Дело о последнем параде

Адвокат, перехватив взгляд судьи, брошенный на дорогущий корм, спросил, скорее даже констатировал: «У вас, наверное, тоже есть дома собака. Дик — единственное существо, которое понимает меня, когда становится плохо»…

Адвокат вздохнул и подал пачку бумаг. Бегло просмотрев их, Алла Евгеньевна поняла, что где-то во Франции разбилась на машине девушка, но тело не найдено, поэтому необходимо по суду объявить ее умершей. Только «почему именно сейчас, а не через пять лет»? — Спросила судья, на что посетитель начал путано объяснять про «обстоятельства, дающие основание полагать»… Нильская могла бы, конечно, «отшить» этого просителя или назло ему назначить первое рассмотрение дела месяцев через шесть, но что-то ее остановило.

Позднее Нильская даже себе, тайком, не могла объяснить, почему взяла документы «для изучения» и предложила адвокату зайти в ближайший четверг, чтобы узнать о дне рассмотрения дела. Может, ей просто показалось на миг, что этот мужчина такой же одинокий и никем не понятый, как она? А может, просто судья добросовестно выполняла свои обязанности, кто знает?..

Адвокат поблагодарил Нильскую и еще раз попросил, чтобы она назначила дело побыстрее и, главное, рассмотрела его по правилу шести месяцев, а не пяти лет.

— Постойте, вы забыли свой корм, — обратилась вдогонку уходящему посетителю Алла Евгеньевна.

— Ой, спасибо, — адвокат вернулся и взял со стола один из пакетов, — а этот, не обессудьте, оставлю для вашего малыша. Мне все равно, видно, оба пакета до дома не дотащить…

И, прежде чем судья успела возразить, поверенный быстро удалился.

Дома Алла Евгеньевна решила устроить малышам праздничный ужин и вскрыла подаренный ей пакет, в котором поверх корма обнаружила десять новеньких стодолларовых банкнот.

Первой мыслью Нильской после обнаружения денег было: «Подставили. Сейчас ворвутся и оформят взятку». Но потом, здраво рассудив, решила иначе. Если бы ее, и правда, решили скомпрометировать, то попытались бы задержать уже в суде. Хотя это абсолютно незаконно — слава Богу, судейский иммунитет — неприкосновенность никто не отменял. Да и доказать факт коррупции при наличии запечатанного пакета невозможно. Значит, этот пройдоха решил просто подарить ей тысячу долларов.

Алла Евгеньевна знала, что бесплатных подарков не существует в природе и, как говорил некогда ее друг — юрист, «халявы не бывает». За «баксы» адвокат определенно хотел, чтобы судья помогла ему. Если бы для этого потребовалось вынести незаконное решение — тут еще можно было сомневаться, но речь шла только о сроке назначения дела и о норме права, которую следовало применить. Правоведам известно немало так называемых «пограничных» ситуаций, когда решение дела зависит только от мнения судьи, обоснующего свою позицию. Захочет она удовлетворить исковые требования — примет одно решение, не захочет — другое. И ни одна кассационная инстанция не подкопается. Закон, что дышло…

Еще раз вспомнив содержание просмотренных документов, Нильская про себя согласилась с доводами адвоката: действительно, обстоятельства, при которых исчезла девушка, давали основание предполагать ее верную смерть. Жаловаться в этом деле, очевидно, никто не станет. Поэтому Алла Евгеньевна убрала деньги в бельевой шкаф, решив, что следующим летом обязательно постарается съездить на тот же Лазурный берег, где разбилась эта Климова…

* * *

Он до ужаса боялся покойников. Ни то, что Климентий Антонович Ремизов, один из членов совета директоров «Транскросса», был таким уж трусливым, но случай, происшедший с ним еще в студенческие годы, еще до перестройки, надолго отбил охоту связываться с похоронными и наследственными делами.

В то лето Климентий благополучно «шабашничал» в Ухте, копая землю на какой-то строящейся дороге. Впрочем, тогда многие студенты использовали летние каникулы, чтобы хоть немного подзаработать к скудной стипендии и ничего зазорного в этом не видели. Но произошло несчастье, руководитель «шабашки», прораб-пенсионер, сколотивший бригаду, вдруг скоропостижно умер. Что явилось причиной смерти — то ли отсутствие в злосчастный день в ближайшем магазинчике спирта, без которого прораб не начинал рабочий день, то ли просто время наступило — никто не знал, да и не пытался выяснить. Местный участковый торопливо осмотрел лежащее на кровати тело, составил протокол и напомнил растерявшимся шабашникам, чтобы они не забыли дать телеграмму родственникам.

Вскоре в Ухту прилетела супруга покойного. Узнав расценки на перевоз покойного в Питер, ужаснулась. Члены бригады только начали работу, на аванс рассчитывать не приходилось, потому не могли материально помочь бедной женщине. Посовещавшись, они, как тогда казалось, нашли довольно оригинальный способ доставления усопшего в родной город.

Вдова спешно отправилась самолетом в Петербург (тогда — Ленинград), чтобы уладить похоронные дела, а Ремизов с одним из рабочих, взвалив на плечи тело бригадира — на поезд. Идея была проста до гениальности. Студенты, купив три места в купе, решили доставить прораба домой под видом пьяного пассажира, благо в Ухте никто не удивлялся, когда очередного отъезжающего приятели просто заносили в поезд.

Сказано — сделано. Три билета отдано проводнику, двое приятелей пронесли в вагон тело третьего (Перепраздновал кореш!), положили в купе на нижнюю полку, а сами отправились в вагон-ресторан обмывать отъезд…

Уже позднее, сидя в «аквариуме» линейного отдела милиции Климентий узнал, что произошло с покойным, пока они спешно накачивались теплым портвейном. В купе вошел четвертый запоздавший пассажир, тоже достаточно навеселе. Он лихо бросил свой чемодан на полку, чтобы разобрать вещи. Поезд тронулся, чемодан свалился вниз, прямо на голову несчастного прораба. Пассажир бросился к нему: «Извини, приятель, все путем, это оно нечаянно…», но осекся, наткнувшись на холодное тело.

«Господи, я же человека убил»! — С пьяным ужасом решил пассажир и, не долго раздумывая, выкинул тело покойного в окно купе.

Климентий со вторым шабашником вернувшись из ресторана, поинтересовались у соседа, куда это запропастился их приятель, на что четвертый пассажир, спокойно оглядев вошедших осоловевшими глазами, коротко ответил: «Покурить вышел»…

Дерущихся пассажиров проводникам удалось разнять, но дело окончилось тремя неприятными сутками, проведенными Климентием с приятелем за решеткой. Сосед по купе, с которым они дрались, остался в заключении надолго. Сначала он сдуру рассказал о неосторожном «убийстве» соседа по купе, а затем, ободренный опером, сочувственно отнесшимся к этой истории, облегчил душу, признавшись еще в одном, уже умышленном, убийстве собутыльника.

Этого урока Ремизову хватило на всю жизнь и с тех пор он подсознательно не желал связываться с похоронными и наследственными делами. Правда, получить даутовские акции было бы очень неплохо, но Климентий Антонович понимал: здесь снова можно вляпаться по самые уши. Поэтому никакой самодеятельностью он решил не заниматься, а оставить дело в руках инициативных исполнителей…

* * *

Еще один член совета директоров — Александр Дмитриевич Куценко тоже имел довольно неприятные воспоминания о наследственных делах. Сколько он помнил себя в детстве — он всегда бывал бит отцом. Причем, папаша лупил его и когда бывал трезвый, и, тем более, когда напивался. Бита бывала и мать Саши. А пил Куценко-старший постоянно.

Куценко-младшему было лет пятнадцать, когда мать, не выдержав издевательств мужа, решила стать вдовой. Надо сказать, что папа Дима, в довершение ко всем своим недостаткам, был достаточно серьезно болен и лечился, принимая лекарственные препараты, в состав которых входил мышьяк. С помощью этого лекарства бедная женщина и решила извести своего супруга.

«Ударная» доза препарата послужила приправой к супу, щедро налитому в большую тарелку. И вот уже не успевший протрезветь Куценко-старший начинает явно покидать этот мир. А почти что вдова (ох уж это женское сердце!), увидав умирающего, пожалела его и побежала за соседом-фельдшером, по дороге покаявшись во всем участковому.

Каково же было отчаяние бедной женщины, когда к приходу медика и милиционера папа Дима пришел в себя! Более того, оказалось, что «ударная» доза лекарства навсегда излечила больного. А вот отравительнице пришлось предстать перед судом.

Оставшись вдвоем с отцом, Саша в полной мере ощутил силу его кулаков. Теперь ему доставалось и за себя, и за отправившуюся за решетку мать. Желая отомстить родителю, Саша стал тайком ходить в запрещенную тогда секцию карате. Перед призывом на срочную службу он, буквально забив отца в угол, пообещал: «Вернусь — убью, а пока — живи» и уехал из Иркутска в далекий Афганистан. К его возвращению со службы папаша благополучно замерз, не добравшись до дома с очередной попойки, оставив после себя в наследство только застланные грязным лоскутным одеялом полати в почерневшем сибирском доме…

Даутовские акции были необходимы Куценко как воздух. Он прекрасно понимал, что без них никогда не будет обладать более-менее реальной властью в «Транскроссе», а значит, не будет допущен к щедрой кормушке под названием «черный нал». И никакие крепкие кулаки нищему не помогут. А деньги ему были срочно нужны на организацию собственного бизнеса, который он надеялся связать с недвижимостью.

* * *

Не менее печальная семейная история произошла и в детстве Виталия Самуиловича Михина. Он родился в конце 1939 года в маленькой деревушке в Ленинградской области. Незадолго до его рождения мать вдруг срочно уехала в Тюратам, где теперь находится всем известный космодром Байконур, как выяснилось позднее, не рассказав о своем отъезде никому из односельчан. Через какое-то время туда перебралась и бабушка. Мать Михина трудилась в поте лица, щедро недоливая пиво в станционном буфете. Витюша, несмотря на свой возраст, был мальчиком самостоятельным и, заходя на мамину работу, потихоньку приворовывал «пивные» деньги, покупая самодельные сладости на ближайшей барахолке. Об отце мальчик ничего не знал.

Вскоре после окончания войны Витюшина мама была убита, а бабушка, нянчившая малыша, отправилась в одно из учреждений ГУЛАГа. Уже когда Витюша вырос и крепко встал на ноги, сам заведуя пивной точкой в родимом Питере, его нашел незнакомый мужчина.

«Прости меня, сын», — выдохнул он на Витюшу вчерашний перегар.

— Да какой я тебе сын, папаша? Иди — похмелись, — возразил Михин, но мужчина не обиделся и рассказал ему следующее.

Когда-то мать Михина жила вместе с мужем. Они постоянно ссорились по всяким пустякам, даже порой дрались, чему в немалой степени способствовал склочный характер тещи, ютившейся с молодыми под одной крышей. Однажды мать Михина исчезла. Муж вызвал милицию. Та нашла в доме полотенце со следами крови, а теща, рыдая, рассказала, что зять давно собирался расправиться с ее дочерью. Незадолго до происшествия пропавшая обращалась к гинекологу по поводу беременности. Произведенная экспертиза установила совпадение групповых признаков крови на найденном полотенце с группой крови гражданки Михиной.

Супруг не отрицал, что, поссорившись со своей дражайшей половиной, ударил ее по лицу, и женщина останавливала кровь, прикладывая его к носу смоченное водой полотенце. Но в убийстве сознаться отказывался. Как бы то ни было, но мужа осудили как убийцу.

В начале войны осужденный изъявил желание кровью смыть вину, был отправлен в штрафбат. Там он честно заработал себе свободу, воевал до конца войны, получил офицерское звание и весь увешанный боевыми наградами, отправился в далекий Казахстан на строительство секретного объекта.

Проезжая на поезде через Тюратам, офицер забежал в станционный буфет хлебнуть холодненького пивка и обомлел, встретив там живую и здоровую «покойную» супругу, за убийство которой он был осужден.

«Ты изверг! От тебя и спрятаться негде»! — Набросилась буфетчица с бранью на приезжего. У того не выдержали нервы.

— Получай, что заслужила! — Закричал он, выхватывая трофейный браунинг. — Я все равно уже отсидел за тебя!..

— Вот так-то, — закончил свой рассказ мужчина, — а дальше ты сам знаешь, — бабку твою посадили за заведомо ложный донос, меня реабилитировали за «старое» убийство и дали новый срок… Налей-ка мне лучше грамм сто водки, а то я что-то разволновался.

Но водку Михин наливать не стал, а вытолкал мужчину из палатки, велев ему никогда больше здесь не появляться:

— Сегодня ему сто грамм, завтра захочет делить, а потом и вовсе грохнет, чтобы наследство получить, родственничек, — зло думал Михин, прополаскивая пивные кружки….

Акции Даутова давали ему возможность выпутаться из долгов и спокойно жить, получая прибыль с некого водочного заводика, организованного с помощью ссуды, взятой у Ремизова. И вообще, если была возможность что-то заработать, разве от нее следовало поспешно отказываться?..

* * *

Для исполнительного директора «Транскросса» Глеба Игоревича Неврюкова вопрос о получении любым способом дополнительных акций был крайне важен — кто же будет считаться с главой фирмы, имеющим всего два процента голосов? Он понимал, что кресло руководителя фирмы под ним весьма непрочно и, когда будет решен вопрос о судьбе акций Даутова, уютный кабинет может занять другой человек, хапнувший контрольный пакет.

— «Хапнувший»? — Вдруг озарило Глеба Игоревича, — а ведь акции еще ничьи. А получить их должен именно я. И только я. Тогда с остальными можно будет говорить иначе… Ой, совсем забыл, мне же нужно еще позвонить…

И Неврюков начал торопливо набирать номер своего адвоката…

Глава 2. Коллеги Ниро Вульфа

«Все ментовки похожи друг на друга, — думал Курлыков. Хоть в Урюпинске, хоть в Марселе. Везде одинаково мочой разит. И лампочки одни и те же».

Курлыков имел право на столь категоричное мнение, ибо перевидал немало различных отделений. Доводилось ему сидеть в «обезъянниках» Челябинска, Елабуги, Тольятти, Москвы, Питера. Теперь судьба забросила его в полицейский участок Марселя. Ему отвели отдельную камеру с ярким светильником и голым, жестким диваном, который в России назвали бы топчаном. Был здесь и унитаз, но мочой пахло.

По правде говоря, ни на судьбу, ни на полицию Курлыкову обижаться не следовало. То, что, просрочив визу, он решил подзадержаться во Франции, было с его стороны вполне естественным: в Россию не тянуло. На Лазурном побережье теплей, да и забот меньше. Тут бы сидеть тише воды, согласившись на нехлопотную должность вышибалы в маленьком заведении на трассе. Дремать весь вечер под кондиционером, пока хозяин не попросит вежливо выпроводить из помещения какого-нибудь чересчур пьяного и буйного посетителя. Так нет же. Надо было пару недель спустя наехать в этом дерьмовом городе на своих тупых соотечественников — пожилую семейную пару из Москвы. Долго пас на набережной, зажал в тихом уголке, отобрал паспорта, сказал: «Обменяю на пятьсот баксов». Те же тупыми не оказались, пошли в полицию и наскребли достаточно французского языка, чтобы объяснить комиссару: что с ними приключилось. И теперь, без всяких баксов и перспектив, он парится в участке, ожидая пока ему не вкатят несколько лет по местным законам, а после добрым пинком не вышибут за пределы шенгенской зоны.

А горевать все равно не надо. Взяли-то за разводку на пятьсот баксов. Если бы полиция знала зачем он вообще посетил «Belle France», его сейчас держали бы не здесь. И говорили бы с ним не мелкие чины, а серьезные комиссары в штатском, вроде тех, которых любят играть Жан Поль Бельмондо и Ален Делон. От нечего делать Курлыков зажмурил глаза, стараясь представить какой-нибудь французский фильм, но тотчас открыл их. Дверь скрипнула. На пороге стоял человек в сером костюме, как раз инспектор из кинобоевика. Рядом находился высоченный полицейский в форме. Оба вошли в камеру. Человек в штатском сел на табурет, как раз напротив Курлыкова, который, как и полагается кроткому арестанту, напряженно примостился на самом краешке дивана, держась практически на одном копчике. Полицейский остался стоять за спиной начальника. Глядя на его постную физиономию и толстые лапы, Курлыков понял: это силовое сопровождение.

— Же ве овуар ле консул Рюс, — неуверенно пробормотал Курлыков. Его неуверенность объяснялась тем, что по-французски он говорил очень плохо и всегда боялся людей в штатском.

— Ты хочешь иметь русского консула? Ты хочешь сожительствовать с русским консулом прямо в нашей полиции? — Насмешливо поинтересовался офицер в штатском.

Курлыков опешил. Он ожидал всего, но не такого. Между тем, собеседник придвинул к нему табуретку и сказал.

— Чем ты занимаешься во Франции?

«Твою мать, за шпиона приняли! — Изумился Курлыков. Он не знал, радоваться или печалиться такому неожиданному ходу дела. — Может, захотят вербануть, башлей отстегнут. А вдруг лет на двадцать упекут? Ладно, буду пока отвечать как есть».

— Я работал в кафе у соотечественника. Курлыков ожидал, что его попросят назвать фамилию и адрес, но собеседник вместо этого показал ему фотографию.

— Смотри внимательно. На кого ты работал, когда делали этот снимок?

Внимательно смотреть было не надо. Курлыков и так знал неказистый домик у моря, а также трех ребят возле него. Правильнее сказать, узнал он двоих, ибо третьим был сам. На душе стало муторно. Как тогда он подзалетел, позарившись на большие бабки, которые должен был получить, если операция кончилась бы удачно! Впрочем, пенять нечего, кое-кто в тот день подзалетел больше, чем он. А у него, Курлыкова, башка осталась на плечах. И то хорошо.

— Не знаю. Я тогда просто отдыхал в тех краях.

Инспектор не удивился и не рассердился. Казалось, он ждал такого ответа и молча протянул Курлыкову какую-то бумажку.

— Это протокол. Подпиши и допрос окончен.

«Когда же они его заполнили? — Подумал Курлыков. Но у него была старая привычка: когда подвернулось хорошее предложение, брать, а не думать. В России, конечно, кидают частенько. В том числе и менты. Но тут же Европа. И он поставил короткую корявую подпись.

— Ты прочел? — Нахмурился инспектор.

Куролыков помотал головой. С тем же успехом ему могли дать прочесть древнеегипетский папирус.

— Согласно дополнению номер 28 к уставу нашей полиции, мы имеем право делать физическое действие, если человек сам подтвердил свое согласие.

— Это как? — Курлыков старался убедить себя, что не понимает, но в животе стало пусто, а в голове — зашумело.

— Ты поставил подпись. Мы имеем право делать пытки, — спокойно ответил инспектор, как работодатель, объясняющий новому сотруднику его обязанности, а также претензии, которые может иметь к нему администрация.

В голове зашумело еще больше. Вспомнился какой-то далекий фильм про инквизицию, виденный в детстве. Сложенная вчетверо бумажка торчала из кармана пиджака собеседника, и Курлыков с ревом кинулся на инспектора, надеясь ее выхватить, но тут же рухнул на диван, ибо француз, предвидя такой вариант, выставил правую ногу, угодившую арестанту в живот. Полицейский тотчас подскочил к Курлыкову, завел руки за спину и затянул наручники, так что хрустнули косточки. Инспектор же снова уселся, помахивая злосчастной бумажкой.

— Ты думаешь, мы будем пачкать руки сами? Нет. В соседней камере сидят трое алжирцев, которых должны завтра выслать домой за участие в подпольной организации. Они ненавидят всех белых. Им будет приятно тебя бить. Очень много бить. И еще. Один из них, как вы говорите по-русски, забыл, да вспомнил, петук. Он захочет делать с тобой то, что ты любишь делать с девочками. Он будет делать так до утра. А когда тебя отдадут русским, мы найдем как сообщить в вашу тюрьма, что теперь ты сам — петук.

«С…и! И у них есть своя пресс-хата. Опустят и пошлют домой. Европа, твою мать. Свобода. Но я же не знал, что у них можно подписать какую-то хрень и с тобой можно делать что захотят. Нет, к алжирцам никак нельзя «!

— Товарищ инспектор, — Заорал ничего не соображавший Курлыков, — я хочу говорить!

— Тебе товарищ — волк из тамбовской группировки, — рассмеялся француз.

«Все знает, сволочь. В Питере что ли стажировался? Нет, колоться придется на полную катушку. Но как мог, я, кретин, такое подписать»?!

— Господин инспектор. Я приехал во Францию, чтобы помочь похитить одну девушку…

Мсье в штатском включил диктофон. После этого Курлыков почти полчаса рассказывал и о том, как прибыл на Лазурный берег, и как их шеф Борис долго составлял план нападения на Нину. Разумеется, о своей роли арестант старался говорить поменьше. Можно было подумать, что его включили в состав группы как мальчика на побегушках: то принеси, туда слетай. Нападали и стреляли все остальные, а он же только и делал, что просил их отказаться от нарушения закона и вернуться в Россию.

Француз потребовал рассказать и о том, как охотились на Нину Климову в России. Ничего не оставалось, как вспомнить и случай на Мойке, и попытку взять девушку на ферме. Дойдя до случая с Катей, Курлыков постарался избежать некоторых подробностей: вдруг француза это возмутит, и тот все-таки организует «знакомство» с алжирцами?

— Это действительно все, — арестант уже весь взмок, — больше — не знаю. Инспектор кивнул полицейскому, тот снял наручники с Курлыкова.

— Ты оказал мне услугу. И я хочу дать тебе советы. Во-первых, если ты еще раз попадешься в нашу полицию — требуй сперва не консула, а переводчика. Тогда у тебя не будет неприятностей. Не торопись подписывать бумажки. Неужели вы русские так и не научились, что нельзя подписывать все? Сегодня же тебе не должно быть страшно. Пытки во Франции отменены давно. Ты знаешь, что я написал в этом листочке? Я написал, что президент России назначил тебя министром внутренних дел.

— А зачем это все? — Растерялся Курлыков.

— Я должен помочь своему другу. — Ответил француз.

Больше он не сказал ни слова. Он, конечно, мог бы объяснить Курлыкову, что сам он — начальник сыскного агентства Пьер Венсан. А его старый приятель, комиссар полиции Сантэрэ разрешил ему побеседовать с мелким русским бандитом, задержанным за банальный рэкет. Каждое утро, не выходя из своего офиса, Пьер просматривал присланные по электронной почте из полицейского участка фотографии задержанных, сличая с уже имеющимся снимками. Сегодня — повезло. Но зачем об этом знать Курлыкову?

— До свидания. И не ложись спать, сейчас с тобой захочет поговорить Сантерэ. Тебе придется долго просидеть у него в кабинете, потому что вопросов будет много. Сейчас он внимательно изучает все, что ты сказал. Бумажку возьми на память и будь умнее.

«Своими руками себя похоронил! — В ожесточении думал Курлыков. — А папашка девицы — вот ушлый — аж до Франции лапы протянул — «Дру-угом», его тут называют. Забить бы эту бумажку французу в рот». Но рядом стоял амбалистый полицейский и Курлыков сдержал душевный порыв.

* * *

…В последнее время людям из сыскного агентства бывшего оперуполномоченного уголовного розыска Николая Иванова, которого друзья чаще называли Арчи, по имени помощника знаменитого сыщика Ниро Вульфа, приходилось работать чуть ли не сутками. Почти, как в территориальной милиции. Разница была лишь в том, что последние за свои труды приобретали лишь кучу проблем, причем, абсолютно бесплатно. Частные же сыщики, регулярно получавшие деньги за «сверхурочные», на жизнь не жаловались. Всем было известно, что Арчи потерял во Франции друга, и что причиной этого были питерские дела, связанные с «Транскроссом». Частные сыщики, в основном, отставные оперативники, с пониманием отнеслись к желанию шефа найти убийц его товарища.

Сам же Иванов держал в своих руках все нити той незаметной, кропотливой работы, которую выполняли несколько групп его сотрудников. Одной из самых перспективных версий, разрабатываемых людьми Иванова, была та, что заказчиком похищения падчерицы Даутова является кто-то из его компаньонов — акционеров. За ними и было установлено круглосуточное наблюдение, а параллельно велась тщательная проверка всех связей.

Задача облегчалась тем, что более-менее крупных акционеров, заинтересованных в разорении или даже смерти генерального директора «Транскросса», было относительно немного. Арчи, очередной раз просматривая тщательно собираемое досье, уже мог бы наизусть рассказывать биографии этих людей, но так и не сумел определить для себя, кто же из них решился выступить в роли заказчика.

Денис Петрович, жених Нины, судя по всему, сам ходил по лезвию бритвы. Сначала была взорвана его машина, затем — происшествие на именинах Даутова, когда по чистой случайности этого Дениса чуть не затоптали ногами на лесной дороге. Да и выгода от неприятностей патрона для него довольно сомнительна — проще при необходимости было жениться на падчерице Генерального, а уж потом потихоньку постараться свести тестя в могилу.

Вот Глебу Игоревичу Неврюкову, исполнительному директору «Транскросса» смерть генерального могла сулить выгоды — авось можно занять его место. Но, просчитав расстановку голосов акционеров в фирме, Арчи серьезно засомневался: Неврюкова терпели только из-за Даутова. Тихий, бесхребетный Глебушка вполне устраивал Анатолия Семеновича, но никак не тянул на должность руководителя фирмы, требовавшую крепких зубов, денег и связей. Вымогать же деньги, причем, не у беззащитной старушки, а у всесильного патрона, Неврюков вряд ли бы решился.

Под стать Глебу Игоревичу был и розовощекенький Виталий Самуилович Михин, которого иначе как Витюшей не называли даже секретарши. Он застенчиво семенил по фирме, то и дело пытаясь выпросить у членов совета директоров деньги на какие-то неотложные дела или умопомрачительные прожекты вроде строительства «Диснейленда» на Васильевском острове. Когда же его ловили, напоминая о долгах, клялся, что вот-вот вернет, и также застенчиво исчезал до тех пор, пока не начинал включаться «счетчик». Пару раз Даутову приходилось вытаскивать Витюшу из финансовых переделок, которые привели бы другого на дно какого-нибудь пригородного карьера.

Михин, как и Неврюков были очень удобны для генерального директора — они бы никогда не осмелились идти против его воли. Правда, людям Арчи удалось выяснить, что Виталий Самуилович, руководивший одним из отделений «Транскросса», втихаря ведет свой небольшой бизнес, утаивая доход от начальства. Ну да это не смертельный грех, а главное, не повод заниматься вымогательством дополнительных средств у шефа.

Также никаких серьезных зацепок не было на Климентия Антоновича Ремизова и еще двоих членов совета директоров.

Гораздо интереснее оказалась при ближайшем рассмотрении личность коммерческого директора — Александра Дмитриевича Куценко. Никакого компромата на него не нашлось даже у вездесущих руоповцев, не было и точной информации о его предыдущей жизни. В Питер Куценко приехал в начале девяностого года откуда-то из Сибири, причем, с деньгами, так как сумел прикупить несколько аппетитных пакетов акций различных фирм. Трудовой книжки в Александра Дмитриевича в «Транскроссе» не оказалось. Вместо нее у кадровиков хранился только выписанный ими дубликат, где первой записью значилось, что в 1990 году Куценко был принят на должность специалиста по снабжению.

Арчи — Николай безуспешно пытался воспроизвести на листке бумаги спецназовскую татуировку, которую видел однажды в сауне на плече коммерческого директора. Но художник из бывшего оперативника был никудышный и он, скомкав листок, выбросил его в урну. По неподтвержденным пока сведениям одного из «источников», разорившегося предпринимателя, Куценко году в девяносто третьем принимал участие в неком подобии партийно-хозяйственного актива, проведенного участниками «манышевской» группировки в одной из питерских гостиниц.

Ситуация тогда, действительно, сложилась весьма неординарная. Вольготная жизнь рэкетиров, аккуратно стригущих ларечников, безропотно выплачивавших дань, омрачилась появлением закона «О применении контрольно-кассовых машин…». Этот закон буквально выбил табурет из-под ног бандитов. В связи с необходимостью производить все расчеты только с помощью кассовых аппаратов у предпринимателей возникли острые проблемы с «неучтенкой», которой они расплачивались со своими «крышами». Манышевцы сообразили, что в данном случае продолжать тупо трясти подопечных бесполезно и собрали их в количестве человек трехсот в банкетном зале гостиницы.

Как в те дни с горькой иронией писали «Санкт-Петербургские ведомости», «на встрече с сожалением констатировались активные действия налоговой инспекции в ряде мест, в том числе у метро «Академическая», где уже в первый день применения закона большинство владельцев ларьков были подвергнуты штрафам за отсутствие контрольно-кассовых машин. Организаторы встречи предложили бизнесменам в течение одной недели попытаться найти возможность обхода закона. Несмотря на обещанное за идею вознаграждение в несколько сот долларов, никаких практических идей, как это сделать, пока не подано. После окончания официальной части совещание продолжилось за закрытыми дверями. Особую обеспокоенность его участники выразили бесконтрольностью при хищениях автотранспорта. Была также выражена неудовлетворенность работой правоохранительных органов, чья деятельность пока не принесла желаемых результатов в раскрытии последних краж машин ВАЗ-2108 и 2109 с охраняемых стоянок, принадлежащих присутствующим господам. Участники совещания намерены приложить все силы к установлению личностей похитителей и наведению «должного» порядка».

По сведениям агента, Куценко, якобы, не только присутствовал на этом совещании, но даже выступал. Поэтому Арчи справедливо рассудил, что этим человеком следует заняться более серьезно.