Заговоренные клады и кладоискатели. Предания старины и новины заговоренные

Как-то по рани встретил незнакомую девочку, хотел стрелять по белому платочку, да девочка закричала:

— Не убивайте!

Тогда он ее наотмашь левой рукой. Упала девочка целехонькая естеством, а Щелчок возле нее золото ищет. Встал ему догад: да это же блаженная Ксюшка. Дал ей деньги, чтоб молчала.

«Рано встал да подопнулся. Хоть в дом, хоть к кусту, а охота впусту», — говорили о нем.

— Чего без добычи или ошибенно перья, а тетеря улетела?

— Хожу на сияние, — с загадкой говорил в ответ Щелчок. — Где засветится — я туда.

Так и проходил всю жизнь на сияние. Семью по миру пустил. Это его манила нечистая сила, завлекала на сговор.

А клад-то был рядом. Встречали его люди, кто — в поле, кто аж возле Воронежа и на Тихом Дону. Будто шел, держа раненую руку, и корчился — это он свою могилу искал, Кудеярову, стало быть.

* * *

От долгого пребывания в земле, под крепкими стяжами зарока клад становится деревом. Из дерева он становится человеком, вырвет корни из земли на Иванову ночь и уходит, унося в себе золото. Оттого и холит клад тяжело, одышливо. Если много золота — тяжесть-то какую носит! Как его отличить от обыкновенного человека? Прежде всего имеется какой-либо изъян: то горб, приросший к боку, то слюнца зеленая, полоротая, а лица не видно, то вовсе без рук…

Чужбиной веет от такого, тем светом. Как правило, клады — немые. Если и заговорит, то это не он. а кто-нибудь из проданных душ или нечисть загробная. По поверьям, если не осенишь тотчас себя крестом, душа твоя в потемки перейдет, и сам несчастный будет всю жизнь жить ополовиненным. Участь свою потеряет. А то увидит кто клад о двух человечьих ногах — станет столб столбом, с места не сдвинуть.

Но по земле этот клад странствует не вечно, через 10–20 лет иссякает самодвижущая сила, и никем не востребованный, клад возвращается на место и умирает, то есть становится тем, чем был.

Зарывается ли под курганец. закладывает ли себя в подземелье глыбищами или уходит под воду, на дно. И уже никогда не вспомнит, что был в человечьем обличье. Клад исчезает, лишаясь своей чародейной силы, и если случайно наткнуться на него, то это будут просто сокровища, просто злато-серебро.

КЛАД ЗАМАННЫЙ

Клад заманный — клад обманный. Со своим секретом. Этот клад — всегда золотой или — что гораздо реже — серебряный. Цвет его переливный, спелый. В чем-то похож на клад — сон обморочный. Живет он либо в горных пропастях, либо в топях болотных — гиблых местах, там, где его никогда не ищут.

У моей матери в 1916 году умер первенец. Отец пришел с германской домой в самую страдную пору — уборку. Вот они заночевали с матерью в горах Тарбагатая. где была их бахча. Ночью в шалаше загоревали об умершем сыне да так очувствовались, что стало невмоготу разговаривать.

— Вот лежим мы молчком — и вдруг возле шалаша громко заплакал ребенок, ревет ревмя.

— Это нам младенца подбросили, — говорит мать.

Вышли мы с ней наружу — плач отдалился. И чем дальше шли — тем дальше и плач. Идем в потемках, ищем. Уже далеко отошли. А ребенок все плачет. Сколько времени мы шли на его голос, не помним. Опамятовались только у пропасти — это он нас туда заманывает. Поняли да как бросились бежать назад, на свет керосинки. Всю остатнюю ночь в мертвом ознобе просидели.

— Это вам ребенка приманила нечистая сила, — объяснили старые люди. — Клад заманный, от клада осталась одна начинка, а остальное от потусветной силы. Приманка для таких, как вы. Такого клада с голосом надобно остерегаться, он тоску человеческую слышит. В тоске человек отпускает душу от себя.

Вообще, всякий, положенный под зарок, клад — заманный, на душевную смуту, морок. Даже исторические, то есть такие, как украденные у России сокровища Наполеона, или такие древние, как в Перу клад мочика. Каждый век дает своих кладоискателей.

Бывает, что такой клад положен на страшный откуп, на искушение. Знаменитый знаток преданий и историй о кладах Н. Аристов в своей книге о них рассказывает:

«Близ села Труслейки (Корсунского уезда), саженьях в тридцати, возвышается Поповая гора, на которой растет с правой стороны орешник, а с левой — мелкий сосняк. Когда поспели орехи в 1848 г., ходили женщины из села собирать их. Набрамши котомку орехов, одна женщина пошла домой и стала уже спускаться под гору, как вдруг услыхала позади себя чей-то незнакомый голос: «Агафья…» Оглянувшись, она увидела, что за ней катится золотая мера или четверик. Агафья со страху не могла ступить шагу и не знала, что ей делать. Мера подбежала поближе и говорит ей: «Агафья, возьми меня себе, со мной будет тебе чем пожить на своем веку». Агафья сначала согласилась: отчего же и не взять. Но мера отдавалась недаром. «Давай сделаем уговор». — сказала она. «Какой же наш будет у говор?» — спросила Агафья. «А вот какой — отвечала мера. — отдай ты мне своего мужа и поживай в свое удовольствие».

Агафья совершенно опешила, потому что сильно любила своего мужа. Зло ее взяло, и она с досадой крикнула: «Провались ты, проклятая, в землю, да чтоб и там тебе места не было…» Мера тотчас загремела и провалилась, так что доселе можно заметить на этом месте яму».

КЛАД МАГИЧЕСКИЙ

Вокруг этого клада, как правило, очерчивают три магических круга под страшные, неотвратимые заклятья: чтобы достать сокровища. нужно уметь расколдовывать все три круга, для каждого из которых нужны свои заклятья и молитвы. И свой ритуал. Первый круг одолевший и не сумевший пройти дальше — свое тело скинет с костей и всех людей, кого знал, близких и родных, забудет. Второй круг одолеет и дальше оплошает — жизнь свою потеряет, а третий круг — и душу свою вечную сгубит.

Но это еще не все. Такой клад нуждается в отворительном заговоре. Нужно написать «прошение» кладу на бересте и потом прибить его к дереву, лучше к березе близ того места, где этот клад находится. Эти прошения точно такие, как к лешим (еще в начале нашего века на Севере и в Сибири писались такие прошения).

Чтобы добыть такой клад, нужен цветок папоротника, разрыв-трава или трава скатерник. А еще косточка-счастливка да шапка-невидимка. А если поступишь иначе — будет худо. Н. Аристов рассказывает в своей старинной книге о кладах.

В селе Мнренке Алатырского уезда около одного глубокого и дикого оврага на Яфимовой горе жили когда-то разбойники. Эти разбойники «имели отличные сады, зарыли множество денег и все это заколдовали; сады эти показываются раз в году, и если кто взойдет в них нечаянно, тот может рвать наливные яблоки, груши, орехи и всякие плоды, есть сколько душа запросит, но домой унести нельзя: лишь только пойдет он, то глаза очернеют, и он совершенно заблудится и не найдет следа. Один крестьянин забрел на этот сад и ходил туда лакомиться раз в год; однажды пошел было домой, не взяв с собой ничего, и заплутался, ходил, ходил по саду, не выйдет, да и кончено. Только вдруг слышит чей-то голос: «Семя-то в бороде у есешь! » Он стряхнул яблочные семечки с бороды и тотчас же вышел на дорогу. Если же кто пожадничает, пробудет долго в саду, то сад может захлопнуться, и он останется там на круглый год».

В городе Зайсане, старинном сибирском городе (ныне Казахстан), я записал в 1960 году от старика рыболова Евстигнея Малахатина такой рассказ о местном кладе;

— Клады есть ходячие, есть лежачие, есть висячие. Так вот, висячие — наши, сибирские. Где есть кедр — на кедре; где дубы, как у нас, — на дубу, на самой верхушке в дупле или в разветвье. Мне показал знающий человек записи, где прописано, что нужно всходить на дуб вниз головой и так же спускаться. А тот дуб у самого озера Зайсана и лет тому дубу —двести. Там клад — беглых колодников — зарочный, заколдованный на три круга. Я и захотел добыть то разбойничье золото. Все сделал, как надо: и разрыв-траву достал, и ночь правильную, купальную выбрал. Вот перед первым кругом сотворил заговор, вверху дуба зашелохнулось что-то, рубаху с меня сорвало вместе с кожей, ноги из сапог сами выпали, ребра отомкнулись. Страхом сердце прохолодило, а выдержал — переступил во второй круг, держа в руках икону Святой Матери, стал молиться. Поглядел на себя, а меня — нет, невидимым, стало быть, оборотился. Глянул вверх, а там луна на цепи ходит. Тут меня и вымело само собой назад из круга. А больше идти я не решился.

А как-то днем бесколдовно поднялся на дуб вверх, заглянул в приямок к развилке ствола, а там серебряные и золотые монеты друг с другом в «решетку» играют. Потянулся я за монетой, схватил, глядь, а в руке свином котях... Стал я с тех пор словно выморочный или блажной. Насилу отмолился и больше этим делом не занимаюсь...

К магическим кладам относится и клад приворотный. Привозят его кладовики раз в году к какой-нибудь избе, и с той поры хозяин этой избы начинает тосковать о богатстве, все ему мерещатся золото и серебро. Мечта-смута пеленает душу и разум. Этот клад не в счастье, а в муку. И чтобы избавиться от него, нужно найти у знающих людей молитвы-отговоры и то же самое зелье из разрыв-травы, что отворяет все засовы и замки и рушит магические круги. А лучше всего — христианская молитва — в ней больше всего силы и крепости.

Клады приворотные и в старое время были очень редки, а ныне и вовсе их нет. Высшая магия исчерпала себя в экстрасенстве и колдунячестве, вернувшись по своему способу воздействия на людей и по уровню тайных знании к уровню первобытных времен.

Новое язычество без своих древних богов и сил бессильно и суеверно.

Магические круги обыкновенно должны делать три человека, имеющие гадательный прут, шкуру от закланной молодой козы, камень-эмаль, два венка из железняка, два подсвечника и две свечи, благословленные чистой девой, новое огниво, полбутылки чистейшей водки, смешанной с каморию.

* * *

Вот одно из средневековых действ для проведения великого (в данном случае последнего) каббалистического круга: «церемония эта начинается с того, что образуется круг из козлиной шкуры, которая прикрепляется к земле четырьмя гвоздями от гробика. Затем берут кровавик, называемый эмалью, и чертят им в кругу равнобедренный треугольник, при этом чертить начинают с восточной стороны.

После этого пишут тем же самым кровавиком большое «А», маленькое «с», маленькое «а», чтобы ни один дух не мог подступить сзади».

В кругу справа ставят два подсвечника, а с левой кладут венки из железняка, ставят сосуд с углями того же дня от ивовых дров и частью водки с ладаном и камфорой, чтоб горели непрерывно, затем произносят сатанинское заклинание Адонаи.

Никто не должен иметь при себе ничего металлического, но две-три монеты, чтобы откупиться от нечистой силы.

Это замыкают круг, точно так и размыкают, постоянно держа во внимании восточную сторону мира. Выходить из него можно только задом наперед.

Магические клады — колдовские и имеют несколько ритуалов. Я привел только один из них.

КЛАДЫ ПРИХОТЛИВЫЕ

Клады прихотливые кладутся под мудреные зароки, основанные на игре слов, на ослышке. Или клад, належавшоїь в земле, каким-то образом одухотворяется словом и плотью и начинает действовать самостоятельно, чудить. «Это в кладе нечистая сила играет». — было замечено грамотеями-чернокнижниками.

Вот что писал о таких кладах Н. Аристов: «В с. Погибелке (Корсунский уезд) есть прихотливый клад на дворе у крестьянина: никому он не объявлялся, только раз показывался одному мальчику лет четырех, который говорил матери, что он видит белые голанки, то есть серебряные деньги. Мать советовала ему взять их; мальчик действительно пытался взять хоть немного, но, по его словам, как только он станет ловить их, они попрыгают у него между пальцев и уйдут в землю».

* * *

А вот из записей Ончукова притча о кладе: «Один крестьянин в Пудожском уезде отравился к светлой заутрене на погост с вечера в субботу. Идти ему надо было мимо озера. Идет он берегом и видит па другом берегу человек таскает что-то кошелем из воды в лодку. Ударили в колокол на погосте, и человек вдруг пропал. Крестьянин обошел озеро, подошел к лодке и видит, что она полна рыбьим клеском (рыбьей чешуей. — В. Ц). «Не клад ли?» — подумал мужик, набрал клеску полные карманы и воротился домой. Дома он опорожнил карманы, захватил мешок и опять пошел на озеро к тому месту, но лодки уже не было. Тогда мужик пошел к заутрене. Воротился домой из церкви, захотел посмотреть свою находку, а вместо рыбьего клеску — серебро. Мужик разбогател. А тот, что сидел в лодке, каждогодно в Великую субботу кричит и жалуется на свою пропажу и грозит мужику…»

* * *

Чудную и странную историю я записал в русском Семиречье лет сорок назад. Рассказал мне ее охотник и бахчевик Яков Фомич Мухо-виков. Я с ним ходил охотиться по Тарбагатаю в юные и студенческие годы (когда приезжал на каникулы).

— Клад на выдумку тароват. А что? В нем мысль из преисподни прорастает, чтобы смутить в тебе дух, усластить жадность, вот он по-всякому и разузоривается: явится тебе, а в руки не дается. И чего он хочет — не поймешь. Пошел я раз на охоту, в сентябре это было на двенадцатое число, день моей женитьбы. Оттого и запомнил число. Иду, значит, по горам по первозорью. Небо чистое, земля чистая. Никого. Всхожу на Календарь-гору, на самую высокую скалу над пропастью. Вижу — сидит на скале цыган не цыган в киргизском чапане. Вскинул я глаза на него: сидит человек с удочкой в руках, грузило в пропасть закинуто. «Что удит? Воздух из пропасти? — так думаю. — Понятно, сумасшедший. А если по понятию блажной, накренило мозги с голодухи не в ту, стало быть, сторону».

Укрепил собственный дух такой мыслью и спрашиваю, а «бердан» свой держу с должной чуткостью:

— Чего, мил человек, удишь? Без воды рыбка не клюет?

— Ловлю, — говорит, — каменную селедку, курам на водку.

«Ты балагур для кур. — говорю я сам в себе, — а я сдурачу: кувыр-кувырь, пили личих-вирь?»

Что-то неладное. Собака моя на него не заурчала. А что, если этот удильщик не рыбак, а волхв?

— И я такой! — ему говорю. — Хожу с клюкой. Мух пас, нашел кошелек-самотряс и кнут-самопас. Видел — вошь в железе и подсолнух на протезе, черт тебя б сглазил, чтоб с камня не слазил.

А он ничего, удит воздух и вполслуха вдруг говорит:

— Ударь меня в ухо с левой — я и слечу, тебя озолочу.

Хоть навел он на меня всякие сомнения, говорю:

— Не согласен. За что я тебя должен бить? Я же тебя в первый раз вижу.

— Дурак и есть дурак, — говорит он мне. — От своего счастья отказываешься. Ну тогда давай меняться: ты — мне ружье, а я тебе — удочку.

— Нет, — говорю, — ружье у меня самострел, вышел я с ним ершей со щуками пострелять. Ишь как летают по небу.

А он протягивает мне удилище, а оно-то сплошь золотое. Ну я и отдал ему свой «бердан» без патронов, чтоб сдуру или с чуру не стрельнул по мне, а тот отдал удочку и поплыл по воздуху в пропасть и оттуда как захохочет:

— Хо-хо, мухопас-самотряс, хо-хо…

Тут моя собака очнулась и зазвучала оглашенно, словно блоха бодучая на глаз ей впрыгнула.

Тут и я опамятовался: стою на скале и держу за ствол свое ружье, будто удилище, а что стою у края провала — не вижу, не чую. А мнится в мороке, что я ли иду по дороге и остановился так себе. Только собрался шагнуть вперед, как услышал петушиный крик. Тут я очнулся окончательно: одна нога на скале, а другая — зависла над бездной. От страха толи заскрипел, толи вскрикнул позвоночник у меня. Гляжу на то место, где только что цыган сплел, а там змея на плавниках ползает вся серебряная, выстрелил я в нее — не помню, как патрон засадил в ружье. Пес взвизгнул, осыпанный монетами. Я кинулся под гору домой. Сбежал с горы минут за десять. А на равнине ночь, солнце давно село. Что со мной? Куда это я подевался на целый день?

Пришел к себе в избу, спрашиваю:

— Какой ныне день но числу?

— Девятое число сентября, — говорят и показали на отрывной календарь.

Что же, выходит, будто я загодя на три дня заскочил?

Домашние почуяли, чтосомной неладно, объяснили, что ныне, мол, утром я встал рано и куда-то отлучился часа на три.

Тут я совсем очнулся: на дворе не ночь вовсе, а день в разгаре. Думаю — может, я на том свете побывал?

А когда наступило настоящее двенадцатое, ничего вроде и не было. Вышел я на улицу, посидел на завалинке, вернулся домой, а домашние в расстройстве и панике спрашивают:

— Где же ты пропадал три дня? Ушел, никому ничего не сказамши…

Так вот меня помутили чары кладовы. Долго не ходил я на Календарь-гору. Только другой осенью пришел и на том самом месте подобрал пять серебряных монет.

* * *

Клад чудной, клад прихотливый не любит даваться, потому что кладется под несколько зароков, под хитрые ритуалы. Вот одна такая история, приведенная в книге Д. Н. Садовникова.

«Две хлебницы рыли по наслыху, недалеко от Конной слободы на валу. Когда эти хлебницы уж вырыли кинжал и пистолет, вдруг услыхали, что на горе от Иоанна Предтечи пошел сильный гул. Было ото около полудня, летом. Тут увидели они тройку лихих коней, которая во весь дух под гору вылетела на московскую дорогу. В коляске сидели нарядные красивые кучер с казачком и важный барин... «Выехала тройка на дорогу, остановилась; барин слез с коляски, казачок спрыгнул с козел и пошел вдоль дороги вприсядку плясать: барин заложил руки назад, склонил голову и пошел впереди лошадей, а кучер шагом поехал за ним. Казачок так лихо, так чудно плясал, что хлебницы на него засмотрелись, да еще думали в это время и о том, как бы о себе не дать барину подозрения к тому, что они роют деньги, и чтоб он из любопытства их не спросил. Лишь тройки поравнялись с ними, они увидали, что из реки Свияги вылез страшного роста солдат, подошел к казачку, схватил его на руки и понес в омут, под водяную мельницу. Барин сел на лошадей; кучер ударил по всем трем вожжами, гаркнул на них, и с посвистом молодецким тройка полетела вдоль дороги столбовой... Это видение так напугало кладоискательниц, что они перестали рыть клад…»

После этого нашли они одного начетчика-чернокнижннка, который по черной книге нм прочитал, чтоб они отправились этот клад рыть на Пасху, между заутреней и обеднен, и ваяли с собой по яичку, и кто бы с ними на валу ни встретился, тотчас же похристосовались.

Вот они пришли на вал, стали копать и тотчас же задели заступом за чугунную доску… «И пошел от Бератаевки гул, зык, рев такой, что земля задрожала!.. Услыхали они страшный крик и видят — по валу идет к ним медведь не медведь, человек не человек… По одежде вроде солдат! Глазищи как плошки, так и прядают, как свечи; рот до ушей, нос кривой, как чекушка, ручищи — что твои грабли, рыло все на сторону скошено… Вот они встали рядом, опершись на заступы, припасли яички и думают: «Только подойдет этот клад, мы в ту же секунду с ним и похристосуемся». Чудовище медленно подошло да как топнет, как рявкнет: «Вот я вас, шкуры барабанные! Так тут-то вы ребятишек зарываете!» Бабы испугались, побросали заступы, увидев занесенные над ними престрашные кулачищи, добежали до паперти храма и тут без памяти и упали.

А что чернокнижник? Он им сказал, что они уж больше не найдут этого клада, что ушел он в землю и что узнал он об этом по гулу».

Знать, этот клад был завещан не про них. И хоть хлебницы и нашли место клада — вышли стражи, чтобы страхом и мороком отвадить их от их неурочного дела. Клад был — прихотливый, со многими запретами и условиями, но если бы женщины не испугались, клад мог бы «откупиться» от них некоторой толикой своих богатств.

КЛАД — ПО СНУ ИЛИ ВЕЩИЙ

Вещие клады являются людям обыкновенно во сне. Клад иногда прямо, иногда иносказательно указывает место, где он находится. И здесь нужен нередко тонкий прорицатель.

Так Хрисипп — древнегреческий философ — рассказывает, что одному его другу однажды приснилось яйцо, которое висело на занавеси его постели.

Этот необычный сон отгадал призванный другом прорицатель.

— Увиденное тобою яйцо означает, что в земле под твоею кроватью скрыто сокровище.

И действительно, когда стали копать землю, друг Хрисиппа нашел большую сумму золотых денег.

А вот еще одно из предзнаменований во сне о сокрытых сокровищах приводит писатель средневековья Гордон.

В войне галлов с британцами король галлов остановился с утомленным войском своим в выгодной позиции в поле. Сильно устав, король уснул на траве.

И приснилось ему — будто перешел по железному мосту реку и увидел на той стороне моста пещеру и вошел в нес, побужденный голосом, который кричал ему:

— Здесь скрыто сокровище!

И в самом деле, через какое-то время он нашел сундук с золотом, который по его приказу слуги тут же вынесли из пещеры.

Король, проснувшись, понял, что ему было во сне чудодейственное явление, рассказал об этом своим офицерам, те привели его к подземному ходу на той стороне моста и действительно в глубине отверстия, прорубленного в скале и прикрытого глиною, обнаружили золотой клад.

* * *

Один кустанавский мужичок, вернувшись с воины без руки, чтобы не побираться, завел небольшую пасеку, которую ставили на сыртах (пастбищах! где было мною курганов. Никто не знал, откуда они и кем насыпаны.

Иван Заречный, так звали того мужичка, увидел сон, будто летят его пчелы туча тучей на один из курганов, на шиповники, а этот курган третий с краю. А одна пчела так и жужжит над ним, кружится. Он отмахнулся. А она то отлетит, то подлетит, танец пчелиный делает ему. Такой есть танец о взятке медовом. «Что такое? — думает он. — Медоносное место показывает?». И пошел за нею к третьему кургану. И нырнула под куст. Он заглянул под куст, а там маленькая щель и в ней что-то блестит.

Проснулся мужичок, не придал значения своему сну. А на другую ночь ему приснилось точь-в-точь то же самое. Он опять оставил этот сон без внимания.

На третий сон пчела опять прилетела и ужалила его в шею, вроде как и произнесла: «Ну и дурачина, ну и дурачина». Он понял, что сон не простой, а к чему-то. Пошел к третьему кургану, да сбился со счета — на всех курганах шиповник, все курганы крайние — степь-то круглая.