального рецензента «Северной пчелы» Р.М. Зотова в 1843 г.: «Никогда я не требовал от вас, чтоб вы только хвалили театр, в угоду Гедеонову! Но дирекции мы не смеем касаться – т. е. не смеем говорить, почему постановка пиесы не так, почему роль дана той, а не той, и проч. Вспомните, что многие пиесы поставляются по воле и вкусу самого Царя! Впрочем, мне однажды приказано, именем Государя, устами графа Бенкендорфа не мешаться в распоряжения дирекции. Наше дело: игра актеров, содержание пиесы, исполнение и композиция музыки – довольно с нас и этого!»[716]

Булгарину, журналисту опытному и поддерживающему тесные контакты с III отделением, при подобной политике удавалось сохранять рецензионный отдел в газете. Но и у него временами возникали проблемы, связанные с отзывами в «Северной пчеле» о театральных спектаклях. Наличие нескольких цензур порождало в ряде случаев конфликты и сложные коллизии. Так, в 1839 г. в письме в цензуру Булгарин утверждал: «…нам объявлено было Высочайшее повеление, чрез графа Бенкендорфа, что обо всем, касающемся до Высочайшего двора, войска и важных внутренних происшествий, мы должны печатать с разрешения графа Бенкендорфа, а о театре – с разрешения князя Волконского, не подвергаясь уже другой ценсуре. Так было долгое время, а ныне изменилось! Часто князь Волконский прибавляет кое-что своею рукою в статьи, но ценсора наши вымарывают, невзирая на право и ответственность князя Волконского»[717].

В связи с этим Петербургский цензурный комитет обратился к министру народного просвещения С.С. Уварову с предложением об упорядочении прохождения через цензуру подобных статей. Уваров ответил, что официального повеления о том, чтобы рассмотренные Волконским статьи «не подвергались уже другой цензуре», не было[718].

Соответственно Булгарину было отвечено, что, поскольку подобного повеления не было, все без исключения публикуемые в газете тексты должны проходить общую цензуру.

Вновь вопрос о согласовании двух цензур возник в 1843 г., в связи с публикацией одного из фельетонов Булгарина. Отзываясь в № 256 о представлении «Нормы» (с участием певицы Ассандри), он писал: «Об этом представлении не скажем ни словечка, по латинской пословице: aut bene aut nihil[719]. <…> Гораздо больше наслаждения имели мы в зверинце г-на Зама <…>».

16 ноября 1843 г. товарищ министра народного просвещения князь П.А. Ширинский-Шихматов писал попечителю Санкт-Петербургского учебного округа: «Г[осподин] министр императорского двора, изъясняя, что все статьи о театральных представлениях печатаются в “Северной пчеле” не иначе, как с его разрешения, и присовокупляя, что в № 256 этой газеты помещена не бывшая у него на рассмотрении статья об опере “Норма”, заключающая в себе неприличное сравнение сего представления с посещением зверинца, просит об уведомлении, для доклада Государю Императору, с чьего дозволения напечатана и кем сочинена означенная статья.

Вследствие сего покорнейше прошу Вашу Светлость поспешить доставлением мне сих сведений для сообщения г. министру Императорского Двора»[720].

В ответ в цензурном комитете была подготовлена следующая записка:

«В исполнение предписания Вашего Сиятельства от сего 16-го ноября за № 1404, имею честь донести, что статья в № 356-м “Северной пчелы” об опере “Норма” написана издателем “Пчелы” г. Булгариным и разрешена к печатанию рассматривающими это издание ценсорами Корсаковым и Очкиным по следующим уважениям.

В приложении к статье 147 т. 14 Свода законов издания 1842 года Устава о ценсуре ст. 12 изображено: Всякие суждения о представлениях на публичных театрах дозволяются ценсурою, если только сии суждения не противны общим ее правилам.

Что касается до того, что все статьи о театральных представлениях должны быть печатаемы в “Северной пчеле” не иначе, как с разрешения г. министра императорского двора, то распоряжение сие никогда не было сообщено ценсурному комитету официальным образом.

В 1839 году издатель “Пчелы” Булгарин, жалуясь на строгость бывших тогда ценсоров “Пчелы”, довел до сведения Комитета, что статьи о театре рассматриваются г. министром императорского двора, и утверждал, что затем ценсоры не имеют права запрещать что-либо в подобных статьях. Бывший в то время председатель комитета, желая оградить ценсоров от незаслуженной ответственности, представлял этот случай на разрешение г. министра народного просвещения, прося его снестись с г. министром императорского двора и графом Бенкендорфом, дабы пропускаемые ими статьи были подписываемы по их назначению и просил сделать следующее распоряжение: 1) вменить в обязанность редакторам “Северной пчелы” при корректурных листах журнала представление подлинных статей; 2) подписать ценсорам пропускать таковые статьи без всякого изменения, как не подлежащие их ответственности и 3) правило сие распространить не только на “Северную пчелу”, но и на прочие журналы, в которых могут помещаться подобные статьи. В ответ на сие г. министр народного просвещения от 24 января 1839 г. сообщил бывшему попечителю С. Петербургского учебного округа, что по Ценсурному управлению ни посредственно, ни чрез какое-либо ведомство не было объявлено Высочайшее повеление, чтобы статьи о театре в “Северной пчеле” печатались с разрешения князя Волконского, не подвергаясь уже другой ценсуре, а потому и показание г. Булгарина в объявлении ему и г. Гречу графом Бенкендорфом такового исключения для “Северной пчелы” из общего ценсурного порядка, не может быть принято во внимание, присовокупив, что если бы подобное повеление последовало, то об оном, как о постановлении в отмену существующих правил было бы сообщено официальным образом ценсурному ведомству и что статьи о театре, назначаемые в “Северную пчелу” и представляемые издателями сей газеты предварительно в Канцелярию г. министра императорского двора для рассмотрения их в отношении к тому, что может касаться императорских театров и до дирекции оных, не исключаются чрез то от ценсуры на общем основании и потому должны быть рассматриваемы обыкновенным порядком.

Рассматривая в общем ценсурном отношении упомянутую выше статью, в которой автор, говоря о разных предметах, не разбирает ни игры, ни пения артистов, участвовавших в представлении “Нормы”, но намекает только, что не может сказать об этом представлении ничего – и не находя в этом ничего противного Ценсурному уставу – ценсоры не почли себя вправе запретить означенного места. Что касается до следующего затем известия о зверинце, в котором автор имел будто бы более наслаждения, чем в опере, то ценсоры не могли видеть тут никакого сравнения зверинца с оперой; в простом же сближении сих двух разнородных предметов, особливо в статьях под заглавием “Всякая всячина” виден только недостаток вкуса в авторе, а на основании статей 13 и 15 Устава о ценсуре в том же 14 томе Св[ода] законов “ценсоры не могут запрещать безвредной шутки и не имеют права входить в разбор справедливости или неосновательности частных мнений и суждений писателя”.

По всем сим обстоятельствам гг. ценсоры признавали себя не вправе запретить упомянутую статью об опере “Норма”. Определено: представить объяснение гг. ценсоров на благоусмотрение г. товарища мин[истра] нар[одного] пр[освещения]»[721].

Ширинский-Шихматов в своем ответе пересказал ответ цензоров. К этому он прибавил, «что министерству народного просвещения никогда не было сообщено распоряжение, чтоб статьи о театральных представлениях, печатаемые в “Северной пчеле”, предварительно рассматривались в министерстве двора, а потому ни цензурный комитет, ни министерство народного просвещения не имели возможности наблюсти за исполнением этого». Кроме того, он просил Волконского «представить государю императору на разрешение вопрос: должна ли цензура, после дозволения таких статей министерством двора, рассматривать их с своей стороны обыкновенным порядком, или обязана позволять их без дальнейшего цензурования, не подлежа уже никакой ответственности за содержание их?»[722].

Помимо этого сам Булгарин написал оправдательное письмо Волконскому, в котором напоминал: «…с тех пор, как издатели “Северной пчелы” получили от графа Александра Христофоровича изустное приказание посылать, через его канцелярию, театральные статьи на предварительное рассмотрение вашей светлости, – приказание сие было свято соблюдено даже во время отлучек вашей светлости из столицы с августейшей фамилией», а непредставление данной статьи объяснял тем, что «не почитал ее статьею театральною»[723].

Тем не менее из министерства 20 ноября 1843 г. поступил следующий ответ: «По всеподданнейшему докладу г. министра императорского двора Государь Император высочайше повелеть изволил: издателю газеты “Северная пчела” Булгарину сделать строжайший выговор за написанную им и напечатанную без разрешения г. министра Императорского двора в № 256 сей газеты об опере “Норма” неприличную статью, в которой хотя и не разбирается ни игры, ни пения, но говорится весьма резко не в пользу артистов, и сверх того допущено крайне неприличное сравнение Императорского театра с зверинцем.

Вместе с сим Его Императорскому Величеству угодно, чтобы издатели всех журналов и газет, в коих дозволяется помещать статьи об императорских театрах, не иначе печатали оные, как по предварительном рассмотрении г. министра императорского двора, и чтобы таковые статьи представлялись к Его Светлости принятым порядком, чрез III отделение Собственной Его Величества Канцелярии за подписью сочинителей их – не начальными только литерами, а всеми словами. После сего статьи сии должны быть подвергаемы рассмотрению обыкновенной цензуры, на общих правилах.

Об исполнении сей высочайшей воли, по С. Петербургскому цензурному комитету, покорнейше прошу Вашу Светлость сделать надлежащее распоряжение.

Товарищ министра народного просвещения кн. Ширинский-Шихматов»[724].

Распоряжение это было доведено до редакторов петербургских периодических изданий («Северная пчела», «Отечественные записки», «Библиотека для чтения», «Сын Отечества», «Ведомости С. – Петербургской полиции», «Русский вестник»), знакомство с ним они должны были засвидетельствовать своей подписью[725].

В том же, 1843 г. из-за другой певицы пострадала (и гораздо сильнее) газета «Русский инвалид». Там в № 234 было напечатано, что накануне публика Большого театра с восторгом слушала пение Виардо, однако в тот день спектакль был отменен. Николай I повелел автора заметки посадить на гауптвахту на неделю, а в «Русском инвалиде» запретить помещать материалы о театре[726].

Директор театральной дирекции Гедеонов по поводу этого случая писал министру двора: «…в журналах статьи о театрах весьма редко добросовестны, а по большей части наполнены пристрастия, несправедливости и даже злобы. Незнание искусства явно высказывается, словом, журналисты пишут о театре не для пользы искусства, но для собственной выгоды, чтобы пополнить столбцы своего журнала и, возбуждая любопытство, увеличить число своих подписчиков, придерживаясь правила, что одна строчка злобной клеветы более заманивает, нежели целые страницы похвал. По постановлениям статьи о театрах не могут быть печатаемы без особого разрешения вашего, но, сколько мне известно, все-таки многие печатаются, не доходя до вашего сведения <…>»[727].

В январе 1845 г. начала выходить газета «Театральная летопись». Однако в феврале на 8-м номере она была запрещена, как пояснял в воспоминаниях ее редактор, за «слишком резкий тон статей газеты, относившейся большею частью отрицательно ко всем явлениям театрального мира»[728].

Гедеонов и в дальнейшем стремился всячески сузить возможности писать о театре. Так, когда в 1848 г. в «Ведомостях Московской городской полиции» была помещена статья «Несколько слов о Косицкой», в которой очень хвалили эту молодую актрису, он просил Волконского ходатайствовать о запрете писать в этой газете о театре, поскольку «подобные беспримерные похвалы <…> дают повод артисту увлекаться ими и думать, что он достиг уже полного совершенства и не должен идти далее в своем старании <…>»[729].

Однако, несмотря на все старания театральной дирекции, круг изданий, печатающих отзывы о спектаклях, постоянно расширялся. С наступлением же эпохи гласности после смерти Николая I положение о двойной цензуре театральных рецензий было отменено, и спектакли стали рецензировать многие газеты и журналы.

Характеризуя цензурную политику в отношении театральных рецензий, следует отметить, что вначале власть применяла исключительно запретительные меры, в течение 13 лет практически не позволяя рецензировать постановки в императорских театрах. Но потом тактика была изменена. Как и по отношению к общественному мнению в целом, власть (в лице III отделения) стала по совету Булгарина использовать метод «направления» общественного мнения, а точнее, его имитации. Это значит, применительно к данной теме, что печатались якобы объективные отзывы критики, которые на самом же деле жестко цензурировались, а иногда и корректировались и дописывались представителями самого театрального ведомства, и отражали в результате оценки не только публики, но и властей.

2008 г.

Булгарин и Наполеон [730]

Тема этой небольшой статьи, посвященной связям столь разных по характеру исторических фигур, может показаться экстравагантной или просто курьезной, но мы попытаемся показать, что она вполне закономерна и важна для понимания русского образа Наполеона.

Тому есть несколько причин. Во-первых, Булгарин был связан с Наполеоном биографически: это единственный русский писатель, который встречался с ним. Во-вторых, он много писал о Наполеоне, а поскольку редактируемая им «Северная пчела» широко читалась и была авторитетна для многих читателей, то Булгарин в определенной степени формировал отношение к Наполеону в России. И, наконец, в-третьих, булгаринская трактовка Наполеона была весьма своеобразна и значительно отличалась от того, как характеризовали французского императора другие русские публицисты и писатели.

Начнем с биографического аспекта. Булгарин вспоминал на склоне лет, что «с первых лет <…> юности <…> почитал Наполеона великим мужем, не верил, по инстинкту, вымышляемым на него клеветам…» и что во время учебы в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе в первые годы XIX в. он и опекавший его учитель Лантинг «восхищались Первым Консулом, и хотя досадовали, когда он принял императорское звание, но извиняли его обстоятельствами. С наслаждением читали мы прокламации Наполеона к его войску. Это совершенство военного красноречия! Не много таких полководцев, как Наполеон и Суворов, которые бы, подобно им, умели двигать сердцами своих подчиненных, каждый в духе своего народа. Наполеон и Суворов знали, что, не воспламенив человека, не тронув его за сердце, нельзя ожидать от него великих дел!»[731]

Однако после окончания корпуса Булгарину пришлось в 1806–1807 гг. участвовать в войне с Наполеоном (под Фридландом он даже был ранен и получил за этот бой орден Анны 3-й степени).

По завершившему войну Тильзитскому миру (1807) из большей части польских областей, принадлежавших Пруссии, было образовано Герцогство Варшавское. Позднее, 5 августа 1811 г., Наполеон заявил: «В случае войны, если успех будет на моей стороне, то первым следствием его будет самобытность (т. е. независимость. – А.Р.) Польши»[732]. Булгарину, поляку по происхождению и пламенному польскому патриоту по убеждениям, все это было далеко не безразлично[733]. Вспоминая о тех временах, Булгарин писал: «Поляки народ пылкий и вообще легковерный, с пламенным воображением. Ему непременно нужна какая-нибудь умственная игрушка, для занятия. Патриотические мечтания составляли его поэзию, и Франция была в то время Олимпом, а Наполеон божеством этой поэзии. – Наполеон хорошо понял свое положение и весьма искусно им воспользовался. Он дал полякам блистательные игрушки: славу и надежду – и они заплатили ему за это своею кровью и имуществом»[734].

Булгарин в 1811 г. был уволен из русской армии, перебрался в Варшаву, потом в Париж, где и вступил во французскую армию. В 1811 г. в составе польского легиона французских войск он воевал в Испании, в 1812 г. в составе 8-го уланского полка под командованием Томаша Любеньского принимал участие в походе Наполеона на Россию. Известно следующее мемуарное сообщение: «…во время отступления из Москвы, когда бригада генерала Корбино, в которую входил уланский полк Любеньского, получила приказ обследовать местность между Старым Борисовом и Стадзенкой (Stadzienka) для облегчения переправы через Березину и наведения там мостов, Булгарин как литовец, знакомый с местностью, указал брод через Березину и первый переправился, что я сам видел, не зная еще тогда Булгарина, который мне позднее об этом рассказал, утверждая, что это он был тем офицером»[735].

Н.И. Греч, ближайший друг Булгарина, также вспоминал, что он «коротким друзьям своим из либералов поверял за тайну, что на переправе Наполеона чрез Березину при Студянке (деревне, будто бы принадлежавшей его матери) он был одним из тех польских улан, которые по рыхлому льду провели лошадь, несшую полузамерзшего императора французов»[736].

В 1813 г. Булгарин служил поручиком в 7-м легионе французских улан. 21 мая Наполеон, объезжая аванпосты, приехал в небольшое подразделение, которым командовал Булгарин, побеседовал с ним, дал поручение, которое тот успешно выполнил, а после отъезда приказал присвоить Булгарину чин капитана[737].

После поражения Наполеона Булгарину пришлось по семейным обстоятельствам вернуться в Петербург (в письме Гречу от 15 июня 1844 г. он писал: «…если б лавочка Наполеоновская не обрушилась, я теперь возделывал бы где-нибудь виноград на Луаре! Судьба решила иначе, и я покорился ей»)[738]. Он поселился там в 1819 г. и стал журналистом и писателем.

В романе «Петр Иванович Выжигин» (1831), «Воспоминаниях» (1846–1849), публикациях в «Северной пчеле» Булгарин неоднократно характеризовал Наполеона, всегда с уважением, а нередко и в панегирическом ключе (Н.И. Греч называл его «наполеономаном»[739]). Часто появлялись в газете и переводные материалы о Наполеоне[740].

Рисуемый Булгариным образ Наполеона резко полемичен по отношению к тем его трактовкам, которые были распространены в России в первой половине XIX в.[741]

Со времен Отечественной войны 1812 г. Наполеона рассматривали как «злобного разрушителя царств и престолов». Образ его демонизировался, в нем видели антихриста; в 1812 г. он «представлялся дьяволом, ниспосланным Богом по предвещанию Апокалипсиса за грехи людей»[742]. О Наполеоне писали как о разрушителе установленного Богом порядка, получившем заслуженное воздаяние за свои грехи:

Вожди надменны! Вразумитесь! —Он был пример вам и глава;Священны всем сердцам страшитесьНасильством нарушать права <…>Судьба к неправде буйной строга:Вам срочна власть дана от Бога;Его всевечну чтите власть[743].

Исследователь, проанализировавший большой комплекс свидетельств современников Наполеона, отмечает, что русское общество видело в нем «жестокого деспота и ненасытного завоевателя, наделенного к тому же самыми низкими свойствами человеческой души. В психологический портрет Наполеона современники неизменно включали следующие черты: гордость, тщеславие, коварство, хвастовство, шарлатанство, презрение к людям и отвращение к тому, что называется принципами и убеждениями»[744]. Следует подчеркнуть, что многие в ту эпоху ненавидели Наполеона не только как врага России, но и как насадителя новых, буржуазных порядков в Европе.

После смерти Наполеона в 1821 г. отношение к нему в России начинает постепенно меняться. Во многом сохранив привычный демонизированный (сумрачный, роковой) образ Наполеона, романтики поменяли (не без влияния Байрона) знак и стали характеризовать его амбивалентно, а то и положительно.

Теперь поэт, признавая, что Наполеон «ужасал собой людей» и «удовольствия не знал, // людей чуждался взор угрюмый», утверждает тем не менее, обращаясь к нему:

[Ты] не пришел для порицанья;Ты дивной доблестью оденьСвои прошедшие деянья! <…><… > дряхлость века оживилТы бодростью своих велений;Ты придал мужественных силСобой, непостижимый Гений![745]

Подобная трактовка Наполеона как романтического героя, конфликтующего с толпой, сохраняла представление о нем как о человеке, выламывающемся из привычного жизненного порядка, чуждом окружающим.

Для Булгарина Наполеон, при всей его гениальности, существо вполне земное. Он писал: «Долгое время Наполеона представляли каким-то кровожадным тираном, молчаливым, задумчивым, скрытным. Напротив того, он вовсе не сроден был к жестокости и прибегал к крайностям только по расчетам своей политики и всегда по совету своих дипломатов. Он был весел, часто шутлив, и не только весьма разговорчив, но иногда говорлив»[746].

Булгаринский Наполеон – человек жизнерадостный, который, по его словам, «не любил угрюмых людей и ненавидел метафизиков и политических мечтателей, которые пустыми теориями сбивают людей с толку, научают управлять миром, а на деле не умеют распорядиться сотнею рублей и десятью человеками»[747]. И в то же время он – «величайший гений»: «Каждое действие его должно изучать, потому что оно наверное заключает в себе поучение для будущего времени и пояснение прошедшего»[748].

Булгарин считает Наполеона гением вдвойне. Он и выдающийся полководец, и выдающийся глава государства, администратор. Булгарин пишет главным образом о второй ипостаси Наполеона, на которую обычно обращают меньше внимания: «Как погаситель французской революции, как законодатель и администратор он заслуживает благодарность нашей старой Европы. Когда верховная власть досталась ему в удел после разбойников и грабителей, во Франции не было ни промышленности, ни мануфактур, ни торговли; просвещение было придушено дикими проповедниками прав натуры, и даже Христианская Вера была уничтожена! Лучшие города Франции были разорены, земли лежали отлогом. Франция шла быстрыми шагами к варварству. – Наполеон восстановил веру, науки, торговлю, промышленность, кредит, города и села. Правда, он был иногда слишком крут, да иначе нельзя было ничего сделать. Он поставлен был в такие обстоятельства, что одною железною волею мог подавить своеволие»[749]. Разного рода реформаторов и революционеров он «держал <…> в ежовых рукавицах и требовал, чтоб каждый гражданин, богатый и бедный, ученый и неученый, действовал законно на своем поприще, не вмешиваясь в дела, до него не касающиеся. Правило, которым руководствовался Наполеон в управлении государством, выражено им в письме к королю испанскому: “…все для народа, ничего посредством народа”. И вследствие этого правила во Франции был порядок, благоустройство и благоденствие, невзирая на беспрерывные войны. На основании этого мудрого правила <…> водворилась удивительная экономия в государственном управлении»[750].

Нам уже приходилось отмечать, что Булгарин был представителем просветительской идеологии[751]. Он писал, что «поставляет прогресс в постоянном и постепенном совершенствовании нравственной природы человека просвещением, промышленностью и развитием средств к общему благосостоянию»[752]. Соответственно и Наполеона Булгарин трактовал как просвещенного монарха, гарантировавшего защиту личности и достояния мирных граждан и обеспечившего развитие хозяйства Франции, благосостояние жителей, расцвет науки и искусства.

С Наполеоном для Булгарина связана прежде всего «идея порядка, безопасности, обуздания бешеных страстей». Он утверждал, что «в памяти народа исчезли все временные неприятности, а остались одни великие дела, не завоевания, которых Франция лишилась, но постройка городов, разрушенных террористами, восстановление Христианской Веры, попранной злодеями, Гражданское и Уголовное Уложения, проведение дорог и каналов, устройство финансов, обеспечение собственности каждого положительными законами и охранение личной свободы от мщения революционеров»[753].

Поход Наполеона на Россию Булгарин считал ошибкой, но не военно-стратегической, а, если можно так выразиться, метафизической, обусловленной тем, что он не знал русского народного характера и духа русских. Булгарин полагал, что «нет той силы человеческой, которая бы не сокрушилась в России»[754]. Из этой посылки следовала весьма своеобразная трактовка причин победы России в Отечественной войне 1812 г. Полемизируя с Пушкиным, который назвал Барклая де Толли и Кутузова «спасителями России», Булгарин утверждал, что главный спаситель России – Бог, а «земные спасители России суть Император Александр Благословенный и верный ему народ русский. Кутузов и Барклай де Толли велики величием Царя и русского народа; они первые сыны России, знаменитые полководцы, но – не спасители России!»[755].

При такой постановке вопроса Наполеон, «первый (в значении лучший. – А.Р.) полководец новых времен»[756], оказывался виновным только в том, что вообще начал кампанию против России, бросив тем самым вызов Провидению, а не в том, что выбрал неверный план военных действий или неправильно вел то или иное сражение.

Приведенные булгаринские высказывания о Наполеоне демонстрируют, как нам представляется, чрезвычайно высокую, по сути дела, панегирическую оценку деятельности французского императора.

Чем же был близок Булгарину Наполеон? Две причины уже названы: культ Наполеона у поляков и благодеяния, оказанные Наполеоном лично Булгарину.

Можно отметить и сходство их биографий: и Булгарин, и Наполеон представляли неродовитое дворянство с дальних окраин государства, населенных не «титульными» для страны народами. Оба они учились в военных школах, были выпущены в армию невысоким чином и сделали стремительную карьеру, завоевав столицы. Наполеон осуществил это в прямом смысле слова, Булгарин же в течение нескольких лет стал одним из ведущих русских литераторов, которого «вся Россия знает».

И, наконец, самое главное: Булгарину была близка социально-политическая программа Наполеона: твердая авторитарная власть патерналистского характера, защита частной собственности, выработка четких и ясных законов и следование им, поддержка отечественной промышленности.

Он считал, что «только одно монархическое устройство, с средоточением власти в одном лице, с большими недвижимыми имениями, с государственными (а не вольными) банками прочно и твердо <…>»[757]. Задача монарха – обеспечение порядка и законности в стране, защита частной собственности. Булгарин полагал, что люди на опыте французской революции «убедились наконец <…> что каждый насильственный переворот есть не что иное, как борьба невежества с умом, лени с трудолюбием, нищенства с богатством, ложного честолюбия с заслугою – убедились и раскаялись! <…> Мы теперь знаем, что свобода есть не что иное, как независимость состояния (т. е. верный доход) и охранение своего состояния и особы повиновением законам и властям, уважением к правительству и надеждою на него. <…> Все хотят богатства, и все знают, что для приобретения его надобно трудиться, а для труда нужны спокойствие и тишина, власть закона и сила власти»[758]. В стране должны существовать четкие, приведенные в систему законы[759]. Правительство должно поощрять отечественную промышленность, развитие которой является залогом социального и культурного прогресса[760].

Воплощением подобного режима Булгарин считал наполеоновскую Францию и, положительно характеризуя ее, неявно призывал русское правительство следовать этому образцу.

Однако булгаринская трактовка, хотя и внесла свои штрихи в формирование «русского образа Наполеона», в целом не прижилась – в отечественную идеологию того (да и последующего времени) она плохо вписывалась.

Утопическое русское общественное сознание не принимало буржуазного «земного» Наполеона, умелого управленца, любящего развлечься и пошутить. Сказывались, конечно, и оставшийся в исторической памяти народа образ смертельного врага – завоевателя, и воплощенные в стихах Пушкина и Лермонтова его трактовки… Так или иначе, но Наполеона еще долго продолжали воспринимать в романтическом ключе, как человека, противостоящего обычной жизни, обуреваемого жаждой власти и славы.

1996 г.

«Из городов бежал я…»: Булгарин в Карлове [761]

Биография Булгарина изучена слабо, но даже то, что уже известно, нередко не учитывается в конкретной историко-литературной работе. Мы имеем в виду не мимикрирующую под литературоведение публицистику, где некритически воспроизводятся мифы и легенды более чем полуторавековой давности[762], а вполне профессиональные, в других отношениях весьма ценные и содержательные работы. В качестве примера можно назвать статью Э. Герштейн, в которой Булгарин рассматривается как возможный автор пасквильных писем о Пушкине в начале ноября 1836 г.[763] Однако Герштейн не приняла во внимание, что в это время Булгарин жил в своем имении под Дерптом, был далек от петербургских слухов, а письма Пушкину и его знакомым рассылались городской почтой.

В данной статье хотелось бы остановиться именно на этом, дерптском аспекте булгаринской жизни и деятельности, который чрезвычайно важен, как нам представляется, для понимания и булгаринского мировоззрения, и некоторых более общих закономерностей деятельности литераторов-профессионалов в России того времени.

Имение Карлово под Дерптом (ныне – Тарту) Булгарин купил в 1828 г. (у помещика А. Криднера) за 60 тыс. рублей ассигнациями и с тех пор до конца жизни был тесно связан с этим регионом. Приобретение имения было вызвано целым комплексом причин. Основная, как нам представляется, – неопределенность и нестабильность положения издателя-редактора частной политической газеты. Недовольство влиятельных caновников, a нередко и царя некоторыми публикациями, частые конфликты с цензурой держали издателей «Северной пчелы» в постоянном напряжении и в любой момент могли привести к закрытию газеты, оставив Булгарина без постоянного источника дохода (его партнер Н.И. Греч находился на государственной службе и получал немалое жалованье, а кроме того, имел солидный доход от продажи подготовленных им нескольких учебных пособий по грамматике и от собственной типографии). Имение же у инициативного и деятельного хозяина (Ф. Булгарин, вне сомнения, к числу таковых принадлежал) вполне могло приносить гарантированный доход.

Булгарин, кроме того, искренне хотел быть подальше от так волновавших его петербургских слухов, да и от властей (он был легко возбудим и, как отмечают мемуаристы и сам он в своих воспоминаниях, нередко совершал в состоянии гнева и исступления «безумные» поступки, о которых позднее весьма сожалел. К тому же ему и его постоянно растущей семье необходимо было место для летнего отдыха. Собственно говоря, теперь домом для него стало Карлово, где он ежегодно проводил конец весны, лето и начало осени, а в Петербург уезжал тогда, когда кончались полевые работы. В 1831 г. он вообще переселился в Карлово.

Подобное «бегство» (вернулся Булгарин лишь в 1837 г.) было вызвано следующими обстоятельствами. В конце 1829 г. литераторам пушкинского круга стало известно о сотрудничестве его с III отделением, и с 1830 г. они стали распространять эту информацию в столичных салонах, подрывая булгаринскую репутацию. В конце 1830 г. началось Польское восстание, после которого прежнее расположение общества к полякам сменилось резко отрицательным отношением. «Появление в следующем году холеры, которую невежество приписало польской интриге, сделало положение поляков в Петербурге тем более тяжелым, что <…> и многие из образованных классов поверили этому гаму неразумной толпы»[764]. И наконец, в августе 1831 г. умер директор канцелярии III отделения М.Я. Фок, покровительствовавший Булгарину. Возможно, были и какие-то еще обстоятельства, побудившие его оставить столицу. Об этом есть глухой намек в письме Греча Булгарину от 28 сентября 1832 г. («…петербургский воздух тебе вреден – опять закружат тебе голову вздором, и ты наделаешь себе тьму неприятностей»[765]). А.С. Пушкин писал П.А. Вяземскому про Булгарина 1 июля 1831 г.: «Говорят, будто бы при появлении эпиграммы “Фиглярин, вот поляк примерный” он так огорчился, что прямо адресовался к государю со слезной жалобою на меня, сделайте-де, ваше величество, такую божескую милость, уймите Пушкина, который всё меня обижает своими стишками. Государю было не до стишков; Булгарин же не в первый раз надоедал ему своими жалобами и доносами. Он и велел его выслать, как человека беспокойного»[766]. Сошлемся и на В.Д. Комовского, служившего в Министерстве народного просвещения и хорошо осведомленного о закулисных событиях журналистики и литературы, который в письме от 29 апреля 1831 г. сообщал Н.М. Языкову, что «Греч остался единственным издателем “Пчелы”, а <…> Булг[арин] отправился в Дерпт на житье, если не постоянное, то продолжительное. Поговаривают, что-то слишком ранний и потому подозрительный переезд его на замерзлое еще лоно лифляндской природы последовал нe по доброй воле, а по приглашению полиции; Греч однако уверяет в противном. – За единодержавие над “Пчел[ой]” Греч обязался платить Булгарину по 10 т. руб. в течение 10 лет ежегодно, а Булгарин подрядился в те же сроки поставлять Гречу по 40 статей»[767]. А.Ф. Воейков также писал Ф.Н. Глинке 14 апреля, что «Фаддей Бенедиктович сошел с поприща журналистики: он навсегда продал свое право на издание “Северной пчелы” Н.И. Гречу, который обязался платить ему по 15 тысяч рублей ежегодно, дондеже существует пчелиный улей. Фаддей Бенедиктович с большим негодованием оставил Петербург, и едва ли когда-нибудь в него возвратится»[768].

По-видимому, подобные слухи широко кружили по Петербургу. По крайней мере они дошли до И.В. Росковшенко, который в 1831 г. поселился в Петербурге и почти не имел знакомств в литературных кругах столицы. Он писал 22 октября 1831 г. И.И. Срезневскому, что Булгарин «отсюда выслан, за что наверно не знаю; он теперь не издатель ни “Северной пчелы”, ни “Сына Отечества”. Греч, говорят, ему обязался платить по 20 тысяч рублей в год за участие в журналах, и теперь он один выпускает из своего улья в день по одной пчелке»[769]. Сам Булгарин в письме И.П. Липранди от 23 марта 1855 г. так характеризовал этот эпизод своей жизни: «В 1831 году мне пришла охота жить в деревне, в моем Карлове, по польской натуре, любящей поля и леса. Я обещал присылать статьи в “Пчелу” из Карлова, а писал я тогда юмористические статьи о нравах и проч. Для вознаграждения сотрудников, которые в мое отсутствие должны были заниматься текущими статьями и современностью “Пчелы”, я отказался от части моего дохода, предоставив себе 15 000 руб. ассигн[ациями] в год. По истечении пяти лет я удостоверился, что современность “Пчелы” совершенно упала и доход газеты ужасно понизился. Я возвратился в Петербург <…>»[770].

Так или иначе, но Булгарин в течение нескольких лет жил в Карлове под Дерптом, лишь на краткий срок приезжая в Петербург по делам. По свидетельству сотрудника «Северной пчелы» П.И. Юркевича, «он присылал по временам статейки для «“Пчелы”, и только изредка, как метеор, на короткое время, являлся в Петербург за получением своего дивидента»[771].

Дерпт Булгарин выбрал отнюдь не случайно. В 1807 г., во время похода в Германию для участия в боевых действиях против наполеоновских войск, его полк на короткое время остановился в Дерпте, и уже тогда, как он позднее признавался, город произвел на него «самое приятное впечатление»[772]. Позднее живший в Дерпте граф де Бре, с которым Булгарин познакомился в Петербурге, расхваливал ему дерптскую жизнь[773]. В 1827 г. Булгарин, совершая поездку по Прибалтике, остановился на несколько дней в городе и, по-видимому, именно тогда окончательно решил обосноваться здесь.

Он давно уже хотел приобрести имение, которое, в отличие от литературного труда, давало бы прочный и гарантированный доход. Булгарин полагал: «…нет ничего вернее земли! Сберегайте все, что вам Бог послал, и извлекайте из вашего достояния честную пользу, но ни каменный дом в городе, ни капитал или наличные деньги не так верны, как земля, т. е. вотчина»[774]. Ему было не по душе крепостное право[775], поэтому он не хотел владеть поместьем ни в великорусских губерниях (где он, как поляк, был бы к тому же чужаком в дворянской среде), ни в Белоруссии (помещиками тут были поляки, а нравы и амбиции польской шляхты ему издавна претили). Прибалтика же была ему близка, так как тут крестьяне были свободными и господствовала столь любимая Булгариным немецкая культура. Напомним – Булгарин был женат на немке, владел (хотя и не блестяще) немецким языком и высоко ценил немецкий бытовой уклад, равно как и немецкую литературу. Он полагал, что без немецкого языка и немецкой литературы «невозможно обойтись не только ученому, но и литератору. В течение двух веков немецкие ученые исследовали, с глубокомыслием и терпением, свойственным немцам вообще, все отрасли человеческих познаний. Ученые германцы распространили и усовершенствовали все открытия, сделанные другими народами, и подвели все положительные истины под правила, облегчающие их изучение <…>. Литература немецкая богаче всех литератур и вмещает в себе весь мир духовный и вещественный!»[776]. В годы наполеоновских войн Булгарин, по его воспоминаниям, «проходил по Германии шаг за шагом, по городам, селам, замкам, мызам, и жил с немцами по-немецки, как немец, сочувствовал им, породнился с ними сердцем, изучал их нравы и любил их»[777]. В 1844 г. он писал своему знакомому, дерптскому профессору К.Л. Блюму: «Не верь, когда тебе толкуют, что я не люблю немцев! Я всегда жил с немцами и для этого поселился в Лифляндии, чтобы жить с вами и быть вам полезным <…>»[778].

Из прибалтийских городов им был избран именно Дерпт, как он считал, «центр общего мнения и умственнейшей деятельности трех образованнейших провинций»[779], поскольку там находился единственный в регионе университет, а Булгарин всегда тянулся к науке и учености (в 1819 г., проживая в Вильно, он сблизился с университетской средой и вошел в общество шубравцев, состоявшее из преподавателей Виленского университета). По его собственному признанию, он посещал лекции (не будучи, разумеется, студентом) в Вильно и Гёттингене. И, наконец, у Дерпта было выгодное местоположение. Он находился сравнительно недалеко от Петербурга (2–3 дня езды), близко было оттуда и до его родных мест под Минском, где жили его родственники. Какую-то роль сыграло, возможно, и то, что неподалеку находился замок А.Х. Бенкендорфа Фалль.

Для Булгарина Карлово выступало реализацией сентименталистской утопии о жизни на природе и в гармонии с ней, вдали от мирского шума, где можно общаться с друзьями и лучшими, избранными книгами. Обращаясь к своему другу В. Ушакову, он писал ему (на страницах «Северной пчелы») о Карлове: «Если хочешь отдохнуть душою, поспеши сюда! Здесь ты не увидишь ни вздорных журналов, ни скучных, глупых книг, предназначенных для разбора; не услышишь сплетней, смутных вестей, клеветы. Здесь у твоего друга нет других врагов, кроме прожорливых гусениц и завистливых жуков, стремящихся истребить его плодовые деревья <…>. О литературных гусеницах и жуках друг твой здесь вовсе не помышляет: он бросил им свои сочинения – пусть грызут на здоровье!», «…для любителя природы, для человека образованного, не имеющего честолюбия, не мучимого корыстолюбием, но ищущего спокойствия и тишины в кругу людей просвещенных, на лоне наук, словесности, приятных искусств, нельзя приискать лучшего местопребывания, как Дерпт»[780].

Так или иначе, но место было удобным, и Булгарин никогда не жалел, что поселился именно здесь. По описанию Е.А. Авдеевой (сестры Н.А. Полевого), бывавшей в имении Булгарина, «дом в Карлове обширный, красивой архитектуры и расположен удобно. Легко может в нем поместиться несколько семейств. Два сада с прекрасными оранжереями. Когда г-н Булгарин купил Карлово, в нем все было запущено и расстроено. Употребив несколько лет на устройство Карлова, нынешний помещик привел его в цветущее состояние»[781]. Перестройка дома в Карлове была осуществлена по архитектурному замыслу Булгарина в течение двух лет, причем необходимые для этого 10 тыс. рублей ассигнациями, которых у Булгарина не было в наличии, дал ему взаймы известный актер В.А. Каратыгин[782]. Позднее Булгарин купил (на имя жены) еще поместье Саракус, расположенное в 12 верстах от Карлова. Сын его Болеслав на страницах семейной рукописной газеты «Домашний журнал», имитировавшей «Северную пчелу», писал в 1849 г.: «[В Карлове] мы живем несколько недель по приезде из Петербурга и проводим остальные дни по возвращении из Саракуса пред отъездом в Петербург. Бесспорно в Карлово лето можно проводить гораздо удобнее, чем в Саракусе, но зато не с теми удовольствиями, какие вы получите в благословенном Саракусе, этом земном раю»[783].

В Карлове у Булгарина была богатая библиотека в несколько тысяч томов, в том числе редкие первопечатные издания (эльзевиры, альды и др.) и книги, подаренные известными писателями (Ф.Н. Глинкой, Н.И. Гречем, М.Н. Загоскиным, Н.А. Полевым и др.)[784], хранился там также его обширный архив. Обладал Булгарин и небольшим собранием ценных картин отечественных и зарубежных художников.

Булгарин, которому нужны были деньги для обустройства имения, с первого же года дерптской жизни устроил в Карлове пансион для обучающихся в здешнем университете русских студентов (за каждого пансионера он получал 1200 рублей ассигнациями в год)[785]. Это было связано с массой неудобств, поскольку дерптские студенты вели вольную жизнь. Сохранились довольно курьезные правила, составленные Булгариным в 1829 г. для проживающих у него в доме трех студентов (они дают представление и о бытовом укладе карловской жизни):

«1. Собак гг. студентам не держать, ибо от сего нечистота в доме и неприлично учащимся заниматься тресировкою собак.

2. Не стрелять ни в комнатах, ни на дворе, ни в цель в заборе, в сарае, в гумне, в саду. Кто хочет стрелять, может идти в лес. Карлово лежит так близко от города, что сие запрещено полицией.

3. По ночам не отлучаться, ибо в 11,5 часов все двери в доме запираются и честные люди спят или работают в кабинете.

4. Кто не пришел к 2 часам к обеду, к 7 часам вечера к чаю, для того особенно делать не будут обеда и чаю. Ужин в 9, а если угодно в 10 часов (NB. Лекции кончаются в 12, начинаются в 4 пополудни).

5. Чрез окна не лазать, ибо со стороны это видеть неприятно и портит стены, ров и окна. На выход есть двери для всех благовоспитанных людей в мире.

6. С трубками по двору не ходить, от опасения пожара. В саду курить можно, имея трубку с крышкою.

7. Приходящие в гости студенты к студентам, живущим в Карлово, если не знакомы в доме хозяина Карлова, не могут быть приглашаемы в сад. Сад есть то же, что комнаты. Там гуляют дамы, девицы, сам хозяин и его приятели. Но Булгарин из своего дома не намерен делать трактира, а из сада – публичного гульбища.