Эйзенхауэр

Понимая в то же время, что американские советники могут покинуть его страну по любому капризу Макартура, Квизон льстил ему. Макартуру было даже присвоено звание фельдмаршала филиппинской армии (неважно, что ее фактически не было). Когда Макартур под большим секретом рассказал подчиненному о предстоявшей торжественной церемонии возведения его в фельдмаршалы, Дуайт ответил с откровенным скептицизмом и даже грубостью, свидетельствовавшей, что его положение стало довольно самостоятельным: «Вы ведь четырехзвездный генерал. Это действительно то, чем можно гордиться. Но почему, черт побери, вы хотите, чтобы банановая страна дала вам фельдмаршальское звание?» Что именно ответил Макартур, неизвестно. Дуайт рассказывал только, что генерал послал его ко всем чертям{140}. Как выяснилось через несколько лет (об этом Квизон поведал Эйзенхауэру), не президент предложил Макартуру фельдмаршальское звание, а генерал выпросил его{141}.

Около года Эйзенхауэр вел в Маниле «холостяцкую» жизнь: родители решили дать Джону возможность окончить учебный год на родине. Да и Мейми не особенно торопилась на океанские острова. У нее была желудочная болезнь, которую врачи не могли точно диагностировать и действовали в лечении методом проб и ошибок. Наконец летом 1936 года жена и сын отправились к месту службы главы семейства.

Первое, что поразило Мейми, — внешний вид Айка, встретившего их в порту: он был совершенно лысый. Мейми чуть не упала в обморок, но почти моментально поняла, что у него просто начисто выбрита голова — так было легче переносить влажную жару. Вслед за этим, уже будучи готовой к самому худшему, она обнаружила, что отведенная семье квартира не имеет кондиционеров, а по углам ползают насекомые и даже ящерицы. В общем, она с первых дней невзлюбила Филиппины{142}. Впрочем, Мейми в своих рассказах явно преувеличивала выпавшие на ее долю трудности. Достаточно сказать, что и в США в то время страшно дорогие кондиционеры имелись только в домах миллионеров и офисах государственных служащих самых высоких рангов.

В отличие от матери Джон полюбил Филиппины и считал три года, проведенные на островах, самым счастливым временем своей жизни. Он учился в школе для детей иностранных служащих в Багио, «летней столице» Филиппин (там находится президентский дворец и действуют некоторые общегосударственные административные учреждения). Расположенный в северной части острова Лусон на высоте свыше двух тысяч метров над уровнем моря, во влажных тропических лесах, Багио считался наиболее благоприятным местом для проживания европейцев. Джон легко привык к местным условиям и, к радости Дуайта, стал капитаном школьной теннисной команды. Отец часто брал его в поездки по островам, играл с ним в теннис. Джон всегда выигрывал, и это также радовало отца{143}.

Служебные дела казались Эйзенхауэру всё более бессмысленными. Армейские подразделения, которые удавалось с огромным трудом укомплектовать, оставались полуанархистскими формированиями, приучить их к дисциплине было невозможно. И Макартур, и его помощник понимали стратегическое значение Филиппин. Но всё же приходилось считаться с фактами, состоявшими в том, что требовались по меньшей мере десятилетия упорной работы по просвещению нации, выводу ее из первобытно-общинного состояния. Необходим был длительный период «окультуривания» общества, чтобы его армия могла быть построена на современной основе.

Между тем Макартур, в отличие от Эйзенхауэра, этого не понимал — или делал вид, что не понимает. Он отказывался выслушивать своего советника, пытавшегося объяснить нереальность исполнения их миссии, приходил в негодование и попросту выгонял его. Дуайт исправно выполнял обязанности, но просил отпустить его на родину — и регулярно получал отказы. В конце концов он перестал унижаться, повторяя то, что уже было сказано не раз. Он записал в дневник: «Я лично объявлял, что готов в любой момент возвратиться в армию Соединенных Штатов. Генерал знает это, если он вообще знает хоть что-нибудь, и я полагаю, что я не должен выдвигать эту проблему на первый план и говорить о ней вновь и вновь»{144}. Со временем он перестал разъяснять Макартуру и тщетность их усилий. Много позже он вспоминал, что перестал ставить «этот вопрос» (о невозможности сформировать регулярную филиппинскую армию в обозримом будущем), хотя он «всё время возвращался в мое сознание»{145}.

Макартур, не высказывая открыто своих симпатий к нацистскому режиму, на практике вел себя подобно гитлеровским военачальникам, в то время как Эйзенхауэр в дискуссиях с европейскими представителями в Маниле постоянно подчеркивал свои антинацистские взгляды, высказывал сочувствие германским евреям, с самого прихода нацистов к власти подвергавшимся преследованиям и унижениям.

Наиболее трезвые умы приходили к выводу, что вскоре настанет время, когда германские евреи будут просто истреблены. В этих условиях небольшое еврейское население архипелага (чуть больше пятисот человек){146} образовало общественную организацию, ставившую целью спасение евреев Германии: ее члены (среди них были богатые промышленники и торговцы) подыскивали места жительства и работы для беглецов от нацизма в странах Азии, в том числе на Филиппинах. Зная взгляды Эйзенхауэра, они предложили ему оставить военную службу и за высокое вознаграждение возглавить работу по организации эмиграции из Германии, имея в виду, что вслед за азиатским регионом его деятельность распространится на европейские страны{147}.

Предложение соответствовало внутренним порывам Эйзенхауэра, однако после некоторых колебаний было отклонено, ибо отказ от военной службы в армии США был для него немыслим. Помимо этого, он скептически относился к перспективе спасения евреев Германии в реальных условиях второй половины 1930-х годов, понимая, что выехать смогут только богатые люди ценой отказа от основной части своего состояния в пользу гитлеровского государства, что средства филиппинской организации крайне ограниченны, а либералы Западной Европы и США в основном произносят лозунги о помощи, но не готовы предпринять конкретные действия.

О своем отказе Эйзенхауэр с горечью вспомнил через восемь лет, когда стало известно о гитлеровских планах полного уничтожения европейских евреев, а сам он был одним из первых военачальников, воочию увидевших концлагеря, и первым, кто отдал распоряжение о сборе документов и фотографий, свидетельствовавших о фашистских зверствах, — для суда над бандитами и в качестве назидания потомству.

Тогда, в тридцатые годы, Дуайт не принял предложение покинуть армию. Считая неизбежными войну и вмешательство в нее США, он надеялся на свое активное участие в военных действиях. Грустно звучит, что кто-либо может надеяться на войну. Но, увы, война — наиболее благоприятное время для того, чтобы показать свои способности, выучку, выдвинуться сообразно заслугам или даже благодаря случайности.

Эйзенхауэр спокойно и, пожалуй, даже с некоторым вожделением приглядывался к нараставшей опасности. На Филиппинах его посетил старый знакомый Трои Миддлтон, участник Первой мировой войны, командир полка, которого высоко ценило начальство. Трои сообщил, что ему предлагают высокую должность в Луизианском университете. Дуайт всячески отговаривал его, мотивируя как раз тем, что приближается война. Тем не менее Миддлтон ушел в отставку и занял престижную должность. Когда же началась Вторая мировая война, он возвратился в армию и проявил высокие боевые качества. Начальник штаба Д. Маршалл, намереваясь произвести его в генералы, испросил мнение Эйзенхауэра. «Не делайте этого, — ответил тот. — Он покинул нас, когда нам было трудно». От своего намерения Маршалл отказался{148}.

Можно по-разному оценивать позицию Эйзенхауэра в этой коллизии, но одно безусловно — его верность военному флагу.

Начало Второй мировой войны застало Эйзенхауэра на Филиппинах. Свои чувства он выразил в нескольких письмах. 3 сентября, когда Великобритания и Франция после двухдневных попыток уговорить Гитлера прекратить начатое двумя днями ранее наступление на Польшу объявили Германии войну, Дуайт писал Милтону: «После многих месяцев лихорадочных попыток умиротворить и успокоить сумасшедшего, который правит Германией, англичане и французы оказались в тупике, из которого могли выбраться, только начав воевать». Он не жалел самых резких слов в адрес германских властителей, и прежде всего Гитлера. Они звучали скорее не оценочными суждениями, а эмоциональными ругательствами. Дуайт, как и масса других людей, гордившихся европейской цивилизацией, чувствовал себя обманутым из-за того, что народ, который «гордо считал себя разумным, дал возможность сложиться нынешней ситуации», и предсказывал: «Если Гитлеру не удастся овладеть всем миром при помощи грубой силы, конечным результатом будет ликвидация Германии как единого государства»{149}.

Контракт с правительством Филиппин истекал 13 декабря 1939 года. Дуайт с нетерпением считал оставшиеся дни. Он отказался от предложения Квизона, поддержанного Макартуром, продлить пребывание в Маниле. Он вспоминал, что заявил своему начальнику: «Я хочу быть там, если то, чего я боюсь, действительно произойдет»{150}. Если Эйзенхауэр в самом деле произнес эти слова, то слукавил: он не боялся вступления США в европейскую войну, а желал этого и по политическим, и по моральным причинам. Уничтожить нацизм как систему, прямо противоположную демократии, освободить от Гитлера народы Европы, в том числе немецкий народ, проявить себя на поле боя, а не в штабной суматохе — таковы были мысли, владевшие Дуайтом.

С Макартуром он расстался без сожаления. Открытой вражды между ними не было, но отношения настолько охладели, что оба позже не жалели язвительных ремарок в адрес друг друга. Макартур называл Эйзенхауэра «всего лишь клерком», намекая на его штабные методы работы. Более сдержанный Эйзенхауэр подытожил свою службу под руководством Макартура словами: «О да, я узнал, что такое драматические спектакли, во время семилетней службы под началом Макартура». Они встретились еще только пару раз — уже после войны. Встреча в 1946 году получилась холодной и официальной. Эйзенхауэр в то время был начальником штаба армии, Макартур — командующим оккупационными силами в Японии. С. Амброз справедливо отмечает: «В 1939 году Макартур предсказал Эйзенхауэру блестящее будущее, но, когда он [в тот раз] попрощался, он никак не думал, что дело зайдет так далеко»{151}. И, уж конечно, он никак не думал, что «дело» дойдет до президентства его бывшего подчиненного.

Эйзенхауэры возвратились на родину как раз тогда, когда Джон окончил школу и ему надо было определять жизненный путь. Дуайт уговаривал сына стать юристом или врачом. Не исключалась и карьера бизнесмена. Но в глубине души он мечтал, что сын пойдет по его стопам. Он был обрадован, когда Джон отверг предложение своего дяди Эдгара оплатить его учебу на юридическом факультете при условии, что по окончании университета он включится в работу его процветающей адвокатской конторы в Такоме, штат Вашингтон. Джон твердо решил поступать в военную академию в Вест-Пойнте.

Карьерный рост в условиях новой мировой войны

По возвращении в США военная карьера Эйзенхауэра пошла, наконец, по тому руслу, которое он для себя намечал, когда начал служить. Он был назначен командиром батальона 15-го пехотного полка 3-й дивизии и одновременно regimental executive (что очень приблизительно может быть переведено на русский язык как «помощник командира полка для особых поручений»). Дуайт с энтузиазмом приступил к исполнению новых обязанностей, которые полностью соответствовали его планам. В одном из писем он признавался: «Я замерзаю по ночам, никогда у меня нет времени, чтобы поспать подряд больше чем полтора часа, и временами я чувствую себя без сил — но всё это для меня прекрасно… Я принадлежу армии и счастлив»{152}.

Радовали и успехи сына. Во время организованного сенатором от штата Канзас Артуром Кэппером отбора кандидата на получение рекомендации для обучения в Вест-Пойнте Джон оказался на первом месте и по сенатскому лимиту легко поступил в академию. Возвращение на родину положительно повлияло на здоровье Мейми, которая возобновила обустройство дома и благотворительные инициативы.

Тем временем нацистская Германия продолжала безостановочный поход в Европе. Под властью Третьего рейха оказались Австрия, Чехословакия и Польша. Летом 1940 года после молниеносного наступления вермахта пала Франция, десятью годами ранее считавшаяся сильнейшей державой на континенте. Одновременно были захвачены Бельгия, Нидерланды и Люксембург. Вскоре прекратили сопротивление Дания и Норвегия. Напуганные правители других европейских стран — Венгрии, Румынии, чуть позже Болгарии — спешили присоединиться к блоку агрессоров. Развернулась воздушная «битва за Англию» — германская авиация совершала массированные налеты на английские города.

Эйзенхауэр внимательно следил за развитием военной ситуации, отлично понимая, что в конечном итоге США придется вмешаться в европейскую войну, поскольку в противном случае после завоевания Западной, Центральной, Восточной Европы взоры нацистов обратятся за океан. Он полностью поддерживал начальника штаба армии Д. Маршалла, который доказывал президенту Рузвельту, избранному в 1940 году на третий срок, необходимость создания массовой армии, вооруженной современными средствами ведения войны, важность подготовки ее к участию в тяжелейших боевых операциях.

Выполнение этих задач началось с большим опозданием, уже в условиях войны в Европе, но осуществлялось быстро. Если в 1939 году численность американской армии составляла 190 тысяч человек, то в 1942-м она достигла пяти миллионов. Постепенно вооруженные силы получали современные средства ведения войны. Серьезным недостатком было отсутствие боевого опыта.

Эйзенхауэр на своем пока не очень высоком посту прилагал все силы, чтобы подготовить солдат и офицеров к будущим битвам, проводил тактические занятия, порой доводя подопечных до изнеможения. Он считал, что и офицеры, и солдаты должны воевать сознательно, поэтому лишал их свободного времени, читая лекции о положении в Европе и об опасности гитлеровских планов. Он был убежден, что «американцы не смогут воевать с максимальной эффективностью, если не будут понимать, почему и с какой целью им отдаются приказы»{153}. Неизвестно, знал ли он суворовский девиз «Тяжело в учении — легко в походе», но действовал в соответствии с ним.

Обучая солдат и офицеров, Дуайт учился сам. В переписке он признавался, что во время маневров осознал необходимость не только увеличения числа транспортных средств полка, но и налаживания устойчивой радиосвязи между подразделениями{154}.

Между тем в американских вооруженных силах после недолгого возбуждения, связанного с падением Франции, вновь наблюдалось успокоение. Стали поговаривать, что европейские дела не сильно касаются Америки, что она может существовать без политической связи со Старым Светом, а торговлю вполне можно вести с «новой Европой Гитлера». Такие мысли подчас выражали и высокопоставленные чиновники, например посол США в Великобритании Джозеф Кеннеди, отец будущего президента{155}.

Эйзенхауэру были чужды эти взгляды. Он вновь и вновь убеждал и своих подчиненных, и начальство, что Америка не сможет остаться вне мирового конфликта. Более того, он настаивал на такой подготовке США к войне, чтобы они смогли сыграть решающую роль в спасении Европы от нацистской чумы. Он выражал уверенность, что «население Америки, если только его хорошенько встревожить, проявит уверенность, решительность, станет мощной лавиной, и наша задача состоит именно в том, чтобы ускорить подготовку к этому!»{156}. С. Амброз рассказывает, что знакомые стали называть его «Айк, сеющий тревогу»{157}.

Дуайт был обрадован, когда его старый друг Джордж Паттон в сентябре 1940 года сообщил о формировании впервые в американской армии танковой бригады, которой ему поручено командовать. Паттон спрашивал, не согласится ли он стать заместителем командира, начальником штаба или командиром одного из полков. Ответ был послан немедленно: Эйзенхауэр предпочел третий вариант и выразил надежду, что сможет «выполнять чертову работу по командованию полком хорошо»{158}.

Радость, однако, была преждевременной. Эйзенхауэр уже имел репутацию опытного штабного офицера. К тому же Рузвельт в последние месяцы произвел в бригадные генералы десяток офицеров, тогда как Дуайт оставался подполковником. Опасение, что командовать полком в экспериментальном формировании ему вряд ли поручат, подтвердилось: в середине ноября он получил телеграмму от Леонарда Джироу, только что произведенного в генералы и назначенного начальником отдела военного планирования в Министерстве армии. Джироу предлагал Эйзенхауэру службу в этом отделе и требовал немедленного ответа. Вначале Дуайт был потрясен тем, что его «танковые намерения» опять рушатся. У него даже возникло кожное заболевание, что-то вроде опоясывающего лишая, который медицина часто связывает с крайним нервным напряжением, и он вынужден был провести несколько дней в постели.

Он ответил Джироу длинным письмом, вежливо поблагодарив за предложение и дав понять о предпочтительности продолжения службы в войсках. «Я способен исполнять командную службу», — убеждал он генерала. Но всё же из осторожности Дуайт завершил письмо уверением, что если Джироу будет настаивать, он перейдет на штабную работу и будет выполнять задания добросовестно, хотя, «честно говоря, устал, в течение многих лет ожидая назначения на службу в войсках».

Теперь Эйзенхауэр ждал, что решит высокое начальство: оставит его в штате Вашингтон или переведет в столицу, город Вашингтон. Решение вопроса затянулось. Тем временем в марте 1941 года Дуайт стал начальником штаба 9-го армейского корпуса, расположенного в штатах Вашингтон и Калифорния. Поскольку он занимал высокую должность, ему временно было присвоено звание полковника.

Хотя он опять служил в штабе, Дуайт был удовлетворен, поскольку продвижение по армейской службе наконец-то началось. Более того, с этого времени его карьера стремительно пошла в гору. Правы были сослуживцы-офицеры, приглашенные Дуайтом на выпивку в честь получения звания, которые с оттенком лести предрекали, что близится время, когда на его плечах появятся генеральские звездочки. С наигранной скромностью Айк писал сыну: «Черт побери, как только ты получаешь повышение, они начинают болтать о следующем. Почему они не дают мне радоваться тому, что у меня есть?»{159}

Действительно, всего лишь через три месяца, когда Эйзенхауэр не успел еще толком разобраться с делами корпуса, последовало новое повышение. В июне 1941 года он был назначен начальником штаба 3-й армии. Дуайту пришлось отправляться к новому месту службы, в форт Сэм-Хьюстон, где он когда-то служил лейтенантом.

В штаб армии Дуайт вместе с женой прибыл как раз в 25-ю годовщину их бракосочетания, 1 июля 1941 года, поэтому отпраздновать серебряную свадьбу они не имели возможности. Дело ограничилось подарком, который временный полковник, всё еще вынужденный считать деньги, сделал жене: платиновыми часами с крохотными бриллиантами. Эти часы Мейми носила до конца своих дней{160}.

Не тратя попусту ни часа, Эйзенхауэр приступил к исполнению новых обязанностей. Между тем масштабы Второй мировой войны резко расширились, Германия напала на СССР. Значительная часть американского истеблишмента не верила в возможность Советского Союза продержаться хотя бы несколько месяцев. Только после визита в Москву личного представителя Рузвельта Гарри Гопкинса это мнение стало постепенно изменяться. Гопкинс пришел к выводу, что ни Москву, ни Ленинград не сдадут немцам, хотя это будет стоить огромных потерь{161}.

Эйзенхауэр узнавал обо всех этих событиях преимущественно по радио и из газет, хотя некоторая информация поступала и от командующего армией, получавшего секретные сообщения. Так или иначе, его убежденность, что участие США в мировой войне не за горами, только усиливалась.

Серьезным испытанием для него были маневры 3-й армии в штате Луизиана в августе — сентябре 1941 года. Согласно плану учений 3-я армия наступала (в «боевых» действиях участвовали 240 тысяч человек), тогда как 2-я армия (180 тысяч) занимала оборонительные позиции. Дуайт писал накануне отправки в Луизиану: «Все старики здесь твердят, что мы отправляемся в проклятое Богом место… Но всё же я хочу отправиться на поле, и это меня не очень заботит»{162}.

Эйзенхауэр относился к происходившему на «поле боя» с величайшим вниманием. На всём протяжении учений он находился непосредственно за передовой линией своей армии, каждое утро проводил совещания с командирами, анализировал ошибки, хвалил тех, кто принял остроумные решения. Он впервые столкнулся с «акулами пера» — журналистами, которые ежедневно и подробно освещали ход событий. Корреспондентам понравилась манера поведения полковника — его готовность отвечать на любые вопросы без попыток уклониться от них, его выносливость и усердие. У Дуайта начинало вырабатываться умение общаться с прессой, которое вскоре ему очень пригодилось.

Итог учений был подведен штабом Маршалла. Вывод был однозначен: если бы речь шла о настоящей войне, 2-я армия была бы уничтожена. Этот вывод был опубликован в прессе, в том числе в корреспонденциях одного из наиболее авторитетных американских журналистов Дрю Пирсона. При этом неизменно упоминался Эйзенхауэр в качестве начальника штаба «победоносной» армии{163}.

Роль Эйзенхауэра была соответствующим образом оценена высшим начальством. В конце сентября появилось распоряжение Рузвельта о временном присвоении ему звания бригадного генерала.

Последовавшие за учениями месяцы новоиспеченный генерал посвятил преодолению недостатков, обнаруженных во время наступательной операции. Дуайт, как он уже привык, продолжал работать и в воскресенье 7 декабря 1941 года. Он сильно устал и, придя домой, крепко уснул.

Не прошло и часа, как его разбудили штабные работники, чтобы сообщить страшную новость: японские самолеты нанесли сокрушительный удар по американскому флоту. Поступившая из военного ведомства срочная информация состояла из ряда сообщений о бомбардировках судов, находившихся в бухте Пёрл-Харбор — на главной американской военной базе на Тихом океане, рядом с самым крупным городом Гавайского архипелага Гонолулу.

Нападение было внезапным. Утром Рузвельту принесли очередную пачку перехваченных и расшифрованных японских документов, ознакомившись с которыми, он сделал вывод: «Похоже, что японцы собираются разорвать отношения»{164}. Президент явно недооценил намерения восточного союзника Германии. Еще двумя неделями ранее японские авианосцы покинули свои порты и направились к Гавайям, Филиппинам, островам Гуаму, Мидуэю, Уэйку, где находились американские войска.

Две волны самолетов, поднявшихся с кораблей над Пёрл-Харбором (свыше 250 машин), обрушили удар смертоносной силы. Были затоплены или выведены из строя пять линкоров (три остальные повреждены) и три эсминца. Американцы потеряли около 350 самолетов. К счастью, не пострадали авианосцы: три находились в открытом море, четвертый был на ремонте в Калифорнии.

Таким образом, Соединенные Штаты оказались вовлечены во Вторую мировую войну. Через шесть часов после нападения американским военным кораблям было приказано начать боевые действия в Тихом океане против Японии. 11 декабря Германия и Италия объявили войну США.

Эйзенхауэр предполагал, что его армия, недавно проявившая высокие боевые качества, будет вскоре направлена на один из главных участков противостояния на суше, которые, он был уверен, развернутся на тихоокеанских островах. Он начал немедленную подготовку к отправке войск. Однако через пять дней в его кабинете раздался телефонный звонок из Вашингтона. Полковник Уолтер Беделл Смит, секретарь начальника Генерального штаба (так теперь стал называться штаб армии) Маршалла, передал приказ немедленно явиться в Вашингтон. Полагая, что Маршалл поведет с ним разговор об обороне Филиппин, ибо совсем недавно он занимался созданием армии архипелага, Дуайт на скорую руку собрал необходимые материалы и на специальном самолете вылетел в столицу{165}.

Из-за крайне сложных метеорологических условий пилот вынужден был посадить машину в Далласе. Улучшения погоды не предполагалось, и пришлось добираться поездом. Прибыв, наконец, в столицу через двое суток после вызова, Эйзенхауэр немедленно отправился в Военное министерство, в то время располагавшееся на Конститьюшн авеню в центре города[5].

Джордж Маршалл принял бригадного генерала немедленно. Он кратко обрисовал невеселую ситуацию и немедленно потребовал предложений о дальнейших действиях американской армии. Конечно, чтобы сформулировать их, надо было внимательно ознакомиться с теми пока еще скудными материалами, которыми располагал Генеральный штаб. Можно не сомневаться, что Маршалл и не ожидал немедленного вразумительного ответа — это была еще одна проверка качеств Эйзенхауэра как военного стратега. Когда Дуайт после краткого замешательства сказал, что ему понадобится несколько часов, Маршалл был удовлетворен. Очевидно, именно такой ответ он рассчитывал услышать. Для Эйзенхауэра уже было приготовлено место в Генеральном штабе.

Написав на листе бумаги: «Шаги, которые необходимо предпринять», — генерал глубоко задумался. Он понимал, что вести разговор о высадке в Европе бессмысленно — США не обладали необходимыми силами, для подготовки такой десантной операции требовалось длительное время. Речь могла идти только о военных действиях в Океании. Эйзенхауэр учитывал также, что лишь чудо может спасти Филиппины и некоторые другие островные территории от японской оккупации. Со стратегической точки зрения правильнее всего было бы просто передислоцироваться в Австралию и накапливать силы для будущего контрнаступления. Это, однако, означало бы позорный отход американской армии без попыток сопротивления.

Поэтому набросок стратегического плана, написанный Дуайтом (на раздумья и уточнение формулировок ушла вся ночь), предусматривал создание мощной военной базы в Австралии, переброску на Филиппины и Гавайи большой партии самолетов и других видов вооружения, чтобы хотя бы временно сдержать наступление японцев. Появившись в кабинете Маршалла на рассвете, Эйзенхауэр положил на стол машинописный текст плана. «Я согласен с вами, — заявил Маршалл. — Теперь вы должны осуществить всё это наилучшим образом».

Маршалл забирал Эйзенхауэра в свой штаб, в отдел военного планирования, где ему предстояло стать заместителем начальника секции Филиппин и Дальнего Востока (начальником был его старый знакомый Леонард Джироу). Прежде чем выпроводить ошарашенного Дуайта из своего кабинета, Маршалл перегнулся через огромный стол и, глядя холодными глазами на подчиненного, произнес: «Эйзенхауэр, в нашем департаменте много способных людей, которые хорошо анализируют порученные им проблемы, но всегда боятся представить мне решения для окончательного утверждения. Мне необходимы помощники, которые будут сами решать проблемы и только затем докладывать мне, что ими было сделано»{166}. Тем самым жесткий руководитель Генерального штаба давал Эйзенхауэру возможность обращаться к нему напрямую, минуя двух вышестоящих начальников.

Но, несмотря на это, он продолжал холодно обращаться с Дуайтом. Впрочем, такая манера поведения была ему свойственна в отношении не только подчиненных, но даже Верховного главнокомандующего, то есть президента страны. Рассказывали, что Рузвельт во время их первой встречи приобнял генерала, только что назначенного начальником штаба, и назвал его по имени. Вздрогнув, «Джордж» отстранился, вытянулся по стойке смирно и произнес: «Меня зовут генерал Маршалл». С этого момента вплоть до своих последних дней Рузвельт именно так обращался к начальнику Генерального штаба{167}.

Эйзенхауэра Маршалл всегда называл по фамилии. Только раз, в 1945 году, во время парада победы в Нью-Йорке, у него вырвалось «Айк»; чтобы продемонстрировать, что это была оговорка, несколько раз последовало обращение «Эйзенхауэр». Лишь после избрания его бывшего подчиненного руководителем страны высокомерное «Эйзенхауэр» сменилось почтительным «мистер президент».

В то же время Маршалл неоднократно подчеркивал, что с самого начала совместной работы ценил Эйзенхауэра за умение сосредоточивать внимание на возможностях, а не на трудностях{168}. Дуайт, в свою очередь, считал Маршалла идеальным начальником Генерального штаба, несмотря на то, что не раз, получив очередной отказ согласиться с его стратегическим решением, посылал Маршалла к черту. В то же время любая похвала Маршалла придавала ему новые силы. Как-то в 1942 году он произнес: «Я бы не променял одного Маршалла на пятьдесят Макартуров», — а затем, чтобы обратить свои слова в шутку, добавил: «Господи, а что бы я делал с полусотней Макартуров?»{169}

Получилось именно так, как предполагал Маршалл. Непосредственным начальником Эйзенхауэра был Джироу, способный штабной работник, но стремившийся не принимать окончательных решений. В самом начале своей работы в Генеральном штабе Эйзенхауэр соблюдал субординацию: намечал тот или иной план и передавал его Джироу, предполагая, что тот просто вручит его Маршаллу. Но Джироу задерживал наработки Дуайта у себя, изучал их «с увеличительным стеклом», изменял утверждения на предположения и в таком виде докладывал. Когда Дуайт попробовал возразить, Джироу по-дружески сказал: «Это решение особенно важно. Он должен принять его сам»{170}.

Осторожность Джироу привела к переводу его на другую службу и назначению на его место Эйзенхауэра. Так Дуайт менее чем через два месяца после начала штабной работы поднялся на одну ступень вверх и получил не только фактическое, но и формальное право иметь дело непосредственно с Маршаллом.

Между тем его опасения, что Филиппины невозможно удержать, несмотря на отправку подкреплений, полностью подтвердились. Во второй половине декабря крупные японские силы высадились к северу от Манилы. Макартур не пытался сопротивляться, да и не мог это сделать, потому что в Вашингтоне было решено сдать Филиппины, сосредоточив основные силы на других фронтах. Вначале Макартур перенес свой штаб на превращенный в крепость остров Коррехидор, преграждавший вход в Манильский залив, но после неудач в боях за остров в начале мая 1942 года отдал приказ об эвакуации американских войск с архипелага в Австралию.

Не распространяясь на эту тему публично, Дуайт записал в дневнике: «Я всё еще думаю, что он мог проявить себя лучше на берегах и в проливах», — и тут же добавил: «Но он всё же герой»{171}. Эйзенхауэр добивался, чтобы Макартуру запретили эвакуацию, требовал отправки ему подкреплений, но тщетно. Между тем сам Макартур именно Эйзенхауэра считал виновником своего поражения, не называя его имени открыто, но обвиняя «безликих штабных офицеров в Вашингтоне». Об этом он, уже не скрывая фамилии своего бывшего подчиненного, которого теперь считал главным врагом, говорил Ф. Ханту, который опубликовал все эти обвинения в книге «Макартур и война против Японии»{172}. Это была сенсация, ибо книга Хаита появилась, когда Эйзенхауэр возглавлял союзные экспедиционные силы, осуществлявшие высадку на французском побережье Нормандии. Книга имела цель опорочить полководца, на которого с обожанием смотрели теперь не только граждане США, но и все те, кто стремился к скорейшему уничтожению «коричневой чумы».

Положительный образ Эйзенхауэра разрушен не был. Но сам он, просмотрев книгу, написал Маршаллу, значительно исказив смысл откровений Макартура — приписав тому прежде всего обвинения в адрес начальника штаба: «Книга, по сути дела, привела меня в негодование… Вы удивились бы, узнав, что зимой 1941/42 года Вы и Ваши помощники в военном ведомстве нимало не позаботились о Филиппинах и о силах, которые там сражались»{173}. Как видим, он и сам не был лишен мстительности и соответствующим образом настраивал Маршалла. В то же время, переадресовывая Маршаллу вину за падение Филиппин, он был прав в том смысле, что высшее руководство США в лице президента Рузвельта и окружавших его политиков и военных считало главным противником Германию, а не Японию, тогда как сам Эйзенхауэр в соответствии со своими должностными обязанностями исправно докладывал о катастрофическом положении на архипелаге, но на его доклады особого внимания не обращали.

Первые месяцы после переезда в Вашингтон (в прямом смысле слова никакого переезда не было — он приехал в столицу с одним портфелем) Дуайт жил на окраине, в доме Милтона, супруга которого Элен позаботилась о самом необходимом для родственника. Брату и невестке он не докучал — машина из штаба приезжала за ним на рассвете, а возвращался он глубокой ночью, а иногда оставался ночевать в рабочем кабинете (на этот случай в шкафу хранилось постельное белье для дивана).

Убедившись, что пребывание в столице затянется надолго, Дуайт вызвал жену, которая присоединилась к нему в феврале 1942 года. Сержант Микки Маккауф, который занимался бытовым обслуживанием бригадного генерала и по его поручению помогал его супруге в переезде, рассказывал, что Мейми была поражена переменой, произошедшей с мужем за короткое время разлуки: «Весь его облик отражал усталость… Его голос был усталым, как и его лицо»{174}.

Вскоре с помощью Элен Мейми нашла подходящую небольшую квартиру в центре города. Теперь Айк мог хотя бы изредка приезжать домой днем для краткого отдыха.

Десятого марта 1942 года скончался Дэвид Эйзенхауэр. Айк, считавший, что находится на войне, не присутствовал на похоронах. Он уже долгое время не встречался с родителями и совершенно от них отвык. Увлеченность делом подчас ведет к ослаблению элементарных человеческих чувств, сердца людей черствеют. У Эйзенхауэра эта черта проявлялась избирательно: он на всю жизнь сохранил нежные чувства к жене, заботу о сыне, расположение к младшему брату Милтону, а для родителей и остальных братьев места в его душе почти не осталось. Он только сделал в дневнике запись о смерти отца. Правда, на следующий день, как бы стыдясь своей холодности, он написал: «Война — такая жестокая вещь, что не дает возможности погрузиться в самые глубокие и святейшие эмоции». 12 марта, в день похорон, он на полчаса заперся в кабинете и написал нечто вроде некролога. Он вспоминал «кристальную честность» Дэвида, независимость его суждений, спокойные манеры. «Я горд, что он был моим отцом»{175}.

Эти слова были искренними, но память об отце почти сразу отошла в прошлое, заслоненная трудоемкими и кропотливыми служебными задачами. И всё же они оставляли место для раздумий о том, что он может просидеть за штабным столом до завершения войны (Эйзенхауэр был убежден, что завершение возможно только одно — полный разгром блока агрессоров).

Порой досада, что он «протирает штаны», подобно чиновникам (к этому слою он относился без уважения, хотя и понимал его необходимость для решения государственных задач), выливалась наружу даже в общении с Маршаллом. Однажды начальник штаба стал выговаривать Эйзенхауэру: «Я знаю, что один генерал рекомендовал вас на должность командира дивизии, а другой — на командира корпуса[6]… Я рад, что они такого мнения о вас, но вам надо оставаться здесь и выполнять свои обязанности. Вот и всё!» Почти ничего нового Дуайт не услышал, подобные увещевания бывали и прежде. Но на сей раз Маршалл добавил, что и на штабной работе возможны повышения в звании. Видно, именно в связи с этим замечанием воинственная натура Айка взыграла. Он покраснел и произнес то, что в армии говорить начальству не полагалось: «Генерал, я с интересом выслушал то, что вы сказали, но хочу, чтобы вы знали, что я нимало не забочусь по поводу ваших планов моего продвижения. Я пришел в свой кабинет с полевой службы и стремлюсь выполнять свои обязанности… Если это привяжет меня к столу до конца войны, так тому и быть!» Затем он развернулся и, не ожидая разрешения начальства, строевым шагом направился к двери. Правда, по дороге Айк одумался, понял, что может поломать свою карьеру, вновь повернулся и извинился за эмоциональное поведение{176}.

Всё это Эйзенхауэр вспоминал в мемуарах, которые в основном подтверждаются записью в дневнике после этого примечательного разговора. Впрочем, в дневнике нет замечания, имевшегося в воспоминаниях: что он заметил легкую улыбку в уголках губ Маршалла{177}, обычно не улыбавшегося. Именно после этого инцидента Маршалл представил Эйзенхауэра к очередному временному званию генерал-майора. Обрадованный Дуайт записал в дневник: «Это означает, что, когда я наконец возвращусь назад в войска, я получу дивизию»{178}.

Можно не сомневаться, что прозорливый начальник Генерального штаба видел в новоиспеченном генерал-майоре именно полевого командира, а не штабного работника, хотя и высоко ценил его преданность делу, методичность и оригинальные решения. Возможно, именно для того, чтобы еще раз проверить качества Эйзенхауэра и как штабиста, и как потенциального руководителя крупными воинскими соединениями в боевой обстановке, Маршалл взял его с собой на первую встречу с высшими британскими военными. При этом именно Эйзенхауэру было поручено сделать доклад об организации войск в глобальной войне. За этим последовало новое должностное повышение.

В начале марта генштабовский отдел военного планирования был преобразован в оперативное управление с более широкими полномочиями, а Эйзенхауэр назначен его начальником, то есть фактически вторым лицом в Генштабе. Под его началом работали свыше ста офицеров, в том числе имевшие высокие звания. Управление Эйзенхауэра стало «командным постом» Маршалла{179}.

Бригадный генерал Лусиан Траскотт, направленный в мае 1942 года в Объединенный штаб союзников в Лондоне, перед отъездом явился к Эйзенхауэру и провел день в его управлении. Он вспоминал, с каким вниманием слушал дискуссии между офицерами оперативного управления и как был поражен при виде бесконечной цепи работников других управлений министерства, военно-морских офицеров, конгрессменов и всевозможных иных лиц, прошедшей через кабинет Эйзенхауэра задень, и теми спокойствием и вниманием, с которыми хозяин кабинета выслушивал визитеров, проявляя «экстраординарную способность моментально обращать внимание на самую значимую часть проблемы или слабое место любого предложения». Эйзенхауэр, по словам Траскотта, обладал «великолепными манерами и постоянно оставался в хорошем настроении»{180}. Это было мнение о человеке, который при необходимости становился грубым, не гнушался непристойных выражений, нередко проявлял гнев, раздражение и нетерпение. Воспоминания Траскотта свидетельствуют, что Эйзенхауэр к этому времени научился при необходимости держать себя в руках и производить благоприятное впечатление.

В то же время Эйзенхауэр всё более критично относился к некоторым военным в высоких чинах и даже к целым подразделениям военных министерств. Особенно он невзлюбил командующего американским флотом адмирала Эрнеста Кинга, который, по общему мнению, был талантливым флотоводцем, хотя нередко позволял себе настолько самостоятельные решения, что они нарушали общий замысел крупной операции{181}. Скорее всего, именно поэтому Эйзенхауэр относился к нему с постоянным подозрением, иногда оправданным, но чаще беспочвенным. В дневнике Эйзенхауэра встречаем неприязненную оценку: «…любящий действовать произвольно, упрямый тип, у которого немного ума, но зато тенденция оскорблять подчиненных». Отталкиваясь от примера Кинга, Дуайт размышлял о стиле современной войны, в основу руководства которой должны быть положены решения и действия коллектива единомышленников и ни один человек «не может стать Наполеоном или Цезарем»{182}. Разумеется, в такой оценке была лишь часть правды, ибо после коллективной выработки решений на войне решающий приказ отдает один человек, несущий личную ответственность за операцию. Именно так будет поступать сам Эйзенхауэр на полях сражений.

Более основательные претензии предъявлялись Дуайтом некоторым подразделениям Генштаба, в частности разведывательному управлению G-2. Изучив кадровый состав управления, он пришел к выводу о его «шокирующих недостатках». В управлении, особенно в его представительствах за рубежом, служили «джентльмены, приемлемые в [высшем] обществе», зачисленные туда благодаря финансовому положению их самих или их родственников. В результате доклады, которые Эйзенхауэр получал от разведки, были неточны, а иногда просто полны фантазий. Он с негодованием записал в дневнике, что военный атташе США в Румынии (и одновременно сотрудник разведывательного управления) сообщил, будто Гитлера разгромить невозможно, поскольку тот держит в резерве 40 тысяч самолетов. Поскольку как раз в это время немцы потерпели первое крупное поражение под Москвой, Эйзенхауэр выразил обоснованное сомнение в целесообразности решения, по которому мощные военно-воздушные силы США не вводятся в боевые действия, а прозябают в резерве. Приказано было тщательно проверить полученные данные. Оказалось, что доклад сотрудника G-2 из Румынии был выдумкой{183}. Последовал рапорт Эйзенхауэра Маршаллу, и по распоряжению последнего было начато совершенствование разведывательной службы.

Тем временем приближались первые реальные военные действия вооруженных сил США против фашистского блока.

Глава четвертая.

БРИТАНСКАЯ МИССИЯ

Стратегические планы

Союзники по антигитлеровской коалиции начали разрабатывать согласованные планы на состоявшейся в Вашингтоне конференции под кодовым названием «Аркадия», продолжавшейся с конца декабря 1941 года до середины января 1942-го, что было связано с серьезными различиями в мнениях американских и британских участников.

Эйзенхауэр участвовал в конференции еще в качестве заместителя Джироу. Американцы были обижены тем, что британские коллеги смотрят на них сверху вниз, считая неопытными и не готовыми к большой войне. Дуайт записал в дневнике: «Беседы с британцами становятся утомительными. С ними трудно разговаривать, очевидно, потому, что боязно сказать, что делать и как это осуществить»{184}. Но, пожалуй, он был единственным, кто смог подняться над чувством национальной гордости. Оказалось, он умел дипломатично поворачивать бесплодные споры о приоритете в позитивное русло выработки союзных планов.

Американцам было тем более трудно вести переговоры, потому что в конференции участвовал такой авторитет, как британский премьер Уинстон Черчилль, тогда как президент Рузвельт появлялся на заседаниях редко, доверив переговоры военным. В качестве шага к «замыканию и сжатию кольца вокруг Германии» Черчилль выдвинул «проект Северо-Западной Африки», по которому американцы должны были высадиться на побережье Марокко. Рузвельт в принципе одобрил этот проект, хотя Маршалл и другие военные сомневались в его осуществимости, считая, что он может помешать высадке в Европе.

У сэра Уинстона, вначале считавшего приоритетными операции на Европейском континенте, постепенно зрел план «периферийной стратегии», включавший создание плацдармов для нанесения удара в «мягкое подбрюшье Европы» — в направлении Италии и Балкан. Британцы полагали, что такие операции позволят сэкономить живую силу и боевую технику, надавить на Германию с юга и в то же время остановить наступление Красной армии на западной границе СССР{185}.

Дуайту Эйзенхауэру были чужды эти далекоидущие планы. Он уже стал стратегом, но военным, а не политическим, каковым ему еще предстояло стать на протяжении военных лет и особенно по окончании войны. Он не понимал, зачем нужна «периферийная стратегия», если проще и эффективнее нанести удар по территориям, наиболее близко расположенным к нацистской Германии. 22 января он записал в дневнике: «Нам следует отправиться в Европу и воевать, и мы должны прекратить попусту тратить ресурсы по всему миру и, что еще хуже, попусту тратить время»{186}. Поддерживать СССР в войне, проводить оборонительные операции на Дальнем Востоке, наносить авиационные удары по Западной Европе, за которыми должна последовать «сухопутная атака как можно скорее»{187} — эту позицию он отстаивал на конференции «Аркадия» при не слишком активной поддержке Маршалла, тогда как Рузвельт склонялся к принятию предложения британского партнера.

На конференции не были приняты стратегические решения, а лишь достигнута договоренность продолжать переговоры и в ближайшее время окончательно определить направление удара по противнику. Рузвельт всё еще колебался, готовить высадку в Европе или в Африке. Да и Черчилль, говоря о «мягком подбрюшье», полностью не отказался от идеи десанта на севере Франции.

Эйзенхауэр с большой группой помощников продолжал разработку французского варианта. Военный потенциал СССР он оценивал значительно более пессимистично, чем Черчилль, и считал, что союзникам необходимо быть готовыми к поражению Красной армии и во что бы то ни стало предотвратить опасность капитуляции СССР: «Мы должны накопить воздушные и сухопутные силы в Англии и, когда будем достаточно сильны, нанести удар по жизненным центрам Германии, и мы должны осуществить это, пока Россия еще участвует в войне; ведь только сделав это, мы сможем удержать Россию [в войне]»{188}.

К конце марта управление, возглавляемое Эйзенхауэром, подготовило план «Раундап» («Облава»), предусматривавший сосредоточение на Британских островах сорока восьми пехотных и бронетанковых дивизий, 5800 боевых самолетов и огромного числа вспомогательных сил. Около 1 апреля 1943 года должен был быть нанесен удар по французской территории в районе Гавра. На случай возникновения непосредственной угрозы выхода СССР из войны был разработан запасной план «Следжхаммер» («Кувалда»), намечавший высадку на сентябрь 1942 года{189}.

По указанию Рузвельта Маршалл вылетел в Лондон для согласования действий. Хотя Черчилль оценил американские наработки сдержанно, официально британцы не высказали возражений. Радости Дуайта не было предела. «Наши усилия начинают воплощаться в действительность, — записал он в дневнике, — и мы больше не будем болтаться в темноте»{190}.

Но далеко не все его надежды касательно войны в Европе сбывались. Ему приходилось сражаться с высокими чинами. Особое сопротивление оказывал адмирал Кинг, настаивавший, что тихоокеанский театр военных действий для США несравненно важнее европейских дел. Эйзенхауэр нашел поддержку у Рузвельта. Однако, фактически саботируя волю президента, Кинг осуществлял программу подготовки наиболее мощных военных кораблей — линкоров, тогда как требовалось максимальное количество транспортных и десантных судов.

Шестого мая Эйзенхауэр встретился с группой высших морских офицеров, от которых потребовал четкого ответа о количестве кораблей, которые могут быть предоставлены к намеченному сроку, их вместимости и т. п. Его буквально водили за нос, прямо не отвечая на вопросы. Употребить власть Эйзенхауэр не мог — военно-морской флот ему не подчинялся. Буквально в отчаянии он записал в дневнике: «Как, черт побери, мы сможем выиграть эту войну, если не сможем раздавить кое-кому головы?»{191}

Командировка в Лондон

Поддерживавший Эйзенхауэра Маршалл также был обеспокоен ходом подготовки к решающим операциям, а потому счел целесообразным отправить его на Британские острова с инспекцией.

Дуайт вылетел 23 мая, но погода заставила провести день на Ньюфаундленде. Это был его первый выходной день за полгода, использованный для охоты в местных лесах. 24-го числа самолет приземлился в Прествике (Шотландия). Здесь Эйзенхауэра встретили британские официальные лица и американские военные. Было решено, что, прежде чем отправиться в Лондон, он поприсутствует на учениях расположенных в Шотландии американских частей.

С аэродрома на учения его везла молодая шотландка Кей Саммерсби, которая буквально с первого взгляда влюбилась в американского генерала. На него Кей также произвела впечатление, но он, не желая тратить ни минуты и зная, что в Британию он прибыл на короткий срок, поначалу просто получал удовольствие, глядя на очаровательную женщину в сержантской форме, которая лихо вела машину. Позже Кей будет сопровождать Айка на протяжении всей войны, но не вытеснит из его сердца Мейми, с которой он регулярно переписывался. Дуайт писал жене, даже когда возвращался в свою резиденцию измученным, тратя драгоценное время, отведенное для недолгого сна. Кей отлично понимала, что навсегда заполучить генерала ей не удастся, и не стремилась к этому, хотя ее чувства были искренними.

В Лондоне Эйзенхауэр встретился с генерал-майором Джеймсом Чейни, с января 1942 года командовавшим американскими войсками на Британских островах.

Эйзенхауэра неприятно удивило, что штаб-квартира генерала размещалась в нескольких комнатах посольства, так что создавалось впечатление, что он служит кем-то вроде военного атташе. Чейни и офицеры его штаба носили гражданскую одежду, находились в своих кабинетах по восемь часов в день, как полагалось в мирное, но отнюдь не в военное время, а разгребание груды вопросов, стоявших перед военным представительством, откладывалось день ото дня. Дуайт невольно сравнивал поведение американских военных в Лондоне с тем, как работали он сам и его подчиненные в Вашингтоне. Так что на оценку работы инспектируемых явно влияли личные чувства: мол, вы тут прохлаждаетесь, а мы, хотя и находимся вдалеке от врага, трудимся до изнеможения{192}.

Не слишком благоприятное впечатление произвели и британские войска, маневры которых на юго-востоке Англии, в графстве Кент, Эйзенхауэр наблюдал 27 мая. Впрочем, и здесь не обошлось без элемента субъективности. Учениями командовал генерал Бернард Монтгомери, начальник Юго-Восточного командования Королевских вооруженных сил, ветеран Первой мировой войны, дважды тяжело раненный. Накануне учений генерал провел совещание. Посреди речи Монтгомери Дуайт закурил сигарету. Не успел он выпустить первую порцию дыма изо рта, как Монтгомери, прервав речь на полуслове, воскликнул: «Кто здесь курит?!» Эйзенхауэр признался в «преступлении», услышав в ответ: «Я никому не разрешаю курить в моем кабинете!» Докладывая Маршаллу о поездке, он не упомянул об этом инциденте, а британского генерала характеризовал как «крайне энергичного и профессионально способного» человека{193}. Но Маршалл отлично знал стиль докладов своего подчиненного. Он понял, что «профессионально способный» — отнюдь не лучшая оценка в устах Эйзенхауэра. Тем более такая характеристика, как «крайне энергичный», ставила под сомнение профессионализм — в устах Дуайта это качество граничило с авантюризмом.

На встрече с начальником британского Генерального штаба генералом Аленом Бруком дело пошло еще хуже. Они друг другу не понравились. В докладах Дуайт просто не упоминал Брука, а тот высказывал мнение, что Эйзенхауэр не обладает стратегическим мышлением и командными способностями{194}.

Но среди британских военных оказались и те, с кем у Эйзенхауэра сразу установилось тесное сотрудничество, позже дополнившееся личной дружбой. Первым среди них оказался вице-адмирал Луис Маунтбеттен. Этот член королевской семьи командовал отрядом эсминцев и уже отличился в нескольких столкновениях с германскими кораблями в Атлантике. Главное, что привлекло в нем Эйзенхауэра, — «наступательное настроение» и убежденность в необходимости строить флот, способный осуществить высадку наземных войск{195}.

Эйзенхауэр возвратился в Вашингтон 3 июня с тягостным чувством, что планы операций на континенте оказываются под угрозой из-за неподготовленности союзных сил. Прежде всего необходимо было заменить высшее американское командование. По его предложению Чейни был отозван. Вместо него Дуайт рекомендовал назначить генерал-майора Марка Кларка. Маршалл, однако, предпочел пока не делать назначения, предполагая, что через непродолжительное время командующим американскими силами станет сам Эйзенхауэр, считая, что он сможет всесторонне подготовить и достойно осуществить важнейшую операцию на Европейском континенте.

Такие рекомендации начальнику штаба давали различные ответственные лица, пользовавшиеся его доверием. Сперва это был Маунтбеттен, который, побывав в Вашингтоне как раз перед возвращением Эйзенхауэра, объявил, что именно его хотела бы видеть «королевская семья» (на деле он сам) представляющим в Великобритании американские вооруженные силы. Об этом он говорил не только Маршаллу, но и президенту Рузвельту. С подобным предложением выступил и Кларк, которого на эту должность рекомендовал Эйзенхауэр. Маршалл, услышав его, выдавил из себя улыбку: «Кажется, оба вы, ребята, отправитесь туда вместе»{196}. Это означало, что генерал Кларк скорее всего станет заместителем Эйзенхауэра или начальником штаба группы армий.