Эйзенхауэр

Упорные просьбы, чуть ли не требования, чтобы в Колд доставили настоящие боевые машины, увенчались наконец успехом. В лагерь прибыли три новых танка фирмы «Рено» вместе с двумя британскими офицерами, имевшими боевой опыт. Они рассказали Эйзенхауэру, что единственным политиком их страны, который с воодушевлением поддерживал сторонников массового производства танков, был Уинстон Черчилль, с июля 1917 года являвшийся министром вооружений.

Так молодой капитан узнал, что и в Англии идет негласная борьба между «танковыми прогрессистами» и «кавалерийскими консерваторами». Вряд ли при этом известии у Дуйта стало легче на душе, но с тех пор он внимательно следил за карьерой того человека, с которым ему придется устанавливать непосредственный контакт во время Второй мировой войны и которого он будет ценить исключительно высоко, даже больше, чем президента США Франклина Рузвельта.

В середине октября 1918 года капитану Эйзенхауэру было присвоено временное звание[4] подполковника, минуя майорское.

Дуайт ликовал не только потому, что его повысили в звании, признав заслуги, но прежде всего по той причине, что это означало скорую отправку на фронт во главе танковой части. Его не смущало, что подчиненных ему солдат и офицеров можно было назвать танкистами лишь условно, поскольку они всего за несколько недель назад увидели настоящие, боевые машины. Свои танки им предстояло получить только во Франции и доучиваться на поле боя.

Вскоре поступил приказ: прибыть в Нью-Йорк и 18 ноября погрузиться на корабль, чтобы участвовать в общем генеральном наступлении Антанты, планируемом на весну 1919 года.

Однако 11 ноября произошло событие, одновременно обрадовавшее Эйзенхауэра и вызвавшее у него чувство досады: в Компьенском лесу во французской Пикардии было подписано перемирие между Германией и странами Антанты, по существу означавшее германскую капитуляцию. Эйзенхауэр радовался победе союзников и самих США, хотя американская армия участвовала в военных действиях менее полугода, а досадовал на то, что ему не довелось лично на поле боя внести вклад в победу. Подчиненный Дуайта капитан Норман Рэндолф, находившийся в его кабинете, когда по радио передали новость об окончании войны, вспоминал: «Я думал, что мы теперь проведем остаток жизни, объясняя, почему мы лично не участвовали в этой войне»{92}. Командир был с ним согласен.

Усердие Эйзенхауэра при подготовке танкистов было вознаграждено. В 1922 году он получил первую медаль — «За выдающиеся успехи в службе». Это была новая, учрежденная в 1918 году награда, которой удостаивались «лица, служащие в Вооруженных силах Соединенных Штатов в любой должности, отличившиеся исключительно высокими достижениями в служении Правительству, выполняя ответственные задачи»{93}. С. Амброз полагает, что «для Эйзенхауэра это было скорее горькое напоминание, чем желанная награда»{94}. Мы не склонны так высоко оценивать скромность нашего героя: он считал, что награда была заслуженная, что на своем посту он прилагал максимум усилий для выполнения поставленных задач и проявлял завидную инициативу, стремясь преодолеть инертность начальников. Вероятно, он счел бы несправедливым, если бы его усилия не были никак отмечены.

Окончание Первой мировой войны было встречено американскими властями с огромным облегчением: США оказались в числе победителей, приложив минимум усилий. И военные чины, и политики были убеждены, что крупным, мировым конфликтам пришел конец. Мало кто предполагал, что окончание Первой мировой войны по существу положило начало подготовке Второй мировой, что межвоенный период фактически был предвоенным.

В течение шести месяцев была проведена демобилизация. Армия сократилась в 20 раз: из 2,6 миллиона человек на военной службе были оставлены 128 тысяч. В 1935 году вооруженные силы крупнейшей по уровню производства и ряду других показателей страны стояли на 16-м месте по численности{95}. В Соединенных Штатах возродились и стали преобладающими изоляционистские настроения.

Мирные будни военного

Эйзенхауэр был кадровым офицером, и поэтому демобилизация его не коснулась. Но в июле 1920 года в высших армейских кругах о нем вспомнили — и понизили в звании: он вновь стал капитаном. Правда, через несколько дней он получил звание майора, в котором пребывал целых 16 лет. Не раз на протяжении этого времени Дуайт получал предложения уйти в отставку, поступить на службу в ту или иную частную фирму, причем ему обещали значительно большее вознаграждение, нежели жалованье, которое он получал в качестве временного подполковника. Эти предложения не были случайными: знакомые видели организаторские способности офицера, его преданность делу, умение учиться на собственном и чужом опыте. Но соблазны штатской службы Эйзенхауэр отвергал. Не то чтобы он надеялся на новую войну, в которой проявит свои способности. Он отличался не только патриотизмом и верностью долгу, но и тягой к деятельности в экстремальных ситуациях, к руководству крупными людскими контингентами, к работе в коллективе если не единомышленников, то, по крайней мере, четких исполнителей. Эти качества, считал Эйзенхауэр, он мог проявить прежде всего на военной службе.

Вместо Европейского континента Дуайт вновь оказался — правда, на сравнительно короткое время — в лагере Мид. Ему поручили малоинтересную, в основном канцелярскую, работу по демобилизации. После этого он получил задание сопровождать конвой крытых грузовиков, доставлявших демобилизованных на Западное побережье. Путешествие продолжалось чуть ли не всё лето: Дуайт с удивлением обнаружил, что в США не существует единой автомобильной транспортной системы, а имеющиеся дороги находятся в ужасном состоянии. Конвой двигался со средней скоростью пять миль в час — немногим быстрее пешехода{96}.

Позднее он нередко вспоминал это лето, а став президентом, много внимания уделял созданию единой шоссейной системы, которой даже в первые послевоенные годы еще не существовало.

Но пока надо было думать прежде всего о том, как наиболее рационально, с пользой для дела, продвигаясь вверх по карьерным ступенькам, применить свои силы.

Он был вполне удовлетворен, когда ему вместе с капитаном Джорджем Паттоном поручили создать танковую школу в лагере Мид. Паттон, пятью годами старше Эйзенхауэра, тоже окончил академию в Вест-Пойнте, побывал на французских фронтах, участвовал (правда, только в качестве наблюдателя) в сражении при Камбре и с тех пор стал страстным сторонником танковой войны. Оказалось, что у коллег схожие взгляды по вопросам военной стратегии, особенно касательно использования танков.

Деловое сотрудничество быстро переросло в дружбу, которая сохранялась до рокового дня 21 декабря 1945 года, когда Паттон, прошедший две мировые войны, погиб в авиакатастрофе. Теплые отношения не мешали Эйзенхауэру видеть некоторые отрицательные личные качества Паттона: невероятное самомнение, нежелание прислушиваться к рекомендациям коллег и к общественному мнению, политическая ангажированность (он стоял на крайне правом фланге республиканцев), открыто выражаемый антисемитизм, ненавистный Эйзенхауэру, который просто не понимал, как можно отрицательно относиться к людям из-за того, что у них иные происхождение и религия.

Можно лишь удивляться, как такой трезвомыслящий и умеренный человек, как Эйзенхауэр, на протяжении многих лет не порывал с Паттоном. Скорее всего, решающим стал тот факт, что Паттон был талантливым военным и, как и Дуайт, отдавал все силы строительству современной армии, прежде всего развитию боевой техники, танковых соединений и боевой авиации.

В короткий срок в 1919 году благодаря совместным усилиям два капитана смогли создать учебное заведение, которое получило несколько странное наименование: Пехотная танковая школа (танковые подразделения, ранее находившиеся в составе инженерных войск, по окончании войны были переданы пехоте).

Эйзенхауэр и Паттон буквально бомбардировали штаб армии США докладными записками, публиковали в военных журналах статьи, в которых доказывали важность развития бронетанковых войск, их ведущую роль в будущих сражениях, предлагали новые методы и тактические приемы использования танков. Они даже направили соответствующий доклад Конгрессу, доказывая необходимость выделения значительных средств на бронетанковые войска. Но их усилия оказывались почти тщетными. Никто не предполагал, что сравнительно скоро стране придется участвовать в глобальной бойне. Как полагали власти, армия нужна «на всякий случай».

И всё же минимального результата Эйзенхауэр и Паттон добились: их школе были выделены танки новейших моделей — по несколько тяжелых британских машин и французских средних танков фирмы «Рено»{97}.

Вскоре служебные пути коллег и единомышленников разошлись: Паттон, устав от бесплодной борьбы «за танки», возвратился в кавалерию; Эйзенхауэр предпочел штабную работу, часто меняя место службы. Но оба при любой возможности старались обосновать преимущества использования танков как самостоятельного стратегического средства ведения войны. В конце концов Эйзенхауэр был вызван к высокому начальству — командующему пехотными силами, который заявил, что его идеи «не только ошибочны, но и вредны», и что ему лучше помалкивать во избежание крупных неприятностей. «В частности, мне было заявлено, что я не должен публиковать что-либо, несовместимое с существующей доктриной пехотного боя». Даже через много лет Дуайт вспоминал, что ему пригрозили полевым судом, если он будет продолжать печатную борьбу «за танки»{98}. Скорее всего, отставной президент явно написал о таком «грозном предостережении» для красного словца (хотя, может быть, оно и было высказано с целью припугнуть зарвавшегося офицера).

В 1920 году у Эйзенхауэра появилось еще одно важное знакомство. На вечеринке у Паттона он встретился с генерал-майором Фоксом Коннером, о котором слышал, что это чуть ли не самый умный человек в американской армии. Во всяком случае во время войны его считали «мозгом» экспедиционного корпуса США под командованием генерала Джона Першинга, воевавшего в 1918 году во Франции (Коннер был у Першинга начальником штаба){99}. После обильного обеда с возлияниями не потерявший над собой контроль генерал попросил Паттона и Эйзенхауэра показать ему лагерь и особенно танки. Одобрение танковых сил, высказанное Коннером, было единственным за много лет{100}.

Вскоре Коннер был назначен командиром отдельной пехотной бригады, размещенной в зоне Панамского канала, насильственно арендованной у Панамы, и предложил Эйзехауэру служить у него офицером по особым поручениям. Учитывая, что танковая школа, которую Дуайт организовал, пока не имела перспектив (в ней даже не начались занятия из-за отсутствия слушателей), а Паттон переметнулся в кавалерию, Дуайт, стремившийся повидать новые места, согласился. Однако начальник лагеря Мид генерал С. Роккенбах его не отпустил, мотивируя тем, что Эйзенхауэр — опытный полевой офицер. Позже сам Дуайт, опять проявив то ли подлинную, то ли наигранную скромность, высказывал мнение, что генерал, страстный любитель футбола, просто не желал отдавать одного из лучших тренеров{101}. Так или иначе, он остался в Миде, но все больше тосковал по реальным военным делам. Занятый лишь часть рабочего дня, Айк большое внимание уделял жене, отлично понимавшей трудности офицерской жизни и пользовавшейся временным затишьем, которое, она считала, зная своего супруга, неизбежно сменится бурей.

В 1920 году их сыну исполнилось три года. Айки рос умным и физически крепким. Единственное, что беспокоило отца и мать, — слишком большая забота о ребенке всех окружающих, вплоть до солдат. Айки то и дело получал подарки. Они, однако, были связаны прежде всего с военным делом, и это несколько успокаивало отца. Мальчик быстро овладевал военным ритуалом, пытался сам надеть подаренную ему и перешитую няней солдатскую форму, стоял по стойке смирно во время военных парадов и т. д.

Но накануне Рождества 1920 года мальчик заболел скарлатиной, заразившись, видимо, от новой няни, которая недавно перенесла болезнь, скрыв этот факт от Эйзенхауэров. Это острое инфекционное заболевание, характеризующееся лихорадкой, интоксикацией, ангиной и обильной точечной сыпью. В настоящее время скарлатина нередко протекает достаточно легко, при должном уходе практически не дает осложнений и не приводит к гибели детей. Иначе было в прошлом веке. До 1940-х годов, когда начали появляться сульфамидные препараты, а затем антибиотики, смертность от скарлатины составляла 80 процентов{102}.

Беда не обошла стороной и дом Эйзенхауэров. 2 января 1921 года Айки умер. «Это было самое большое горе, даже катастрофа, в моей жизни», — писал Дуайт на закате жизни{103}. Те же чувства выражала Мейми: «На протяжении всех следующих лет воспоминание об этих черных днях причиняло глубокую внутреннюю боль, которая, кажется, никогда сколько-нибудь не смягчалась»{104}.

Дуайт и Мейми теперь особенно стремились расстаться с фортом Мид, чтобы отвлечься от тягостных раздумий о том, что они могли бы уберечь ребенка, если бы были к нему более внимательны.

Зона Панамского канала, военные училища и путеводитель

Когда генерал Коннер вторично обратился к Першингу, ставшему начальником штаба армии США, с просьбой послать к нему Эйзенхауэра в качестве офицера для особых поручений, тот удовлетворил его запрос вопреки возражениям начальства из форта Мид{105}.

В январе 1922 года Дуайт с женой прибыл в распоряжение Коннера, командовавшего отдельной пехотной бригадой, размещавшейся в лагере Жейлард и выполнявшей полицейские функции в зоне канала. Ожидать, что он приобретет здесь новый боевой опыт, Дуайт не мог. Служба стала для него способом отвлечения от печальных раздумий и знакомства с крохотным уголком зарубежья, где он еще ни разу не бывал.

И всё же пребывание здесь было полезным и с точки зрения получения военных знаний. Живший по соседству Коннер, изнывавший от безделья после окончания мировой войны, оказался прекрасным учителем. Он «запретил» помощнику читать авантюрные романы, к которым тот пристрастился, и потребовал заменить их сочинениями военных теоретиков. Коннер ставил стратегические и тактические вопросы и внимательно выслушивал Эйзенхауэра, умело (хотя подчас многословно) корректируя его позицию. Знаменитый труд Клаузевица «О войне» генерал заставил Эйзенхауэра прочитать трижды и не успокоился, пока его не удовлетворили ответы подчиненного по поводу применения идей Клаузевица в условиях современной войны.

Коннер полагал, что Версальский мирный договор, подписанный в 1919 году, не устранил ни европейских, ни мировых противоречий, что лет через двадцать начнется новая мировая война, в которой США неизбежно примут участие, а значит, к ней необходимо готовиться, принимая во внимание, что она будет носить коалиционный характер. От Коннера Эйзенхауэр услышал имя полковника Джорджа Маршалла, который служил в штабе Першинга. Дуайт несколько недоверчиво выслушивал казавшиеся ему непомерно восторженными оценки этого человека, который, по мнению генерала, «знает больше о технике и организации союзного командования, чем любой другой»; в военном искусстве «подлинный гений»; лишь он и немногие другие военные смогут научиться преодолевать в будущей войне «националистические соображения», весьма опасные при ведении коалиционных военных действий{106}.

Служба под началом Коннера была, по мнению Эйзенхауэра, подлинной высшей школой военного искусства. Супруга генерала Вирджиния Коннер вспоминала, как складывались его отношения с чуть ли не постоянно общавшимся с ним порученцем: «Я никогда не видела двух человек, более соответствовавших друг другу, чем Айк Эйзенхауэр и мой муж. Они проводили вместе часы, дискутируя о войнах, прошлых и будущих»{107}. А в докладе в штаб армии Коннер характеризовал Эйзенхауэра как «одного из наиболее способных и лояльных офицеров, с которыми я когда-либо сталкивался»{108}.

Дуайт понимал, что уроки Коннера в реальных условиях прозябания на канале были единственным средством расширения военных знаний и умений. Возвращению к бодрому самочувствию способствовало и семейное благополучие. Мейми не только привыкла к житейским неудобствам, к неопределенному положению супруга, но и решилась на нового ребенка, который появился на свет 3 августа 1922 года.

Правда, рожать в зоне канала Мейми не отважилась. Последний месяц перед родами она провела в Денвере у родных. А за несколько дней до появления на свет сына Айк получил кратковременный отпуск и также отправился в Денвер. Новорожденного назвали Джон Шеддон.

В конце 1924 года Эйзенхауэр был отозван в США. Казалось, его негодование может выплеснуться в неповиновение: его возвращали в форт Мид в качестве тренера футбольной команды. Но оказалось, что начальство лагеря просто выпросило его у армейского штаба, чтобы достойно завершить футбольный сезон. Вслед за этим поступило сообщение, что далее Дуайт будет командовать танковым батальоном. Он подал рапорт с просьбой направить его слушателем в Пехотную школу при Генеральном штабе, готовившую высший командный состав, но получил отказ. Генерал Коннер, теперь внимательно следивший за его судьбой, прислал телеграмму: «Какие бы назначения Вы ни получили, принимайте их безоговорочно»{109}.

Айк понимал, что его бывший начальник, знавший все внутренние интриги, входы и выходы Генерального штаба, заботился о репутации подопечного. Да и сам он, становившийся дисциплинированным военным (недаром Коннер характеризовал его как лояльного офицера), теперь лишь про себя возмущался, что бюрократизм является неотъемлемой чертой любого организованного сообщества и необходимо только сокращать его до разумных пределов. Поэтому по окончании футбольного сезона он без внешнего сопротивления, хотя и крайне неохотно принял назначение в штат Колорадо, где ему было поручено заниматься набором в армию. Пожалуй, это был единственный случай, когда мнения супругов разошлись: форт Логан, где предстояло служить Айку, был фактически пригородом родного Мейми Денвера, и она могла теперь легко ездить к своей многочисленной родне даже с маленьким ребенком.

Но телеграмма Коннера была неслучайной: генерал, верный слову, продолжал использовать знакомства в штабе армии, чтобы майор Эйзенхауэр был направлен на обучение в Высшее командно-штабное училище в форте Ливенворт (штат Канзас). Когда Эйзенхауэр узнал о том, что попадет в это весьма престижное в армии учебное заведение, готовящее будущих полководцев, он, по собственным словам, «был готов взлететь — без аэроплана!»{110}. Однако надо было сдать вступительные экзамены, и Айк заколебался — после окончания Вест-Пойнта он занимался только самообразованием, не посещал никаких учебных заведений и боялся провалиться.

Но тот же Коннер, которому Айк доверял безоговорочно, попытался убедить его, что три года, проведенные в зоне канала, подготовили его к обучению в Ливенворте лучше, чем кого-либо другого. Не вполне удовлетворившись мнением наставника, Дуайт через знакомых офицеров получил прошлогодние задания вступительного экзамена вместе с итоговыми ответами и решил поставленные тактические и стратегические задачи. В августе 1925 года майор Эйзенхауэр отправился в Ливенворт, легко сдал экзамен и был принят в училище.

Год, проведенный в Ливенворте, был весьма ответственным этапом в превращении Эйзенхауэра в высокообразованного военного специалиста. Он оказался в среде лучших армейских офицеров, удостоенных чести совершенствовать свои умения. Всего в этом наборе начинало учиться около трехсот человек. Преподаватели их не жалели, задания требовали полной отдачи. Свободного времени не оставалось.

Военный историк С. Амброз, на мнение которого мы уже ссылались, так описывает стиль обучения в Ливенворте: «Методом были военные игры. Слушатели должны были столкнуться с определенными проблемами. Вражеские войска такой-то силы либо атаковали, либо защищали свои позиции. Слушатели, командовавшие “синими”, должны были решать, какие действия следует предпринять. После того как слушатель предоставлял свой ответ, ему вручалось правильное решение. Он должен был теперь разработать в деталях, как следовало поступить каждому подразделению и вспомогательным силам, чтобы выполнить поставленную задачу; в целом это были основы штабной работы, которая потребуется в условиях войны»{111}.

Аналогичные задачи следовали одна за другой. Курсанты при поступлении были предупреждены, что тот, кто станет жаловаться на тяжелую нагрузку, будет отчислен незамедлительно.

Далеко не всё, чему учили в Ливенворте, нравилось Эйзенхауэру. Там по-прежнему преобладали взгляды, соответствовавшие прошлым войнам, игнорировались или по крайней мере недооценивались танки и другие мощные технические средства ведения войны. Дуайт стремился для себя решать поставленные задачи с применением танковых сил, используемых в обороне и особенно в наступлении для обхода противника с флангов. Эти решения он, однако, хранил в своих бумагах, чтобы преподаватели, не дай бог, не подумали, что выскочка-майор намерен их учить. Жизненный опыт давал себя знать.

Чтобы облегчить себе труд, слушатели образовывали группы, распределяли отдельные элементы задания, чтобы потом каждый мог переписать решение, разумеется, внеся в него что-то свое, чтобы не быть уличенным в обмане. Эйзенхауэр, отказываясь присоединиться к таким группам, взваливал на свои плечи максимальную нагрузку. Часто на сон оставалось два-три часа. Некоторые однокашники невзлюбили Дуайта за его отказ от «духа коллективизма», называли его педантом, формалистом, буквоедом.

Но были и те, кто, подобно Дуайту, работал с максимальной интенсивностью. Из числа таких слушателей Эйзенхауэр особенно сблизился с Леонардом Джироу, вместе с которым ему предстояло позже и служить в штабе армии США, и участвовать в боевых действиях во время Второй мировой войны. Джироу был двумя годами старше Эйзенхауэра, и ему удалось в 1918 году повоевать во Франции. Теперь он был одним из лучших — он окончил училище 11-м из 245 слушателей (более пятидесяти человек в течение года отсеялись). Дуайт оказался на первом месте из всех окончивших училище в 1926 году.

Это было подлинное торжество. Его поздравляли родные, друзья и коллеги. Самовлюбленный Паттон послал телеграмму: «Ливенворт — это действительно хорошая школа, если настоящий мужик смог здесь оказаться первым»{112}.

После окончания училища Эйзенхауэр совершил преступление против существовавшего законодательства. В то время в стране действовал «сухой закон», который постоянно нарушался, а через несколько лет был отменен президентом Ф. Рузвельтом. Казалось, законопослушный майор Эйзенхауэр никак не может пойти против закона. Но он с удовольствием согласился участвовать в пьянке, которую в его честь устроил брат Артур в потайном зальчике отеля «Мульбах» в городе Канзасе. Горячительные напитки были, разумеется, контрабандными, но майор блаженствовал, поглощая джин и виски{113}. В каком состоянии он был доставлен к месту ночлега, источники не сообщают…

По окончании училища Эйзенхауэр в соответствии с его желанием был направлен в форт Беннинг, штат Джорджия, для командования батальоном. Однако когда он прибыл на место, оказалось, что на самом деле ему опять предназначался пост футбольного тренера. Поистине, футбольная слава преследовала офицера… Эйзенхауэр вспоминал, что с огромным трудом сдержал негодование и, помня установку генерала Коннера, подчинился, надеясь на его помощь{114}.

И помощь пришла. Коннер рекомендовал Эйзенхауэра генералу Першингу, который теперь был председателем комиссии по военным памятникам. Эйзенхауэр, писал его покровитель, отлично знает историю войн, у него прекрасный слог, он будет незаменим в работе комиссии. Уважаемый генерал внял совету. Дуайт был вызван в Вашингтон, и ему была предоставлена временная работа — составить путеводитель по европейским памятным местам «великой войны», как тогда называли Первую мировую войну. Всё было бы в порядке, но у Дуайта не было ни пишущей машинки, ни денег, чтобы приобрести ее, а выпрашивать у комиссии было совестно.

Помог младший брат Милтон. Несмотря на молодой возраст, он сделал отличную карьеру: считался одним из лучших специалистов в Министерстве сельского хозяйства, уже обтесался в Вашингтоне и имел собственную машинку. К тому же, обладая прекрасным журналистским слогом, Милтон помог брату в подготовке путеводителя. Милтон и его жена Хелен пришли на подмогу и при выборе квартиры в столице неподалеку от собственного жилья. Дуайт с семьей поселился на авеню Коннектикут возле живописного парка Рок-Крик (Горный ручей){115}.

Между братьями установились особо теплые отношения, хотя их взгляды на окружающий мир были далеко не одинаковы: Дуайт был беспартийным, не отдавал предпочтения ни одной системе политических взглядов, полагал, что в центре любого общества стоит государство, а граждане должны работать для его процветания; Милтон же ставил в центр бытия отдельную личность, был близок к концепции «общественного договора», считая, что государство создано людьми именно для того, чтобы служить каждому. Дуайт же доказывал, что бюрократия чрезмерно разрослась и тратит слишком много средств, что государственную машину надо сокращать (естественно, за исключением армии){116}.

Першинг, высоко оценивший составленный путеводитель, договорился о принятии Дуайта в военный колледж в форте Макнейр на окраине Вашингтона. Считалось, что в этом учебном заведении завершается подготовка офицеров для занятия высших командных постов. Годичное пребывание в этом колледже являлось, по мнению самого Эйзенхауэра и некоторых его биографов, отдыхом от изнурительной службы в предыдущие годы, поскольку туда в основном попадали (за исключением поступивших по прямой протекции) военные специалисты, уже подготовленные для выполнения ответственных задач. На деле пребывание в колледже было исключительно полезным: кругозор слушателей существенно расширялся. Государственные чиновники и штабные генералы читали курсантам лекции по военной истории, международной политике и ее перспективам. Позднейшие рассуждения Эйзенхауэра о том, что он попусту тратил время, несправедливы. Привыкший к изнурительным физическим и умственным нагрузкам, он просто не понимал, что такое нормальный рабочий день. Таких рабочих дней у него в дальнейшем будет крайне мало.

Айк с удовольствием использовал свободные часы для чтения военно-исторической литературы и вестернов (без них жизнь казалась ему потерянной!), игры в карты. Бридж он считал стратегической игрой, которой должен владеть любой военный, и почти всегда оставался в выигрыше.

В июне 1928 года Эйзенхауэр окончил колледж. Этим было завершено официальное образование, которое оказалось весьма солидным. Теперь полученные знания и умения надо было отдавать правительству и народу, что и было главной мечтой почти сорокалетнего майора, которого никак не повышали в звании, так как он часто менял места службы.

По окончании колледжа Эйзенхауэру было предоставлено право выбора: либо служба на низовой должности в штабе армии, либо годичная командировка во Францию для проверки и окончательной редакции, исправления ошибок и внесения дополнений в путеводитель по местам американской военной славы. Он предпочел бы работу в штабе, но поддался уговорам Мейми и выбрал поездку в Европу{117}. Это был единственный случай, когда Дуайт в выборе места службы последовал совету жены.

В августе Эйзенхауэры отправились во Францию. Джона на год отдали в парижскую школу для детей американских граждан. Мейми наслаждалась красотами французской столицы и ее окрестностей. Дуайт постоянно ездил по местам боев, а во время недолгого пребывания в Париже совершенствовал текст путеводителя.

Оказалось, что интересы кадрового военного были довольно узкими. Его не очень привлекали парижские музеи и театры, куда изредка вытаскивала его жена. Он не установил контакта с французами за 15 месяцев, которые провел в их стране. В гости Эйзенхауэры приглашали американских дипломатов и других соотечественников. С ними Дуайт играл в карты и слушал американскую музыку{118}.

Объективно говоря, Эйзенхауэр не был разносторонним человеком. Служение долгу, стремление отдать все силы той работе, которую он выполнял в данный момент, закрывало для него более широкую перспективу. То же самое будет иметь место во время Второй мировой войны, но тогда такая позиция окажется более оправданной, ибо речь пойдет о смертельной схватке с врагом.

Глава третья.

ШТАБ АРМИИ И ФИЛИППИНЫ

Помощник начальника штаба

Эйзенхауэры возвратились на родину в ноябре 1929 года. Дуайту было предоставлено место в том самом подразделении штаба армии, от которого он ранее отказался: в отделе, занимавшемся планированием мобилизации промышленности и живой силы на случай новой войны.

Работать приходилось в напряженной обстановке, имея в виду, что планировать перевод промышленности на военные рельсы приходилось в условиях, когда все отрасли американской экономики, особенно индустрия, переживали весьма тяжелые времена. Дуайт пришел в Военное министерство (отдельно существовало Министерство флота) как раз в тот момент, когда разразился тягчайший экономический кризис, начавшийся в октябре 1929 года катастрофическим падением акций на нью-йоркской фондовой бирже и в следующие месяцы распространившийся на все отрасли хозяйства, вызвав массовую безработицу и резкое обострение социального недовольства.

В этих условиях администрация президента Герберта Гувера прилагала все силы, чтобы сократить государственные расходы, в том числе военные. Обследования и расчеты Эйзенхауэра показывали крайнюю слабость американских вооруженных сил, но доклады ретивого офицера с выводами о необходимости увеличения военных расходов воспринимались начальством с горькой усмешкой. Из ведомства был уволен ряд сотрудников, оставшимся, в том числе Эйзенхауэру, была урезана зарплата.

Нельзя сказать, что Эйзенхауэра особенно обрадовала программа «нового курса», которую начал осуществлять сменивший Гувера на президентском посту в 1933 году Франклин Рузвельт. Некоторые мероприятия «нового курса», в частности введение системы «закрытого цеха» (найма рабочей силы только с согласия профсоюза), социального страхования (пенсий по старости и потере трудоспособности, пособий по безработице и т. д.), создание из числа безработных отрядов для строительства разнообразных объектов за государственный счет, попахивали социализмом, который он считал чуждым американскому образу жизни.

Ничего социалистического в «новом курсе» не было — он представлял собой средство для преодоления кризиса. Но по различным соображениям эта политика вызывала негодование самых различных кругов, а ее инициатора даже сравнивали то с Гитлером, то со Сталиным. Не очень разбиравшийся в этих тонкостях Эйзенхауэр воздерживался от оценки новых реалий. В дневнике, который он начал вести в это время, появилась любопытная запись: «В течение двух лет меня называли “диктатор Айк”, потому что я полагал, что подлинная диктатура должна быть установлена нашим президентом, так что я молчу, — но я всё еще в это верю!»{119} Правда, мы не обнаружили в высказываниях Эйзенхауэра предыдущих двух лет заявлений, подобных тому, о каком он писал в дневнике. Скорее это были его мысли, которые он из осторожности не озвучивал.

Между тем домашняя жизнь Эйзенхауэров протекала без особых событий. Джон возобновил учебу в столичной школе и хорошо справлялся с заданиями. Мейми нашла новых подруг среди жен штабных офицеров. Наиболее близким к Дуайту человеком в это время, не считая Милтона, был Джордж Паттон, ставший подполковником и некоторое время командовавший кавалерийской частью в форте Майер возле Вашингтона. Паттон с женой часто бывал у Эйзенхауэров. Джордж не изменился — как и прежде, отличался грубостью, хвастливостью, стремился привлечь к себе максимум внимания, хотя в то же время был опытным и знающим командиром, пользовавшимся доверием подчиненных. Джон Эйзенхауэр вспоминал: его очень удивило, что подполковник не только чуть ли не через слово употреблял грязные ругательства, но и приучил к этому своих троих сыновей{120}.

В начале тридцатых годов Эйзенхауэр обратил на себя внимание нового начальника штаба армии Дугласа Макартура, осенью 1930 года сменившего на этом посту малоавторитетного Чарлза Саммеролла. Интерес оказался обоюдным — Эйзенхауэр с сочувствием следил за усилиями Макартура привлечь к армии внимание законодательной и исполнительной власти{121}.

В том же году, видимо, отчасти благодаря усилиям Макартура, в Конгрессе была образована комиссия по военной политике, изучавшая возможность внесения поправки в Конституцию США с целью затруднить бизнесменам извлечение прибыли из войны и поставить всех граждан США в одинаковые условия в случае военного конфликта. Это была явно демагогическая и нереализуемая задача, но общественным мнением приходилось считаться. Макартуру было предложено подготовить для комиссии новый план промышленной мобилизации в случае войны.

Почти случайно, только на основании рекомендаций, он поручил составление плана Эйзенхауэру, который его представил в конце декабря 1930 года. Документ охватывал вопросы контроля над ценами, внешней торговли, перевода промышленности на военные рельсы, создания государственных организаций для централизованного руководства индустрией, использования рабочей силы и т. д.{122}

Макартур остался доволен. Когда весной 1931 года проходило открытое заседание комиссии Конгресса с участием представителей промышленности, начальник штаба взял на него Эйзенхауэра, и тот произвел благоприятное впечатление на индустриальных магнатов. Так Дуайт приобретал опыт, который через много лет с большой пользой применит, руководя нацией.

Капризный, вечно всем и всеми недовольный, противоречивый в суждениях генерал буквально влюбился в подчиненного. Глубокое впечатление произвели на него деловитость Эйзенхауэра, его умение находить общий язык с представителями разных социальных кругов (особенно промышленниками), деловой стиль общения, простота и убедительность докладных записок. В 1932 году Макартур сделал заметку для официального доклада, которую затем направил Дуайту для сведения: «Дорогой Эйзенхауэр: Величайшие усилия с его стороны. Много лучше, чем я мог бы сделать сам. Я благодарен»{123}.

Такая оценка, с учетом личных свойств генерала, стоила дорого. Примерно тогда же в докладе Военному министерству Макартур написал о майоре Эйзенхауэре пророческие слова: «Это лучший офицер во всей армии. Когда произойдет следующая война, он взлетит сразу на самую вершину»{124}. Эти слова вырвались у него случайно, потому, что он был благодарен Эйзенхауэру. Однако через много лет экстравагантный генерал хвастал, что именно он разглядел в своем подчиненном выдающегося полководца.

Надо признать, что в своих воспоминаниях Эйзенхауэр был значительно менее снисходительным к Макартуру, признавал его крайний эгоизм: «Он никогда не мог увидеть другое солнце на небе». Но не это качество он считал главным у генерала. В интервью Питеру Лайону Дуайт говорил: «У него был огромный интеллект. Господи, он был просто потрясающим. У него действительно был мозг». Впрочем, в качестве подтверждения он привел лишь факт, что Макартур, прочитав документ, мог тотчас передать его содержание почти дословно{125}. Думается, этого мало для констатации «огромного интеллекта». Исследования, посвященные генералу Макартуру, показывают, что он не обладал высоким уровнем военно-политического мышления.

В начале тридцатых годов на взаимоотношения Макартура и Эйзенхауэра наложило отпечаток знаменательное событие, резко усилившее стремление последнего до поры стоять вне политики, — «бонусный марш».

По окончании Первой мировой войны всем ветеранам была обещана выплата «бонусов» — разовых пособий, в среднем составлявших тысячу долларов. Оказалось, таких сумм просто нет в казне. Тогда было заявлено, что «бонусы» начнут выплачивать… почти через 30 лет, в 1945 году. Не случайно в народе их стали называть пенсиями для покойников.

Терпеливые ветераны с этим смирились, поскольку послевоенная экономическая ситуация была благоприятной, а с середины 1920-х годов начался бурный хозяйственный подъем. Когда же в условиях кризиса возникла массовая безработица, ветераны вспомнили о «бонусах». По инициативе их организаций в Конгрессе был поставлен вопрос о досрочной выплате и принят соответствующий закон. Президент Гувер наложил на него вето; для его преодоления необходимо было, чтобы за это решение проголосовали две трети членов палаты представителей и сената.

Летом 1932 года безработные ветераны, чтобы повлиять на Конгресс, собрались в Вашингтоне и разбили лагерь в его болотистом предместье Анакостия-Флэтс. Численность участников марша составляла от двадцати пяти до тридцати тысяч человек. Они требовали принятия закона о немедленной выплате причитавшихся «бонусов». Но консервативной администрации Гувера «бонусный марш» представился «угрозой большевизма, атакующей правительство даже в стенах Капитолия», иронически писал Эйзенхауэр через много лет{126}. Тогда, однако, ему было не до иронии. Он видел, что ветераны вели себя спокойно, на государственный строй не покушались, однако вынужден был подчиняться приказам начальства.

А у начальства взыграла кровь. Это был единственный случай, когда Дуайт резко отрицательно отозвался о поведении Макартура: «Не могу понять, как этот чертов дурак смог стать генералом»{127}. Так что, можно сказать, они обменялись любезностями. Разница, правда, заключалась в том, что слова Эйзенхауэра никому известны не были, а ругань Макартура произнесена вслух. В данном случае Дуайт был не очень далек от истины, так как Макартур, как и Гувер, говорил, будто бы «коммунисты надеялись возбудить революционные действия»{128}.

Когда 27 июля 1932 года Гувер приказал ликвидировать ветеранский лагерь, Макартур решил, что полицейских сил для этого недостаточно, и вместе с военным министром Патриком Херлеем распорядился, чтобы ветераны «немедленно очистили территорию»{129}. Более того, генерал решил лично принять участие в операции и взял с собой Эйзенхауэра в качестве офицера связи. С. Амброз, изучивший многочисленные фотографии, запечатлевшие обоих «на поле боя», отмечает, что на них можно видеть «явно расстроенного Эйзенхауэра и пребывающего в отличном расположении духа Макартура»{130}.

Против ветеранов был применен слезоточивый газ, по приказу Макартура солдаты стреляли в воздух. Эйзенхауэр пытался убедить генерала отказаться от применения оружия, но тот не слушал. Власти сообщили, что убитых и раненых не было. Левая пресса утверждала обратное, сообщая, что среди убитых были даже дети. Осторожно критикуя действия Макартура в связи с «бонусным маршем», Эйзенхауэр замечал, что тот «страдал навязчивой мыслью о необходимости для верховного командира защищать свой образ любой ценой и никогда не признавать свои ошибки»{131}. (Некоторые современные российские авторы, в их числе и профессиональные историки, всячески раздувают события, связанные с разгоном «бонусного марша», используя в качестве источника информации преимущественно коммунистическую прессу; при этом имена Макартура и Эйзенхауэра ставятся в один ряд как виновники «расправы» над ветеранами{132}.)

В данном случае надо отдать должное Макартуру, сделавшему вид, что «не заметил» иной, чем у него, позиции Эйзенхауэра во время разгона «бонусного марша». Через несколько месяцев генерал назначил майора своим личным помощником. Дуайт готовил тексты выступлений, которые его начальник потом произносил, почти не заглядывая в бумагу, так что слушатели думали, что генерал говорил спонтанно. Эйзенхауэр составлял официальные документы, в частности годовые отчеты штаба армии министерству, отражавшие, по словам С. Амброза, ужасное состояние американских вооруженных сил{133}. Буквально нищенский военный бюджет предыдущих лет продолжал сокращаться, даже когда страна стала выходить из кризиса. В 1933 году на военные цели было вьщелено 304 миллиона долларов, а в следующем — 277 миллионов. Армия была не в состоянии заказывать новую военную технику. В ее распоряжении имелось лишь 12 танков, произведенных по окончании войны{134}.

Начальник штаба, консервативный республиканец, обвинял во всех бедах не предыдущую республиканскую администрацию во главе с Гувером, а нового президента-демократа Франклина Рузвельта и его «новый курс», который в разгоряченном мозгу генерала представал как путь Америки к социализму. Эйзенхауэр не разделял это необоснованное мнение, но и он не мог понять, почему администрация Рузвельта не уделяет должного внимания подготовке страны к неминуемой большой войне.

Дуайт вел ожесточенные споры с Милтоном, вторым лицом в Министерстве сельского хозяйства и активным сторонником «нового курса». В спорах участвовал друг Милтона, с которым установил теплые отношения и Дуайт, Гарри Батчер — опытный журналист, руководивший в это время вашингтонским отделением компании Си-би-эс (Columbia Broadcasting System), крупнейшей в то время радиовещательной корпорации в стране. Через Милтона и Гарри Дуайт устанавливал связи в разных общественных кругах и сделался известным не только в армейской среде. Иногда далеко за полночь продолжались споры по поводу «нового курса», международных отношений, намерений Германии, где в январе 1933 года к власти пришла Национал-социалистическая партия во главе с Гитлером, выдвинувшая лозунги отмены Версальского мира и военного реванша{135}. Аргументы собеседников были убедительными, и постепенно Дуайт становился сторонником рузвельтовского курса, что прямо противоречило позиции его непосредственного начальника.

На протяжении предыдущих лет службы в штабе Эйзенхауэр многократно просил Макартура отпустить его в войска, но неизменно получал отказы. Между тем приближался срок отставки начальника штаба. Рузвельт и так нарушил традицию, продлив срок пребывания в должности Макартура с четырех до пяти лет; президент стремился подыскать на этот пост такого человека, который бы полностью соответствовал его политическому курсу.

В конце концов новый начальник штаба был найден: генерал Малин Крейг, бывший до этого назначения руководителем того самого высшего военного училища, которое окончил Эйзенхауэр. Действительно, Крейг, в отличие от Макартура, был послушным, но на новом посту он оказался безынициативным, и Рузвельт только и ждал истечения срока его службы. Тем временем была найдена новая, достойная кандидатура — Джордж Маршалл, человек с железной хваткой, преданный президенту, но всегда занимавший самостоятельную позицию. Он почти никогда не улыбался, но умел сострить, причем так, что его остроты больно жалили. Маршалл, сменивший Крейга в 1939 году, прослужил начальником объединенного штаба западных союзников на протяжении всей Второй мировой войны, а после войны занял пост государственного секретаря (министра иностранных дел) и вошел во всемирную историю в качестве главного инициатора плана послевоенного восстановления Европы.

Филиппинский эксперимент

Эйзенхауэр надеялся, что с отставкой Макартура сможет перебраться в войска. Однако его ожидало предложение того же Макартура, одновременно соблазнительное и внушавшее опасения.

В 1935 году правительство США в соответствии с провозглашенной Рузвельтом политикой «доброго соседа» объявило о предоставлении автономии, а в перспективе и независимости Филиппинам, которые со времени испано-американской войны 1898 года принадлежали США. На выборах 1935 года в стране победила Национальная партия, ее лидер Мануэль Квизон стал премьер-министром, а затем президентом. Узнав, что Макартур остался без работы, и зная его как видного военного деятеля, Квизон предложил ему должность своего советника с задачей сформировать регулярную филиппинскую армию. Размеры своего вознаграждения генерал должен был определить сам. Макартур немедленно принял филиппинское назначение и предложил Эйзенхауэру поехать вместе с ним.

С одной стороны, предложение было заманчивое. Помощнику советника назначался по тем временам высокий оклад — 980 долларов в месяц плюс выделялись средства на представительство и командировки (сумма не оговаривалась и зависела только от добросовестности человека){136}. Но главное, что привлекало Дуайта, — задача создания из представителей отсталых племен регулярной армии, которую необходимо дисциплинировать, вооружить, научить боевому искусству, сделать боеспособной.

С другой стороны, Эйзенхауэру не очень хотелось продолжать службу под руководством вздорного и своенравного начальника. Кроме того, он опасался, что Мейми не перенесет тропический тихоокеанский климат. К тому же было неизвестно, сможет ли Джон, оканчивавший начальную школу, продолжить образование в далекой Маниле.

Взвесив все за и против, Дуайт принял предложение. Макартур был в восторге. Он писал Эйзенхауэру накануне отъезда: «В течение последних нескольких лет я получил целый ряд персональных запросов по поводу Вашей службы от руководителей многих основных армейских служб, которые свидетельствовали, что Вы завоевали репутацию выдающегося солдата. Я могу только сказать, что эта репутация в точности совпадает с моим собственным мнением»{137}.

В американских военных кругах известие о предстоявшем отъезде Макартура и Эйзенхауэра на Филиппины было воспринято с известной иронией. Судачили, что они отправляются на шикарный курорт с обилием слуг и всяческих заморских благ. (Когда, возвратившись с Филиппин, Эйзенхауэр явился к начальнику штаба армии Маршаллу, тот, хмуро глядя на посетителя, произнес: «Научились ли вы, Эйзенхауэр, снова завязывать себе ботинки после того, как вернулись?» Надев на лицо широкую улыбку, Дуайт ответил: «Так точно, сэр. По крайней мере, на это я еще способен»{138}.)

В конце 1935 года Эйзенхауэр вместе с Макартуром выехал из Вашингтона в Сан-Франциско, а оттуда на военном корабле отплыл в Манилу.

Радужные надежды, которые побудили Эйзенхауэра отправиться на Филиппины, чтобы провести интересный ему эксперимент по созданию из ничего профессиональной армии, успехом не увенчались. Дуайт считал проведенные там четыре года потерянным временем. Между тем Макартур не только не терял оптимизма, но и громогласно объявлял, что создаст такую армию, причем не затратив лишних средств, что, естественно, особенно нравилось президенту Квизону.

Трудности начались уж в первые месяцы, когда под руководством Эйзенхауэра был составлен план формирования филиппинской армии. Едва взглянув на итоговую стоимость, Макартур приказал сократить ее более чем вдвое — с двадцати пяти миллионов долларов до двенадцати. Возражения Дуайта приняты во внимание не были. Пришлось проводить искусственные сокращения: «ликвидировать» артиллерийские силы, «вооружить» филиппинцев устаревшими американскими винтовками, уменьшить время подготовки солдат и офицеров, а жалованье военнослужащим довести до «расходов на сигареты». Дуайт отмечал в дневнике, что филиппинцы много обещают и мало делают, что среди руководящих чиновников есть люди неглупые, но не понимающие «административной и исполнительской процедуры». Бывало, что филиппинские офицеры соглашались с его доводами, но на следующий день вели себя так, будто вчерашней договоренности не было. Явно сдерживая себя, Дуайт записывал, что это «со всей очевидностью препятствует прогрессу»{139}. Чиновники слаборазвитой страны гораздо быстрее обучались искусству бюрократических проволочек и прямого обмана, нежели эффективному ведению дел.

Но проблемы нарастали не только в общении с филиппинскими военными и гражданскими лицами — всё труднее становилось работать с непосредственным начальником. Макартур думал в основном о собственных интересах, поддакивал Квизону, отказывался тревожить его «надуманными» просьбами, которые Эйзенхауэр считал жизненно важными для строительства национальной армии. В результате Макартур просто закрыл глаза на то, что его помощник стал обращаться к президенту лично. Более того, видя, что Эйзенхауэр не ищет личных выгод, а озабочен исключительно выполнением своих обязательств, Квизон распорядился предоставить ему кабинет в своем дворце и общался с ним почти каждый день.