Помоги проекту - поделись книгой:
1845. № 243. Журнальная всякая всячина.
«Г. Гоголь смешит карикатурами и, сидя на высоте, пишет картины грязью; г. Бутков [автор книги “Петербургские вершины”] сидит внизу, но рисует с натуры и светлыми красками, <…> это один род, с тою разницею, что язык г. Буткова чист и правилен и картины светлы <…>».
1845. № 261. Журнальная всякая всячина.
О «Ревизоре»: «В целом городе нет честной души, и все его управление состоит из одних грабителей, дерзких и бесстыдных, которые говорят между собою о взятках и расхищении казенного и сиротского имущества как о делах обыкновенных, как о погоде! Ужели это существует в натуре? Ужели могут быть такие чиновники и такой губернатор, как в “Мертвых душах” того же писателя?»
1846. № 27. Журнальная всякая всячина.
Причины преувеличенных похвал Гоголю в журналах.
1846. № 55. Журнальная всякая всячина.
Причины преувеличенных похвал Гоголю в журналах.
1846. № 78. Журнальная всякая всячина.
Полемическое сравнение «Ревизора» и трагедии Н.В. Кукольника «Генерал-поручик Паткуль».
1846. № 206. Журнальная всякая всячина.
Сочувственно-снисходительная характеристика гоголевского творчества.
1846. № 218. Журнальная всякая всячина.
«Пустую сказку, наполненную безвкусием и невероятностями, как “Мертвые души”, называют поэмою, равною “Илиаде”, провозглашают даже в Истории литературы [“Истории русской словесности” С.П. Шевырева], что творец Чичикова, Плюшкина и Собакевича равен, в описаниях своих, с творцом Песни о Полку Игоря <…>».
1846. № 265. Журнальная всякая всячина.
Возражения против преувеличенных похвал Гоголю.
1846. № 268 Заметки, выписки и корреспонденция.
Критика языка «Мертвых душ».
1846. № 288. Журнальная всякая всячина.
Утверждения о недостоверности «Ревизора» и «Мертвых душ».
1847. № 8. Журнальная всякая всячина.
Характеристика и положительная оценка «Выбранных мест из переписки с друзьями».
1847. № 27. Заметки, выписки и корреспонденция.
Высокая оценка «Выбранных мест из переписки с друзьями».
1847. № 69. Журнальная всякая всячина.
Полемика со статьей А.Г. (Аполлона Григорьева) «Гоголь и его последняя книга» в «Московском городском листке» (1847. № 56, 62–64).
1847. № 98. Журнальная всякая всячина.
Полемика со статьей П.А. Вяземского «Языков. – Гоголь» в «С. – Петербургских ведомостях» (1847. № 90, 91).
1848. № 7. Журнальная всякая всячина.
«Из молодого поколения появились только два писателя с решительным талантом: Гоголь и Лермонтов, а все подражания их произведениям решительно несносны».
1848. № 36. Журнальная всякая всячина.
Полемика с «Москвитянином» по поводу оценки творчества Гоголя. Характеристика его достоинств и недостатков: «…г. Гоголь человек с дарованием, но без высокой науки и высоких идей! <…> [Он] не только не знает России, но даже весьма и весьма слаб в русском языке. Малороссийский, неподдельный юмор <…>, живое воображение, заманчивый рассказ – вот неоспоримые достоинства г. Гоголя. Но он не создал ни одного возвышенного характера, не исторгнул ни одной слезы умиления у своих читателей, не разогрел, не тронул их сердца, не разбудил ума высокою идеею, а смешил иногда до слез, забавлял, оставляя всегда в душе читателя грустное впечатление, в чем и сам сознался наконец!»
1848. № 39. Заметки, выписки и корреспонденция Ф.Б.
О причинах, по которым Булгарин исключил сочинения Гоголя из своей библиотеки.
1848. № 268. Журнальная всякая всячина.
Высмеяна статья «Об Одиссее, переводимой Жуковским», отрицательно оценен язык «Женитьбы».
1851. № 277, 283. Заметки, выписки и корреспонденция.
Перевод статьи П. Мериме о Гоголе и комментарии к ней; фактическая недостоверность «Ревизора» и «Мертвых душ» и причины успеха этих произведений.
1852. № 19. Заметки, выписки и корреспонденция.
Полемика с высказываниями о «Женитьбе» Гоголя в «Ведомостях Московской городской полиции».
1852. № 43. Журнальная всякая всячина.
Полемика с «Отчественными записками» по поводу творчества Гоголя: «…какую художественную ценность нашел издатель “Отечественных записок” в повестях г. Гоголя? Ужели охоту на воротнике будочника, дух лакея или пляску в доме небывалого губернатора, в “Мертвых душах”?»
1852. № 87. Журнальная всякая всячина.
Полемика с посмертными публикациями о Гоголе, общая оценка его творчества: «…Н.В. Гоголь был приятный рассказчик, умел смешить и забавлять своими карикатурами, и только. Это, бесспорно, также талант <…>. Но покойный Н.В. Гоголь, которого величают
1852. № 99. Журнальная всякая всячина.
Полемика с опубликованной без подписи статьей И.С. Аксакова «Несколько слов о Гоголе» (Московский сборник. Т. I. M., 1852) и с анонимной брошюрой «Несколько слов о Гоголе» (СПб., 1852). Воспоминания о знакомстве с Гоголем, характеристика его творчества.
1852. № 155. Ливонские письма. V.
Противопоставление В.А. Жуковского и Гоголя.
1853. № 157. Журнальная всякая всячина.
Полемика с Д.И. Мацкевичем: «Гоголь, как карикатурист, конечно имеет место в литературе; но место его между Нарежным, автором романов “Бурсак”, “Два Ивана” и проч. и Поль де Коком, а не между Пушкиным и Карамзиным».
1853. № 201. Журнальная всякая всячина.
Если альфой натуральной школы являются «Мертвые души», то омегой – «Петербургские углы» Н.А. Некрасова.
1854. № 82. Журнальная всякая всячина.
Полемика с высокими оценками Гоголя; Гоголь не выше В.Т. Нарежного.
1854. № 158. Журнальная всякая всячина.
«Может быть и есть на свете такие люди, какие описаны Гоголем в “Мертвых душах”, в “Ревизоре” и проч., но эти люди так глубоко погрязли в светской тине, что надобно много рыться в ней, чтоб отыскать их. Нынешние писатели, т. е. большая их часть, суть только подражатели Гоголя и компании».
1854. № 175, 181. Журнальная всякая всячина.
Воспоминания о знакомстве с Гоголем и оценка его творчества (по поводу книги Николая М. [П.А. Кулиша] «Опыт биографии Н.В. Гоголя…» (СПб., 1854)), причины успеха Гоголя.
1854. № 250. Журнальная всякая всячина.
Отрицательная оценка языка Гоголя.
1855. № 244. Журнальная всякая всячина.
Характеристика творчества Гоголя, причин его успеха, воспоминания о встречах с ним – по поводу статьи А.Ф. Писемского «Сочинения Н.В. Гоголя, найденные после его смерти» (Отечественные записки. 1855. № 10).
1855. № 253. Заметки, выписки и корреспонденция.
В.Т. Нарежный «гораздо прежде г. Гоголя познакомил русскую читающую публику с малороссийским юмором и при всей справедливости, отдаваемой мною дарованию автора “Мертвых душ”, обладал гораздо большим талантом, нежели писатель, называемый
1855. № 267. Журнальная всякая всячина.
Полемика со статьей о Гоголе в «С. – Петербургских ведомостях» (№ 259), по поводу места Гоголя в русской литературе: «Пишу я о Гоголе при всяком случае, когда превозносят Гоголя выше всех русских писателей, но пишу не против Гоголя, а против тех, которые называют его
1856. № 14. Заметки, выписки и корреспонденция.
Краткая характеристика творчества Гоголя: «Покойный г. Гоголь был бы весьма хорошим малороссийским
1856. № 100. Журнальная всякая всячина.
Полемика с «Очерками гоголевского периода русской литературы» Н.Г. Чернышевского в «Современнике» по поводу места Гоголя в русской литературе: «Карамзин, Дмитриев, Жуковский, Пушкин, Грибоедов и даже Лермонтов, как прозаики и поэты, составили период или эпоху в русской литературе; но Гоголь, хотя бы и имел блеск и теплоту (чего нет!), все же в сравнении с этими великими писателями то же, что искра в сравнении с солнцем».
1856. № 174. Журнальная всякая всячина.
Характеристика достоинств и недостатков гоголевского творчества; воспоминания о встречах с ним. Характер влияния Гоголя на современную литературу.
1856. № 211. Журнальная всякая всячина.
Недовольство тем, что в «Библиотеке для чтения» и «Современнике» восхваляют Гоголя.
1856. № 250. Журнальная всякая всячина.
Гоголь как основатель натуральной школы, его эволюция. Характеристика «Выбранных мест из переписки с друзьями».
1857. № 152. Журнальная всякая всячина.
«Не постигаю, как могут образованные люди находить удовольствие в сценах, в которых все гнусное в необразованном человеке выводится на сцену. <…> Лакей, который вносит в комнату вещи своего господина, с собственным своим запахом (в “Мертвых душах” Гоголя), по моему мнению есть неуместная насмешка над читателями».
Борьба Булгарина за отмену запрета на публикацию театральных рецензий [679]
Тема данной статьи может показаться очень частной и специальной. Однако если мы вспомним о роли и значении театра в русской жизни первой половины XIX в., то станет ясно, что это не так. Дело в том, что мест публичности, то есть тех, где люди, особенно представители разных сословий, могли регулярно встречаться, было немного: гуляния, балы и театр. Причем только театр имел официальный характер, поскольку финансировался и управлялся государственными органами. Нередко императоры лично (особенно Николай I) принимали участие в решении тех или иных связанных с ним организационных и творческих вопросов[680]. Кроме того, отметим, что театр являлся одним из немногих мест, где высказывалось общественное мнение. Чаще всего речь шла о внешнеполитических событиях, особенно о войнах, и о выражении патриотических и верноподданнических чувств, когда исполняемая пьеса служила только поводом[681].
Другая форма проявления общественного мнения – оценка самого театрального спектакля. При этом любое резко проявляемое недовольство актерами (а тем более театральной дирекцией) очень болезненно воспринималось столичной и верховной властью. Так, поэт и театральный деятель П.А. Катенин, только за то, что громко кричал после спектакля, что не следует вызывать актрису (которой протежировал петербургский генерал-губернатор М.А. Милорадович), был в 1822 г. по повелению Александра I выслан из Петербурга с запретом въезжать в обе столицы, и запрет этот был снят только через три года[682]. В другом случае, когда зритель (иностранный подданный) шикал фаворитке театрального директора, петербургский генерал-губернатор выслал его за границу[683]. Даже чрезмерно сильно выражавшееся восхищение актерами могло вызвать недовольство властей[684].
В подобном контексте понятно, что любой отзыв в прессе о спектакле в императорских театрах представлял собой публичное обсуждение действий императорской власти, что при Александре I дозволялось лишь в начале царствования, а при Николае I не разрешалось вовсе.
Поэтому центральная власть, довольно спокойно относившаяся, например, к литературной критике (хотя и призывавшая в этой сфере к умеренности и «благопристойности»), с большим подозрением подходила к критике театральной и либо не дозволяла ее, либо очень жестко контролировала.
В начале XIX в. в журналах «Драматический вестник» (1808), «Цветник» (1809–1810), «Журнал драматический» (1811) и др. время от времени появлялись отклики на спектакли императорских театров. Серьезной критики они не содержали, но отдельные замечания (как правило, об игре актеров, а не о театральной дирекции) там иногда встречались.
Журнал «Сын Отечества» (возникший в 1812 г.) в 1814 г. начал печатать театральные рецензии. Издатели его писали, что, хотя «они в плане сего журнала не упомянули о рецензиях театральных, но, помещая в нем все, относящееся до изящной литературы, с удовольствием будут печатать и рассуждения об
Однако всего через год (в 1815 г.), когда было подано прошение об издании литературно-критического журнала «Вестник словесности», в котором предполагалось, в частности, печатать суждения о театре, управляющий Министерством полиции граф С.К. Вязмитинов сообщил министру народного просвещения графу А.К. Разумовскому, что в принципе не возражает против разрешения на издание, однако раздел театральных рецензий вызвал у него сомнения. Он писал: «Я такого мнения, что позволительны суждения о театре и актерах, когда бы оные зависели от частного содержателя; но суждения об Императорском театре и актерах, находящихся на службе Его Величества, я почитаю неуместными во всяком журнале»[688]. Разумовский согласился с этим мнением и в марте 1815 г. отправил попечителю Санкт-Петербургского учебного округа С.С. Уварову следующее предписание (аналогичное было послано и в Московский учебный округ):
«Милостивый государь мой Сергей Семенович!
Прошу Ваше Превосходительство распорядить, дабы С.Петербургский цензурный комитет впредь не позволял печатать в периодических изданиях статей, касающихся до Императорских театров и актеров, ибо суждения о сем предмете тогда только могли бы быть позволительными, когда б театры зависели от частных содержателей.
Пребываю с истинным почтением вашего превосходительства покорным слугою г[раф] Алексей Разумовский марта 19-го 1815»[689].
После этих предписаний театральные рецензии в периодике почти не печатались. Лишь изредка они появлялись в петербургских журналах «Сын Отечества», «Северный наблюдатель», «Невский зритель», «Благонамеренный» и в московском «Вестнике Европы», при этом каждый раз испрашивалось разрешение Министерства полиции.
Вскоре после введения запрета журналисты начали борьбу за его отмену. В 1817 г. по просьбе редактора «Вестника Европы» М.Т. Каченовского попечитель Московского учебного округа князь А.П. Оболенский ходатайствовал перед министром духовных дел и народного просвещения А.Н. Голицыным о разрешении печатать в журнале рецензии на спектакли московских театров. Однако министр отказал на том основании, что «рассмотрение и одобрение пьес театральных предоставлено министру полиции» и что в 1815 г. было запрещено писать в периодических изданиях об императорских театрах[690].
В 1823 г. московский генерал-губернатор Д.В. Голицын вновь попытался получить разрешение печатать театральные рецензии в московских журналах и опять обратился к Оболенскому, указывая на то, что подобное разрешение дано некоторым петербургским журналам. Оболенский сослался на свой ответ 1817 г., а по поводу петербургских изданий ответил, что, видимо, они получали разрешение у министра полиции. Д.В. Голицын не удовлетворился этим ответом и вошел с новым представлением в Комитет министров[691]. Однако большинство членов Комитета министров высказались против отмены запрета, и Александр I присоединился к большинству. В результате 2 февраля 1824 г. А.Н. Голицын разослал попечителям учебных округов циркулярное письмо, в котором напоминалось о запрете и сообщалось, что «Государь Император по положению Комитета гг. министров, вследствие нового представления по сему предмету, Высочайше повелеть соизволил: означенного распоряжения бывшего министра полиции в рассуждении напечатания в периодических сочинениях критических статей об игре актеров и даваемых пьесах на упомянутых театрах не отменять»[692]. После этого печатание театральных рецензий вообще прекратилось.
Однако попытки журналистов добиться разрешения на публикацию театральных рецензий продолжались. Особенно активен был Ф.В. Булгарин. Он прекрасно понимал, что снятие запрета даст возможность проявиться общественному мнению в этой важной сфере и тем самым расширит сферу публичности. Как соиздатель и соредактор (с Н.И. Гречем) выходившей с 1825 г. газеты «Северная пчела» и как издатель театрального альманаха «Русская Талия» (1825), Булгарин пользовался довольно высоким авторитетом у театрального руководства. Так, когда для рассмотрения предлагаемых к постановке пьес была создана своего рода коллегия из «известных словесников и первостатейных актеров», в нее наряду с А.Ф. Воейковым, В.А. Жуковским, И.А. Крыловым, Ю.А. Нелединским-Мелецким, А.С. Шишковым и несколькими другими литераторами был включен и Булгарин – он присутствовал на первом заседании 20 ноября 1825 г., когда рассматривалась «Андромаха» Катенина[693]. Вскоре после начала выхода газеты, в марте 1825 г. Булгарин обратился в Комитет Главной театральной дирекции с прошением: «Желая трудами своими принести пользу успехам драматического искусства в России и усовершенствования таланта артистов, принимаю смелость всепокорнейшее просить оный Комитет об исходатайствовании мне разрешения печатать в издаваемой мною вместе с многими литераторами газете: разбор представляемых на здешних театрах пьес и суждение об игре актеров, со всеми условиями и ограничениями, какие только Комитету будет благоугодно определить в своем позволении. Не имею надобности излагать пред просвещенными членами сего Комитета выгод, проистекающих от театральной критики; известно, что драматическое искусство во Франции, Англии, Италии и Германии преимущественно сему средству одолжено своими блистательными успехами. Всенародная критика есть единственное средство, чтобы актер узнал мнение публики о своих трудах и чтобы превосходный артист получал должную ему награду. Сверх сей пользы Дирекция будет иметь выгоду и в отношении к сборам: внимание публики будет обращаемо на новые хорошие представления и многие особы, которые теперь не думают посетить театры, в то время будут возбуждены к принятию участия в сем благородном увеселении. Беспристрастие, благонамеренность и тон благородный, веселый, не площадный, не педантичный – вот правила, которыми я и сотрудники мои предполагают себе при сем занятии. Написанные в сем же духе возражения со стороны автора пьесы или артиста будут принимаемы беспрекословно. Всякая оскорбительная личность будет совершенно чужда сим критикам. Придворные актеры не могут оскорбляться суждениями об их трудах, ибо литературные и художественные труды первых в государстве особ подвергаются критике, коль скоро появляются в публику и становятся некоторым образом ее достоянием»[694]. Однако успеха это ходатайство не имело.
С начала сотрудничества с III отделением Булгарин возобновляет попытки добиться права на публикацию театральных рецензий. Только теперь он меняет риторическую стратегию. Если в предыдущем обращении к властям он делал акцент на творческой и экономической пользе от театральной критики, то теперь речь шла главным образом о политической выгоде.
Уже в первой поданной в III отделение в мае 1826 г. записке «О цензуре в России и о книгопечатании вообще» он писал: «…как у нас всякой стихотворец и памфлетист пользуется в обществе некоторым преимуществом и даже имеет влияние на свой круг общества, то вовсе бесполезно раздражать этих людей, когда нет ничего легче, как привязать их ласковым обхождением и снятием запрещения писать о безделицах, например о театре и т. п. <…> Главное дело состоит в том, чтобы дать деятельность их уму и обращать деятельность истинно просвещенных людей на предметы, избранные самим правительством, а для всех вообще иметь какую-нибудь одну общую, маловажную цель, например, театр, который у нас должен заменить суждения о камерах [т. е. присутственных местах] и министрах. Весьма замечательно, что с тех пор, как запрещено писать о театре и судить об игре актеров, молодые люди перестали посещать театры, начали сходиться вместе, толковать вкось и впрямь о политике, жаловаться на правительство даже явно. Я в душе моей уверен, что сия неполитическая мера увлекла многих юношей в бездну преступления и в тайные общества»[695].
Через некоторое время в записке «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного» Булгарин развил эту мысль: «Должно также давать занятие умам, забавляя их пустыми театральными спорами, критиками и т. п. У нас, напротив того, всякий бездельный шум в свете от критики возбуждает такое внимание, как какое-либо возмущение. И вместо того, чтобы умным и благомыслящим людям радоваться, что в обществах занимаются безделицами с важностью, – начальники по просьбам актрис или подчиненных им авторов тотчас запрещают писать, преследуют автора и цензора за пустяки, и закулисные гнусные интриги налагают мертвое молчание на журналы. Юношество обращается к другим предметам и, недовольное мелочными притеснениями, сгоняющими их с поприща литературного действия, мало-помалу обращается к порицанию всего, к изысканию предметов к порицанию, наконец, – к политическим мечтам и – погибели»[696].
В записке «Мнения и толки на счет гласности и законной свободы тиснения», поданной в III отделение в январе 1827 г., Булгарин вновь писал о необходимости разрешить рецензировать театральные спектакли. Речь шла о том, что «это верх нелепости, и иностранцы не хотят этому верить, чтобы подобное запрещение существовало в 19 столетии, в стране, где существуют школы, университеты и где в адрес-календаре выставлено
В марте 1827 г. Булгарин посвятил этому следующую небольшую записку: «В концерте молодого Шрейнцера граф Кутайсов сказал одному из здешних журналистов: “Зачем вы не пишете о театре? Все мертво, публика ничего не знает и, не слыша суждений и прений, хладнокровна к представлениям. Для хороших актеров нет одобрения, и слава их умирает за кулисами; для дурных актеров нет грозы. И публика, и актеры на вас в негодовании, и сам князь Петр Михайлович [Волконский, министр императорского двора] хочет, чтобы публичные забавы оживились и привлекли на себя внимание”. – Журналист просто отвечал, что не позволяют писать о сем предмете, а один бывший при том чиновник министерства просвещения объяснил, что цензурный комитет сам убедился в пользе театральной критики в нравственном и политическом отношении и что в донесении цензурного комитета к министру именно сказано было, что настоит видимая надобность занять чем-нибудь умы и что театр и театральные прения полагает к тому самыми лучшими и невинными средствами. Министр просвещения [А.С. Шишков] согласился в сем и 22 ноября 1826 года представлял Государю Императору о позволении писать о театре, но Государь Император на сие не соизволил и надписал на представлении: “Подождать”»[698].
В январе 1828 г., обратившись в III отделение с просьбой разрешить «писать по временам о Государе и Августейшей фамилии», Булгарин добавил также: «Если б для занимательности сего любимого публикою издания позволено было также помещать статьи о театре, то это было бы подарком для публики, которая не имеет никакого умственного занятия, никакого предмета для общих разговоров. Театр всегда занимал у нас все состояния»[699].
Поделиться книгой: