Эйзенхауэр

Командующий европейским театром военных действий

Менее чем через неделю после возвращения, 8 июня 1942 года, Эйзенхауэр представил Маршаллу проект директивы о создании европейского театра военных действий с требованием, во избежание неразберихи и разногласий, единого руководства союзными силами (американскими, британскими, канадскими). В ответ на просьбу Эйзенхауэра тщательно ознакомиться с планом Маршалл ответил: «Конечно, я хочу прочитать это. Но, может быть, вы и есть тот человек, который будет всё это выполнять. Если дело будет обстоять таким образом, когда вы сможете отправиться?»{197}

Через три дня генерал Дуайт Эйзенхауэр был назначен командующим американскими войсками на европейском театре военных действий и высшим военным руководителем объединенных сил союзников. Но он понимал, что руководитель подготовки сил вторжения не обязательно будет его осуществлять. И он, и многие другие деятели как в военном, так и в политическом истеблишменте считали, что командовать операцией «Раундап» будет сам Маршалл.

Пока же Дуайту предстояло занять самый ответственный в его тогдашней карьере пост. Адмирал Кинг, который до этого относился к нему весьма прохладно, пообещал полную поддержку военно-морских сил в «этом уникальном предприятии по созданию подлинно единого военного командования всеми тремя службами»{198} (армией, авиацией и флотом). Кинг, со свойственным ему апломбом, которому не помешал крутой поворот в оценках, добавил, что рассматривает генерала в качестве главнокомандующего всеми военно-морскими силами акватории, подвластной Великобритании, и просит его немедленно сообщить, если кто-либо из высших британских военно-морских офицеров поставит это под сомнение.

Накануне вылета в Великобританию в совершенно новом качестве — одного из людей, которые несли теперь ответственность за судьбы мира, — Дуайта ожидало приятное событие: Джон получил двухдневный отпуск, чтобы проводить отца. Мейми рассказывала, что на прощание сын обнял мать, пожал руку отцу и строевым шагом направился к выходу из дома, затем повернулся так, как учили на занятиях, и отсалютовал отцу. Единственный раз за последние месяцы Мейми не сдержала слез. Любящие члены семьи больше не собирались все вместе до окончания войны{199}.

Возвратившись в Лондон 24 июня, Дуайт полагал, что будет находиться в Великобритании длительное время — до высадки во Франции. Правда, он всё еще думал, что командовать высадкой будет Д. Маршалл, но надеялся занять место одного из ближайших помощников главнокомандующего. Судьба, однако, распорядилась иначе: он пробыл в Лондоне всего несколько месяцев, чтобы затем отправиться командовать совершенно другим фронтом.

Но в эти месяцы ему пришлось привыкать к новой роли не просто так называемого ви-ай-пи (very important person — персона очень высокого положения) — таких были тысячи, — а принадлежащего к крайне узкому кругу в несколько десятков человек, которые действительно решали судьбы мира. Таковым он останется почти на 20 лет — до января 1961 года, когда распростится с президентским креслом.

В новом качестве Эйзенхауэру сразу пришлось столкнуться с британскими и американскими журналистами, стремившимися проникнуть как можно глубже в тайники государственных решений и военных действий, но в то же время гнавшимися за сенсацией, пикантными подробностями и т. п. К нему неизменно были прикованы внимание и симпатии аккредитованных журналистов. Корреспонденты не раз описывали внешний вид 52-летнего генерала, выглядевшего значительно моложе, так как он в полной мере сохранял физическую форму, стоял и ходил с высоко поднятой головой. Обращали внимание, что генерал внимательно вглядывался в собеседников; его голубые глаза внезапно темнели в минуты гнева, тогда как голос оставался спокойным и размеренным. Писали о его неформальном и дружеском обращении с журналистами, об употреблении простонародных выражений, иногда на грани приличия, об умении ответить на вопросы так, чтобы не раскрыть военную тайну, но в то же время никогда прямо не обманывать прессу.

Журналистам нравилась и его манера одеваться — иногда он встречался с ними в полной военной форме, но при неформальном общении чаще всего был одет в белую рубашку с темным галстуком, завязанным аккуратнейшим образом, и темный костюм. (Этот вопрос он неизменно обсуждал не только со своими официальными помощниками, но и с Кей, которая была переведена в штаб командующего в качестве одного из секретарей, иногда исполняла прежние функции водителя и стала интимной подругой генерала.)

Наконец, журналистов привлекало, что Айк (теперь его так неформально подчас называли и в прессе) почти всегда выглядит бодрым, подтянутым, оптимистичным. Он жестикулировал, но сдержанно. Весь его облик свидетельствовал об уверенности в победе, хотя на самом деле нередко было не так: командующий держал в голове множество сложных проблем, и бывали случаи, когда после бодрого поведения на пресс-конференции он глубокой ночью записывал в дневник противоположные мысли. Если окружающий мир в определенном смысле представляет собой театр, то он был не просто актером, а исполнителем одной из главных ролей.

И всё же С. Амброз, называя Эйзенхауэра «гением не только в том смысле, как он вел себя с репортерами, но также и относительно содержания того, что он говорил»{200}, явно преувеличивает. Бывало, Дуайт ссорился с журналистами, вел себя капризно, иногда переигрывал, называя себя «простым деревенским парнем», а всяких начальников — «большими шишками». Как-то, чтобы не отвечать на вопрос, он заявил, что «эта проблема слишком сложна для бессловесного кролика, подобного мне»{201}. Здесь Эйзенхауэр явно выходил за пределы допустимого. Наиболее опытные журналисты это понимали, но прощали генералу промахи, считая, что их искупают другие качества; представителям же массовой и особенно «желтой» прессы такие эскапады нравились, впечатляли и их читателей — туповатых средних американцев: высокий армейский начальник был вроде бы из их среды.

Созданию образа Эйзенхауэра как полководца без страха и упрека способствовал его брат Милтон, с 1942 года являвшийся заместителем руководителя управления военной информации и фактическим шефом всей армии американских журналистов, освещавших ход войны{202}.

Эйзенхауэру не понравилось, что в Лондоне ему в качестве резиденции был предоставлен роскошный отель «Кларидж». Показной шик — золоченые двери, розовые обои и т. п. — он считал не то чтобы грубой поделкой (он не претендовал на утонченный художественный вкус), но просто неудобным для работы и размышлений. Он жаловался, что апартаменты напоминают похоронную контору{203}.

С большим трудом удалось убедить гостеприимных хозяев, что гостю необходима тихая, спокойная, простая обстановка подальше от любопытных взоров и нежелательного общения.

Вскоре он поселился в городке Кингстон (графство Суррей) в сорока минутах езды на машине от центра Лондона (ныне это место находится в пределах лондонской городской черты). Небольшой особняк почему-то назывался Телеграфный коттедж (ни один автор, писавший об Эйзенхауэре, не смог выяснить происхождение этого названия). С одной стороны, почти рядом был берег Темзы, с другой — можно было зайти вглубь полудикого парка Буши, второго по размерам королевского парка Лондона. Рядом с домом была площадка для гольфа, так что изредка Айк мог позволить себе вспомнить любимую игру. Местожительство Эйзенхауэра держалось в настолько глубокой тайне, что о нем не прознали даже вездесущие репортеры.

Из американских генералов только Омар Брэдли, один из ближайших помощников и друг Эйзенхауэра, имел право посещать его «по месту жительства». В Телеграфном коттедже жили также Кей Саммерсби и ординарец генерала Гарри Батчер, а также обслуживающий персонал, не имевший права покидать это место.

После войны десятки мемуаристов называли себя посетителями Телеграфного коттеджа. Правда же состояла в том, что, имея загородную резиденцию, генерал проводил там лишь несколько часов в сутки, будучи по горло занят сложнейшими стратегическими, оперативными, логистическими, снабженческими, финансовыми, дипломатическими и прочими вопросами, связанными с подготовкой высадки на континенте. Развернулась кампания по убеждению военнослужащих тратить часть денежного довольствия на покупку американских военных платежных обязательств (выплаты по ним намечались после войны). Командующий настаивал, чтобы солдат приучали к реальным трудностям военного времени, ибо, как он имел возможность убедиться, в воинских частях нередко возникало недовольство по пустячным поводам (например, из-за того, что пища недостаточно подогрета). Он считал необходимыми интенсивные тренировки солдат в условиях, подобных боевым, и укрепление дисциплины, воспитание их в духе уважения к союзникам, равнозначного уважению к своей стране.

В связи с этим Эйзенхауэр значительную часть своего времени посвящал инспектированию американских частей, общению с солдатами и офицерами. Он требовал немедленного увольнения офицеров, пренебрегавших «важнейшей задачей подготовки разумных, патриотически настроенных американцев». Но этого, по его мнению, было мало. Солдат современной войны должен быть полон «неистощимой нервной энергии и железной воли», относиться к исполнению своих обязанностей сознательно, чего особенно недоставало американским солдатам{204}. Командующий, разумеется, понимал, что в воспитании солдат, как и в других делах, идеала достигнуть невозможно, но требовал от подчиненных прилагать к этому все силы.

Кроме того, ему пришлось заняться таким, казалось бы, далеким от его непосредственных обязанностей делом, как взаимоотношения англичан, шотландцев, уэльсцев, ирландцев с американцами, прибывавшими на острова во всё большем количестве. Горластые простые заокеанские парни, к тому же хорошо накормленные, полные сил, вели себя так, будто находились у себя дома. Неприязнь к джи-ай[7], возникшая у части населения, усиливалась из-за того, что британские девушки, польстившись на солдатские подачки, нередко вступали в связь с иностранцами. Возникавшие на этой почве скандалы поначалу происходили повсеместно. В Британии было распространено выражение, что янки во всём «пере-»: им переплачивают, их перекармливают, они гиперсексуальны, и вообще их здесь слишком много{205}.

Эйзенхауэру выпала нелегкая задача улучшить образ американца в глазах британцев. Несмотря на перегруженность служебными делами, он охотно общался с англичанами разного общественного положения, демонстрировал им свое расположение, давая понять, что выражает чувства всех своих подчиненных — от рядовых до генералов. Чтобы такие взаимоотношения действительно установились, он приказал назначить премии солдатам — крохотные, всего по два пенса — за употребление английских жаргонных выражений, демонстрировавших, что американцы проникаются привычками местного населения.

По настоянию командующего пропаганда была сосредоточена на рассказе солдатам о жертвах, понесенных британцами, их храбрости, мужестве и выдержке в условиях массированных воздушных налетов и опасности германского вторжения на Британские острова в 1940 году.

Надо сказать, что сам Эйзенхауэр с трудом воспринимал некоторые консервативные британские традиции, распространенные в высшем обществе, в котором он вращался в силу необходимости. Один из инцидентов был связан с его привычкой много курить. Маунтбеттен, о котором мы уже упоминали, как-то пригласил генерала на ужин, но предупредил, что в английских аристократических домах не принято курить, прежде чем будет произнесен тост за здоровье короля. «В таком случае я не приеду», — заявил Дуайт. «Приходите, я устрою так, что всё будет в порядке», — ответил Маунтбеттен. Поколебавшись, генерал принял приглашение. Как только гости собрались, хозяин сразу пригласил их за стол и, едва они расселись, не дав ни секунды передышки, воскликнул: «Джентльмены, за короля!» Затем, повернувшись к почетному гостю, произнес, заговорщически улыбаясь: «Теперь, генерал, можете курить сколько вам заблагорассудится»{206}.

Особенно важно было для Эйзенхауэра установить деловые, а при возможности и дружеские отношения с британскими лидерами, особенно с такой непредсказуемой, требовательной, желчной, а подчас и грубой личностью, как премьер-министр Черчилль.

Чтобы получше узнать, что собой представляет командующий объединенными силами, Черчилль стал приглашать его в свой загородный дом Чеккерз. Вскоре установились неформальные отношения. Дуайт записал 5 июля: «Мы провели начало вечера на лугу перед домом, а затем совершили прогулку в соседний лес, обсуждая вопросы ведения войны». После ужина и обязательного кино (кажется, Черчилль научился привычке еженощно смотреть кинофильмы у Сталина) беседа продолжалась до трех часов ночи{207}.

Эйзенхауэр сблизился также с адмиралом Эндрю Каннингемом, с заместителем командующего королевскими военновоздушными силами Артуром Уильямом Теддером. Были, правда, два исключения. С генералом Бернардом Монтгомери, начальником Юго-восточного командования на территории Великобритании, общение было сугубо официальным: Эйзенхауэр в глазах Монтгомери был штабным чиновником, а сам считал его человеком, хватающимся за многое, но не выполняющим почти ничего. Примерно так же складывались контакты с начальником имперского Генерального штаба фельдмаршалом Аланом Бруком{208}. Талантливый военачальник, но обладатель огромного самомнения, ухитрявшийся кричать даже на Черчилля{209}, Брук был сторонником средиземноморской стратегии, тогда как Эйзенхауэр решительно выступал за открытие военных действий в Северной Франции. В какой-то степени эти взаимоотношения влияли на выработку стратегических решений и их исполнение, но в основном компенсировались деловыми и дружескими связями Эйзенхауэра с другими высшими британскими должностными лицами.

Сам замысел крупнейшей военной операции требовал, чтобы руководитель ее подготовки имел достаточно высокий статус. Поэтому в июле 1942 года Эйзенхауэру было временно присвоено очередное воинское звание генерал-лейтенанта.

В то же время наступление германских войск на Сталинград летом 1942 года внушало руководителям западных держав серьезные опасения, что Восточный фронт, на котором перемалывалась значительная часть вермахта, просто исчезнет. Эйзенхауэр был готов пойти на осуществление операции «Следжхаммер», считая, что в сложившихся условиях отказ от оказания помощи Красной армии был бы «крупнейшей военной глупостью в истории»{210}.

Но на этот раз он остался в почти полном одиночестве. Вначале А. Брук выступил с меморандумом, что осуществление «Следжхаммера» крайне рискованно и необходимо найти другой театр военных действий, на котором можно было бы нанести крупное поражение противнику, например французские колонии Марокко, Алжир, Тунис. На этот раз мнение начальника имперского штаба совпало с периферийной стратегией главы правительства, который, не отказываясь от планов высадки на севере Франции, предпочитал предварительно нанести удар в «мягкое подбрюшье» Европы, а для этого создать мощный плацдарм в Северной Африке.

Рузвельт, вначале поддерживавший Эйзенхауэра, под влиянием британского партнера изменил позицию. По его указанию Маршалл проинформировал Эйзенхауэра: если англичане не будут участвовать в операции «Следжхаммер», американцы согласятся на совместные действия в Северной Африке. Обрадованный Черчилль придумал будущей операции название «Торч» («Факел»).

Эйзенхауэр был расстроен таким решением. Он считал, что из-за операции «Торч» не только «Следжхаммер», но и «Раундап» будет невозможно осуществить, но, понимая, что вряд ли сможет переубедить руководство, как дисциплинированный военный был готов исправно выполнять любое решение. Одновременно он сильно опасался, что перенесение действий в Северной Франции на 1944 год будет способствовать укреплению Западного вала, который, по разведывательным данным, германские генералы начали сооружать в районе проливов Ла-Манш и Па-де-Кале. А главное — будет резко подорвано доверие СССР к западным союзникам. Однако довольно скоро Эйзенхауэр не только примирился с принятым решением, но активнейшим образом включился в его реализацию. Связано это было с тем, что именно его намечали назначить командующим операцией «Торч»{211}.

Глава пятая.

СЕВЕРНАЯ АФРИКА И ИТАЛИЯ

Подготовка операции «Торч»

В отеле «Кларидж» в Лондоне 25 июля Объединенный комитет начальников штабов союзных войск без привлечения посторонних лиц (таковым считался даже Эйзенхауэр) обсуждал вопрос о подготовке высадки в Северной Африке. Предварительно было решено, что командовать операцией будет американец, так как в этом случае легче будет привлечь на сторону союзников французскую администрацию и военных в Северной Африке, недовольных британцами, «предавшими» их в 1940 году во время германского наступления.

Теперь речь шла о кандидатуре командующего. Предложение назначить на наиболее ответственную на данный момент должность Эйзенхауэра внес тот самый адмирал Кинг, который сравнительно незадолго до этого не желал, чтобы сухопутный генерал руководил им, опытным морским волком. Маршалл, специально прилетевший на заседание, с удовлетворением принял предложение, и оно прошло без возражений.

Дуайт был немедленно приглашен в «Кларидж», в гостиничный номер Маршалла. Тот находился в ванной комнате. Обычно сдержанный генерал на этот раз не утерпел — не выходя из-под душа, прокричал Эйзенхауэру, что тот назначается руководителем планирования операции «Торч» и будет ею командовать{212}.

Четырнадцатого августа Объединенный комитет начальников штабов издал приказ о назначении генерала Д. Эйзенхауэра командующим операцией «Торч» с полным подчинением ему всех военно-морских, военно-воздушных и сухопутных сил Великобритании и США, участвующих в операции. Обладая уже солидным опытом, генерал отлично понимал: между текстом приказа и его реализацией немалая дистанция. Поэтому он сообщил Маршаллу о твердой решимости осуществлять свою власть касательно всего, что связано с операцией: «Я предупредил всех подчиненных, что время для анализа мудрости принятых решений прошло, что мы должны выработать наилучший при данных возможностях план в пределах всего того, чем располагаем»{213}.

Цели операции были ясны: высадившись на североафриканском побережье, американские и британские войска должны занять территории Марокко, Алжира и Туниса и соединиться с британскими войсками, с большим трудом наступавшими из Египта, преодолевая ожесточенное сопротивление бронетанкового корпуса германского фельдмаршала Эрвина Роммеля. Надо было начать операцию не позже чем через два с половиной месяца и осуществить ее до наступления зимы.

Дело в том, что с 12 по 14 августа проходил визит британского премьера в Москву. Состоялись две встречи со Сталиным, на которых речь шла о том, что высадка во Франции в 1942 году не состоится, а вместо нее союзники совершат массированную операцию в Африке. Во время второй встречи Сталин обвинил союзников в нежелании сражаться. В отчете заместителя министра иностранных дел Великобритании Александра Кадогана, сопровождавшего сэра Уинстона{214}, говорилось, что Сталин, «полузакрыв глаза, извергал поток оскорблений. Мы достигли такой точки, перейдя которую государственные деятели уже не могут вести переговоры». Британская делегация сочла переговоры провалившимися и стала собирать чемоданы. Но настроение советского руководителя неожиданно изменилось. Около часа ночи 14 августа Черчилля вместе с Кадоганом пригласили в кремлевскую квартиру Сталина. За обильным столом «два великих деятеля сумели установить контакт и поладить друг с другом». В результате переговоров Сталин фактически согласился с перенесением на некоторое время центра внимания союзников на Северную Африку.

Перед Эйзенхауэром и его штабом стояли две главные проблемы: поведение испанских властей и реакция французской администрации в районе высадки.

Наиболее благоприятным местом высадки был узкий пролив Гибралтар. На его побережье имелась небольшая британская база, но сам пролив фактически находился под контролем франкистской Испании. Генералиссимус Франсиско Франко, пришедший к власти в Испании в 1939 году, опираясь на германскую и итальянскую помощь, установил в стране авторитарный режим. Однако он повел себя хитро: послав на Восточный фронт «Голубую дивизию», он не объявил войну СССР и официально не присоединился к державам Оси. Было неясно, как будет вести себя местная администрация, когда союзные корабли вторгнутся в испанские территориальные воды. Оценка ситуации экспертами и собственные логические расчеты убеждали Эйзенхауэра, что Франко воздержится от прямой конфронтации с союзной армадой, а Гитлер не обладает достаточными силами, чтобы, резко ослабив Восточный фронт, молниеносно оккупировать Испанию и вступить в прямое военное соприкосновение с союзниками. Британские руководители были с ним согласны.

Если ситуация с планами франкистской Испании Эйзенхауэру была более или менее ясна, то вопрос, придется ли воевать в Северной Африке, оставался запутанным.

Французскую администрацию в Северной Африке возглавлял адмирал Франсуа Дарлан — национальный предатель, поддержавший в 1940 году капитуляцию страны перед Германией и марионеточное правительство, возглавляемое вначале маршалом Анри Филиппом Петеном, а затем Пьером Л авалем, обосновавшимся в курортном городке Виши и послушно исполнявшим приказы Гитлера. Было неизвестно, как поведет себя Дарлан — в очередной раз переметнется на сторону противника или отдаст приказ оказать сопротивление.

На всякий случай союзное командование и разведывательные силы пытались подготовить на смену Дарлану другую фигуру, пользующуюся достаточным авторитетом, чтобы отдать приказ войскам не оказывать сопротивления, а администрации — исполнять приказы англо-американского командования. Было решено остановиться на кандидатуре генерала армии Анри Жиро, который ранее находился в заключении, но в апреле 1942 года бежал с помощью союзной разведки. Его держали про запас, причем Эйзенхауэр не считал его авторитет достаточным для подчинения ему североафриканской французской администрации и войск.

Был, правда, еще генерал Шарль де Голль, глава эмигрантской организации «Свободная Франция», поддерживавшей связи с движением Сопротивления внутри страны. Но французы в Северной Африке считали его почти предателем. К тому же амбициозного де Голля недолюбливал Черчилль и не терпел Рузвельт. Последний открыто говорил о «так называемых свободных французах», «сеющих ядовитую пропаганду» и мешающих ведению войны. Де Голль пытался убедить руководителей Англии и США, что сотрудничество с вишистами в Алжире приведет к потере моральной поддержки союзников во Франции{215}.

В таких нелегких условиях для подготовки операции в конце августа 1942 года была образована Штаб-квартира объединенного командования союзными силами. Главным принципом ее работы стала, по настоянию Эйзенхауэра, полная унификация: британские офицеры работали рядом с американскими, подчиняясь старшим по должности, а не по званию, независимо от того, к армии какой страны принадлежали. За короткое время была достигнута почти полная интеграция, за соблюдением которой тщательно следил Эйзенхауэр. По его собственным словам, он был фанатиком союзного единства{216}.

Иногда приходилось не только вмешиваться в мелкие столкновения, но и принимать жесткие решения. Однажды Эйзенхауэру доложили, что какой-то американский офицер хвастал, что янки научат британцев, как надо воевать. Убедившись, что инцидент действительно имел место, Эйзенхауэр распорядился немедленно отправить провинившегося на родину. В другой раз английский военнослужащий пожаловался, что американский начальник обозвал его сукиным сыном. Виновный, вызванный к Эйзенхауэру, оправдывался, что ничего дурного не имел в виду, поскольку американцы нередко употребляют это ругательное выражение в дружеской форме. «Это так, — заявил Эйзенхауэр. — Но вы назвали его английским сукиным сыном. Это совершенно меняет дело». Этот грешник также был отправлен за океан{217}.

Эйзенхауэр подобрал высший командный состав операции, готовый выполнить волю главнокомандующего и понимавший его с полуслова. Его первым заместителем и правой рукой стал генерал-майор Марк Кларк. Военным флотом командовал британский адмирал Эндрю Каннингем. Сухопутными силами руководили британский генерал-лейтенант Кеннет Андерсон и американский генерал-майор Джордж Паттон, которого Дуайт буквально «отвоевал» у Маршалла, намеревавшегося держать его в резерве. Наконец, начальником штаба Эйзенхауэр назначил бригадного генерала Уолтера Беделла Смита, перед этим являвшегося секретарем Генерального штаба США. Жесткая хватка Смита, его нарочитая грубость вкупе с дипломатическим искусством (не случайно после войны он стал послом США в СССР) сделали его, как и Кларка, незаменимым. Смит решал оперативные вопросы, оставляя Эйзенхауэру только самые принципиальные, но и в этом случае являлся к командующему с обоснованными предложениями. Он постоянно находился в движении, казался неутомимым и молниеносно принимал решения. «Если бы у меня было десять таких Смитов, я просто купил бы удочку, занялся рыбной ловлей и всего лишь писал бы доклады на родину, каких великолепных успехов в ведении войны я добиваюсь»{218}.

Органичной составной частью штаб-квартиры были личные помощники. Среди них Дуайт, естественно, особенно выделял Кей Саммерсби. 34-летняя женщина, до войны работавшая манекенщицей, прочно вошла в его жизнь. Поскольку их отношения развивались на виду у всего штаба, а слухами полнится земля, они неизбежно очень скоро должны были дойти до жены, которую Эйзенхауэр не собирался покидать и которой писал, хотя бы по несколько строк, почти каждый день (всего за время войны Мейми получила от мужа 319 писем и записок). Дуайт решил написать жене о Кей, но так, чтобы она сочла женщину просто сотрудницей штаба.

То ли из-за того, что интонация письма в этот раз отличалась, то ли потому, что Кей была единственной женщиной в близком окружении Айка, супруга почувствовала неладное. Ее письма стали более прохладными, и Эйзенхауэру пришлось неуклюже оправдываться. В конце октября он писал Мейми: «Мне нравились некоторые [женщины, но я] никогда не вступал в связь ни с кем из них и не хочу, чтобы у меня была какая-то другая жена»{219}.

В то время и для британских деятелей, и для находившихся в Англии американцев любовные истории были делом обычным. Не было секретом, что специальный уполномоченный президента Рузвельта по делам ленд-лиза Аверелл Гарриман почти открыто встречался с Памелой Черчилль, невесткой премьер-министра. В штабе Эйзенхауэра знали, что у его помощника по вопросам психологической войны Чарлза Джексона была связь с Беатрис Иден, женой министра иностранных дел Великобритании Энтони Идена{220}. С явным подтекстом в популярном журнале «Лайф» была помещена фотография личного штаба Эйзенхауэра, на которой выделялась Кей Саммерсби — «хорошенькая ирландская девушка, которая служит водителем у генерала»{221}.

Возвратившись из Москвы, Черчилль настаивал на скорейшем начале операции «Торч». Того же желал и Эйзенхауэр. Он вместе с Кларком был приглашен в резиденцию премьера, который, сообщив перипетии своего визита, потребовал, чтобы высадка была осуществлена по крайней мере в двух стратегически важных районах — неподалеку от Орана и Алжире, столице одноименной колонии (ему было известно, что Алжир не входил в первоначальные планы Маршалла, считавшего одним из возможных районов высадки марокканскую Касабланку, расположенную далеко от главных стратегических пунктов). Эйзенхауэр писал Паттону: «Я чувствовал себя, как цирковая актриса, которая должна скакать на трех лошадях, не зная точно, где может оказаться каждая из них»{222}.

В конце концов под давлением Черчилля Рузвельт и Маршалл согласились с его принципиальной установкой на высадку в окрестностях Алжира и Орана, но сохраняли и третью цель — Касабланку на атлантическом побережье, которая должна была послужить дальним опорным пунктом на случай, если дела в Северной Африке пойдут не вполне удачно.

14 сентября на совещании с сотрудниками штаба Эйзенхауэр поставил задачи конкретной разработки планов высадки во всех трех районах и в очередной раз предупредил о необходимости повысить уровень дисциплины и подготовки войск, вплоть до «увольнения каждого командира, часть которого не соответствует стандарту»{223}.

Между тем положение в районе высадки, начиная с Гибралтара и завершая самими французскими колониями, оставалось неясным. Несмотря на активность разведки, намерения Испании так и не удалось выяснить. Что же касается Северной Африки, то, к величайшему сожалению Эйзенхауэра и его руководителей, оставалось уповать на вишиста Дарлана, так как заносчивый генерал Жиро «соглашался» на сотрудничество с союзниками только при условии, что он будет назначен главнокомандующим союзными силами на средиземноморском театре военных действий! Что же касается Дарлана, то в узком кругу он говорил о готовности сотрудничать с союзниками{224}.

Назначение Дарлана высшим администратором североафриканских колоний было крайне опасно в силу идеологических, политических, пропагандистских соображений: он был одним из виновников капитуляции Франции, инициатором антисемитского законодательства, жгучим недругом англичан{225}. Но при всей важности этих мотивов на первом плане у Эйзенхауэра стояла задача добиться максимального эффекта ценой минимальных жертв. А для этого надо было предотвратить сопротивление французских вооруженных сил, которые, он был почти уверен, последуют приказу Дарлана. Эйзенхауэр был убежден, что на него обрушится ураган недовольства общественности, прессы, политиков разных направлений, но, с согласия лидеров союзных стран, шел на риск во имя достижения военного успеха.

Овладение французскими колониями

Высадка была назначена на конец первой недели ноября. Главнокомандующий решил разместить свой штаб на Гибралтарской скале, нависающей над проливом. Эта заморская территория Великобритании занимает крохотное пространство — всего лишь шесть с половиной квадратных километров. Понятно, что в известном смысле со стороны Эйзенхауэра было авантюрой расположиться в укрепленных и оборудованных подземных пещерах, которые имела возможность захватить Испания.

Полет в Гибралтар был назначен на 2 ноября, но в тот день была нелетная погода, и вылет пришлось перенести на 4-е число. Хотя погода так и не исправилась, Дуайт приказал готовить эскадру к вылету. Пилотом был майор Пол Тиббетс, тот самый, который 6 августа 1945 года сбросит первую атомную бомбу на японский город Хиросиму.

На шести самолетах «В-17», получивших прозвище «летающая крепость», Дуайт Эйзенхауэр со своим штабом отправился в район, максимально приближенный к месту будущей высадки. Помимо дождя и тумана, сквозь которые пришлось лететь, произошла еще одна неприятность: немцы обнаружили эскадру, но, не поняв, что она собой представляет, направили наперерез ей только один истребитель, от которого удалось увернуться без боя — скорее всего, германский летчик просто повернул назад, увидев группу мощных самолетов.

Седьмого ноября Эйзенхауэр выступил с обращением к французским гражданам Северной Африки: «Силы, которыми я имею честь командовать, пришли к вам как друзья, чтобы вести войну против ваших врагов. Это военная операция, направленная против итало-германских вооруженных сил в Северной Африке. Единственная наша задача в том, чтобы разгромить врага и освободить Францию… Мы рассчитываем на вашу дружбу и просим вашей помощи. Я приказал, чтобы против вас не были предприняты никакие враждебные действия в том случае, если с вашей стороны мы встретим такое же отношение». Далее следовали указания, какими сигналами должны пользоваться местные жители и представители власти, чтобы продемонстрировать добрую волю: вывешивать на своих домах и всех видных местах французские и американские флаги. Весь водный и воздушный транспорт следовало оставить на том месте, где он находился, береговая охрана и армейские части должны были немедленно разоружиться. «В целом вы должны выполнять все приказы, издаваемые моими офицерами»{226}.

Высадка американо-британских войск была осуществлена в ночь на 8 ноября более ими менее успешно во всех трех районах. Французы оказали незначительное сопротивление, испанцы сделали вид, что «ничего не заметили». 10 ноября Дарлан отдал приказ с полуночи прекратить военные действия, после чего высадка на побережье пошла более интенсивно.

В первом эшелоне высадились семь дивизий (шесть американских и одна английская) общей численностью 110 тысяч человек. Для их переброски потребовались сотни транспортных судов, прикрываемых 650 военными кораблями. При транспортировке войск не было потеряно ни одного солдата.

Незначительные потери союзные силы понесли в первые три дня, до приказа Дарлана о капитуляции.

Впрочем, во французских кругах все происходило не вполне благополучно: Жиро не признавал власти Дарлана, а тот отказывался предоставить ему какую-либо должность; де Голль же узнал об операции из прессы. Эйзенхауэр испытывал приступы ненависти к французам, которые никак не могли поделить посты. «У всех этих лягушатников есть только одно слово — я», — как-то пожаловался он, а в другом случае даже воскликнул: «Всё, что нужно сейчас, — это чертовски хороший убийца!»{227} Разумеется, он не подозревал, что случайно выступил в роли Кассандры…

Ответом на капитуляцию Дарлана была германская оккупация южной части Франции, фактическое отстранение от власти правительства Виши, которое перед тем объявило войну США.

Возникла опасность, что Дарлан опять переметнется на противоположную сторону, и Эйзенхауэр решился на срочные действия: Дарлан был назначен высшим управляющим не только занятых союзными войсками территорий, но и более широкого региона. С 14 ноября адмирал стал Верховным представителем Франции по Северной и Западной Африке. Тем самым он окончательно предал режим Виши и оказался накрепко связанным с союзниками. Он, в свою очередь, назначил Жиро командующим французскими вооруженными силами в этой зоне. Так на очень краткое время благодаря недюжинным дипломатическим способностям Эйзенхауэра была урегулирована проблема французских претендентов на власть. 13 ноября он, преодолев неприязнь, прилетел в город Алжир и подписал с Дарланом соглашение, по которому «все силы французской колониальной армии и флота будут направлены против немцев»{228}.

Вслед за этим генерал Кларк объявил журналистам, что союзный главнокомандующий принял «реалистическое» решение, согласившись на назначение Дарлана руководителем французской администрации в Северной Африке. Это означало, что вишистская администрация останется на своих постах, а в законодательство, в том числе о положении местного населения, пока не будут внесены существенные изменения{229}.

Пресса и общественность США и Великобритании в основном выражали возмущение таким ходом событий, советская печать негодовала по поводу грубого нарушения демократических прав арабов и местных французов, требовала в первую очередь освобождения из тюрем коммунистов. Президент Рузвельт, который был полностью осведомлен о курсе Эйзенхауэра, превратил его в козла отпущения, заявив: «Я возложил на генерала Эйзенхауэра ответственность за принятие политических решений во время его пребывания в Северной и Западной Африке»{230}.

Эйзенхауэр действовал в силу военной целесообразности. Скорейшее завершение операции и минимизация потерь были для него приоритетными задачами. Командующий проявил себя прагматиком. Его прагматизм совпадал с гуманизмом. Он с полным основанием полагал, что его армии должны воевать, а политические задачи, в том числе проведение реформ в среде североафриканских арабских племен, были важными, но не первоочередными.

Однако эти соображения не могли утихомирить шторм критики, обрушившейся на Эйзенхауэра. Пресса не уставала напоминать, что необходимо примерно наказать военных преступников и их пособников, а Дарлан был одновременно тем и другим. Дело доходило до обзывания самого Эйзенхауэра фашистом (уже расцвела мода использовать этот термин не как политологическую категорию, имеющую определенное внутреннее содержание, а как ругательство{231}). Дуайт писал сыну: «Меня называют фашистом и почти гитлеровцем»{232}. А в мемуарах он уже с несколько иронической интонацией писал: «Я очень хорошо знал, что любое дело, которое у меня было связано с вишистом, произведет целую великую революцию»{233}.

Трудно сказать, как Эйзенхауэру удалось бы разделаться с «казусом Дарлана» (скорее всего, его со временем оттерли бы на второстепенные позиции, а после войны привлекли к суду как военного преступника), но в дело вмешался случай. 24 декабря 1942 года, через полтора месяца после высадки союзников и привлечения ими Дарлана на свою сторону, в его резиденцию вошел человек. Когда приехавший адмирал в сопровождении адъютанта направился к своему кабинету, посетитель его окликнул, и повернувшийся к нему Дарлан получил пули в грудь и лицо. Стрелявший бросился бежать, но адъютант ринулся за ним и ранил его. Дарлана отвезли в госпиталь, где он умер на операционном столе. 26 декабря состоялись похороны, на которых присутствовал Эйзенхауэр.

Убийцей оказался двадцатилетний Фернан Бонье де ла Шапель, сын местного журналиста, член подпольной организации французского Сопротивления. Его судили, приговорили к расстрелу и казнили еще до похорон Дарлана. Поспешность свидетельствовала, что в этом деле были замешаны некие силы, раскрытие которых крайне нежелательно. В следственном деле осталось заявление Шапеля: «Я сделал то, что обещал сделать, обещания, которые мне давались, были значительными».

По подозрению в соучастии были арестованы несколько человек, все французы. В их числе находился один из видных участников французского Сопротивления, сторонник де Голля Анри д'Астье де ла Вижери, считавшийся руководителем голлистской тайной организации в Северной Франции. Все они отрицали участие в убийстве и через короткое время были освобождены. Добавим, что после освобождения Франции приговор по делу де ла Шапеля был отменен, он был объявлен патриотом, а члены Французского комитета национального освобождения возложили венок на его могилу…

После всей этой драматической истории во главе французской администрации стал генерал Жиро, а затем власть фактически перешла к генералу де Голлю.

Многие историки считают, что главным результатом «дела Дарлана» для Эйзенхауэра было то, что он «пережил кризис» без особого ущерба{234}. Нам представляется, что они явно недооценивают это дело, которое могло быть чревато тем, что подставившие Эйзенхауэра пожертвовали бы им, проводив на «почетную» пенсию… Оказалось, что ликвидация Дарлана была выгодна фактически всем, кто как-то участвовал в делах по освобождению Северной Африки. Был ли командующий союзными войсками лично причастен к убийству Дарлана? Отдавал ли он какие-либо устные распоряжения на этот счет? На этот вопрос дать точный ответ невозможно. Но ведь по сей день в силе латинская поговорка «Cui prodest?» («Кому выгодно?»). Смерть Дарлана была выгодна в первую очередь Дуайту Эйзенхауэру…

В любом случае «дело Дарлана» завершилось, и Эйзенхауэр смог более интенсивно заняться намного более важными военными делами.

На протяжении ноября 1942-го — января 1943 года американцы и англичане сосредоточили в Северной Африке огромную армию численностью свыше четырехсот тысяч человек с резервами, базами, линиями снабжения и т.д. Марокко и Алжир были освобождены быстро. Однако в Тунисе, который Эйзенхауэр предварительно рассчитывал пройти одним огромным марш-броском, развернулись кровопролитные сражения. Сюда была подтянута армия Паттона, которая вначале наступала, а затем была вынуждена сдерживать контрнаступление германских дивизий Роммеля. Сам фельдмаршал из-за болезни вернулся в Германию, но его войска сохраняли боевой дух, верность фюреру и дрались до конца.

Некоторые американские и британские генералы, а за ними и военные историки упрекали Эйзенхауэра в недостаточной решительности и медлительности во время военных действий в Тунисе. Он, однако, отвергал критику, подчеркивая, что стремился действовать наверняка, отказываясь от присущей ему на учениях авантюрной хватки. Это и понятно — только в Африке генерал впервые столкнулся с настоящей войной.

Когда генерал-майор Ллойд Фриденделл, командовавший американской армией, действовавшей на правом фланге тунисской операции, запросил разрешения на атаку крупных опорных пунктов немецких войск в районах городов Сфакс и Габес, главнокомандующий «строго предупредил» его, что план недостаточно обоснован, ибо он не укрепил в достаточной степени свои тылы на случай, если придется перейти к обороне{235}. В дневнике Дуайт записал, что за первый месяц сражений приобрел «богатый организационный опыт и правильное, логическое мышление, жизненно необходимые для успеха»{236}.

Но даже когда Эйзенхауэр счел, что войска в Тунисе подготовлены для крупного наступления, и отдал приказ о его начале 24 декабря, боевые действия оказались под угрозой срыва из-за отвратительной погоды. 22 декабря Дуайт отправился на передовые позиции, чтобы наблюдать, как развиваются события. Танки и артиллерийские установки тонули в грязи, резервы подтянуты не были по причине дождя и тумана. Приказ о наступлении пришлось отменить. «Это было самое страшное разочарование, которое мне пришлось перенести», — совсем неформально проинформировал Эйзенхауэр Объединенный комитет начальников штабов союзных государств{237}.

Командующему пришлось смириться, что его план завершения войны в Африке до начала зимы провалился. Союзникам пришлось остановиться, ибо они встречали ожесточенное сопротивление армии генерал-полковника Юргена фон Арнима, сменившего Роммеля и также являвшегося весьма опытным военачальником. К тому же у Арнима было явное превосходство в танках. Правда, его неоднократные просьбы к Гитлеру о подкреплениях и новой технике не удовлетворялись — шло ожесточенное сражение под Сталинградом, и Восточный фронт имел явный приоритет.

Ни та ни другая сторона не имели возможности развернуть успешное наступление. Зима 1942/43 года и ранняя весна были временем «окопной войны». Противники оказались почти в патовом положении.

К тому же здоровье главнокомандующего ухудшилось. На обратном пути в Алжир после вынужденной отмены приказа о наступлении он заболел тяжелым гриппом, продолжавшимся почти две недели. В это время он впервые за всю военную карьеру стал часто терять спокойствие, за обедом пил виски большими порциями, чем обычно, и непрерывно курил, что лишь ухудшало его самочувствие, в чем он честно признавался супруге{238}.

Касабланка и бои в Тунисе

В условиях, когда война в Африке затягивалась, а сам Эйзенхауэр находился в отнюдь не благоприятном физическом состоянии, он должен был предстать перед высшими государственными и военными деятелями союзных стран. С 14 по 24 января 1943 года проходила конференция Черчилля и Рузвельта в Касабланке. Помимо обсуждения проблем мировой политики и взаимоотношений союзников предстояло решить конкретные вопросы: каковы будут направления военных действий в 1943 году и кто будет ими руководить. На второй день конференции был назначен доклад Эйзенхауэра о положении на североафриканском театре военных действий.

Дуайт прилетел в Касабланку на один день. В дополнение к физическому недомоганию и расстроенным чувствам по поводу неудачи наступления в Тунисе он предстал перед Рузвельтом и Черчиллем непосредственно после того, как чуть не погиб: над Атласскими горами его «летающая крепость» стала терять высоту, так как из строя вышли два двигателя, и летчик с огромным трудом дотянул до места назначения.

Рузвельт, страдавший полиомиелитом и разбиравшийся в болезнях, тут же почувствовал, что генерал не в порядке. «Он производит впечатление очень нервного», — сказал президент Гарри Гопкинсу{239}.

Впрочем, Дуайт быстро взял себя в руки, и первое негативное впечатление Рузвельта сменилось сдержанным одобрением доклада главнокомандующего. Черчилль и начальники штабов вооруженных сил обеих стран также позитивно оценили действия Эйзенхауэра. Особое впечатление произвели стремление командующего к максимальной интеграции союзных сил, его усилия по выдвижению на первый план не только американских, но также британских и канадских военачальников. Присутствовавшие были вполне удовлетворены и политическим курсом Эйзенхауэра в Северной Африке, и его отношением (по крайней мере внешним) к «делу Дарлана».

По предложению Д. Маршалла главы союзных государств решили оставить Эйзенхауэра на посту главнокомандующего союзными войсками на африканском театре и полностью подчинить ему британские соединения, до этого имевшие некоторую автономию.

На конференции было решено продолжать наиболее активные действия в «мягком подбрюшье Европы». В качестве первого удара после освобождения Туниса (предполагалось, что это произойдет в ближайшие недели, как только погода позволит ввести в действие основные моторизованные силы) намечалась высадка на острове Сицилия.

Всеми этими действиями, согласно решениям конференции, должен был руководить Эйзенхауэр. Его заместителями становились: по сухопутным операциям — британский генерал-лейтенант Гарольд Александер, по морским — британский адмирал Эндрю Каннингем, а по воздушным — британский маршал авиации Артур Тедцер. Тот факт, что Эйзенхауэр оказался в английском «окружении», ничуть его не смущал: со всеми заместителями у него установились нормальные деловые и до некоторой степени дружеские отношения. Однако в Великобритании не все были довольны, что Эйзенхауэр остался на посту главнокомандующего. Даже несколько изменивший мнение о нем начальник британского штаба фельдмаршал Ален Брук, не скрывавший своего одобрения курса Эйзенхауэра на интеграцию союзных сил, продолжал считать, что у американца «нет тактического и стратегического опыта, необходимого для выполнения задач такого рода»{240}.

Правда, была одна несообразность: все три заместителя Эйзенхауэра превосходили его воинскими званиями. Дуайт заявлял, что вопрос о звании его не волнует, что заместители смогут свободно высказывать свои мнения, к которым он отнесется с уважением. Но высшие руководители считали, что такую ситуацию надо исправить. В Касабланке Маршалл даже сказал Эйзенхауэру по секрету, что поставил вопрос о присвоении ему высшего на тот момент в США звания полного (четырехзвездного) генерала (звание генерала армии, или пятизвездного генерала, будет учреждено Конгрессом в 1944 году).

Действительно, 10 февраля 1943 года было обнародовано решение президента Рузвельта о возведении Эйзенхауэра в звание полного генерала. Ему даже не удосужились об этом сообщить — он услышал по радио. Он немного поворчал по этому поводу, но на самом деле был несказанно рад — впервые такое звание получил военный деятель, не являвшийся начальником штаба армии. В США его до этого времени имели только Дуглас Макартур и Джордж Маршалл. Таким образом, за два года Эйзенхауэр прошел путь от временного полковника до полного генерала. Это, естественно, значительно повысило его авторитет в глазах подчиненных.

В то время как на фронте, на территории Туниса, продолжалось затишье, Эйзенхауэру по-прежнему приходилось заниматься внутренними североафриканскими делами. Французы никак не могли найти общий язык. Поле гибели Дарлана административная власть в Северной Африке перешла к Жиро, который в несколько более мягкой форме, чем покойный адмирал, продолжал вишистскую политику: в тюрьмах оставались антифашисты, антисемитское законодательство не было отменено, хотя фактически перестало действовать. Жиро пытался общаться с Эйзенхауэром на равных, а иногда даже демонстрировал, что пост главы правительства выше поста командующего войсками. Несколько раз приходилось его одергивать, хотя и мягче, чем рекомендовал Рузвельт, который писал Черчиллю (копия письма была послана Эйзенхауэру): «Я всерьез полагаю, что мы осуществляем военную оккупацию Северной Африки, и наш командующий генерал имеет полное право выполнять все гражданские функции точно так же, как военные»{241}.

Вслед за конференцией в Касабланке Маршалл совершил краткую ревизию союзных вооруженных сил на территории Алжира, был вполне удовлетворен их состоянием, и его доверие к Эйзенхауэру еще более возросло. В то же время он выговаривал Дуайту (а это было явно несвойственно начальнику штаба), что тот не следит за своим здоровьем, переутомляется, слишком часто выезжает на передовые позиции. «У вас должен быть свой массажист. Это будет отличная штука, чтобы расслабиться перед сном», — рекомендовал Маршалл. Дуайт ответил, что если кто-то будет тереть ему спину, он «не расслабится, а только станет еще более нервным». В конце концов начальник штаба отдал соответствующий приказ подчиненным командующего. Массажиста нашли, но после первого же сеанса он был отправлен назад. Единственное требование Маршалла, которое было выполнено, касалось мер по физическому укреплению здоровья: Эйзенхауэр стал совершать конные прогулки с Кей{242}.

Об этих прогулках вскоре стало известно Мейми, которая восприняла их как новое доказательство неверности супруга, что без обиняков выразила в письме. В который раз Дуайту пришлось оправдываться: «Ты должна понять, что в такой суматошной жизни, которую мы здесь ведем, всевозможные истории, слухи, прямая ложь и тому подобное могут возникнуть без какой-либо опоры на факты». На беду, журнал «Лайф» сообщил, что в окружение Эйзенхауэра входит теперь его «лондонский водитель» (то есть Кей). Дуайт вроде бы смог отбиться, сообщив в очередном письме, что Кей влюблена в одного «молодого американского полковника и собирается выйти за него замуж в конце июня, если оба останутся в живых», прибавив: «Я сомневаюсь, что “Лайф” рассказал об этом».

Представляется, что на протяжении всей войны Мейми, которая по состоянию здоровья не работала и жила только мыслями о муже и сыне, получала информацию о поведении Айка, преувеличенную до неузнаваемости, и сама умножала ее в своем воображении. Супруг же, руководя военными действиями, вынужден был всякими способами разуверять Мейми в правдивости сплетен и уверять в вечной любви. Он писал: «Я стар — мои романтические дни остались далеко позади, но я клянусь, что думаю о тебе и скучаю по тебе больше и люблю тебя больше, чем когда-либо»{243}.