Заговоренные клады и кладоискатели. Предания старины и новины заговоренные

Клад положенный, а вернее — завещанный на определенного человека, будет ходить за ним всю жизнь, даже преследовать его. Клад «обязан» непременно исполнить все условия, все зароки. Он будет то просить, чтобы ударили, то выпрашивать разрешения упасть и рассыпаться.

Удивительную историю о таком кладе поведала уроженка Читинской области И. С. Рязанцева в 1966 году, — будто раз тоже кладь положили. Сделали маленький ящичек и где-то под матку в доме затолкнули… Вот, теперь та старуха умерла, сын вырос, женился.

И как уедет сын, молодуха останется, спит спокойно — вдруг орет кто-то:

— Отойди — упаду! Отойди — упаду!

Она спичку чиркнула, подошла: весится гробик. Когда муж приехал. она рассказала:

— Вот так и так, третью уж ночь гроб выпадает.

Страшно им стало — перекочевали в другую избу. Тут соседи собрались, с уружьями, ночи караулили, но ничего не вышло. Как-то осенью зашел к ним мужчина.

— Пустите переночевать — весь перемок.

Они и говорят:

— Вон, иди, у нас изба на острове, там и ночуешь. А у нас тут ребятишек полно. А сам ложись на печку.

Он на печку и лег. Вот подошла полночь. Кто-то и заревел:

— Отойди — упаду!

А он не сробел и говорит:

— Падай!

Вот вдругорядь взревел:

— Отойди — упаду!

Он говорит:

— Падай!

Ну, упало это, гробик. Он утра дождался, посмотрел: ага, самородки золота! Он это золото забрал, гробик с двумя-тремя самородочками принес хозяину.

— Вот какая чуда-то была. Это была кладь положена на вас, а вы боялись. Вот — получи. Если желаешь — меня уважь, а не желаешь — я и так уйду. Ну, он ему еще одну самородку дал. Этот поблагодарил и ушел. Полный карман самородков унес.

Вот такая кладь была…

КЛАДЫ ПОРЧЕНЫЕ

Клады, положенные впопыхах, чтобы только побыстрей спрятать, конечно же, с перевиранием заговоров, без точного ритуального действа, либо так и остаются навечно в земле, либо — порченые, с изъяном — на потеху бесовской силе.

Пролежит такой клад в земле многие зарочные годы, а потом провалится к хозяину на тот свет. А там черти навесят этот клад, бывает, и целый бочонок с золотом хозяину на горб да еще сами усядутся да так ударят по ляжкам кочергой, что вынесет с того света на этот…

Да и сам клад, в свои сроки став живым, мучится под землей, пока не решится его участь в том или ином мире. Ни заклинательных, ни притягательных молитв он не слышит, не ведает, потому что безумен и пересрочен.

Правда, знатоки-кладоведы утверждают, что на него действует такой отзыв: как только увидишь загадочного поведения уродца, то должен три раза плюнуть себе под ноги и, растерев плевки, сказать:

— Что ж ты, идол, неужели у нас, окромя этого свету, никакого другого нету?

Тогда и кидайся на клад, бери его голенькими руками, но без оплошания, потому что он тут же на глазах станет рассыпаться на звоны.

Может, это и так, только в многочисленных записях о кладе я не нашел такого счастливчика, а может, это лишь одно «вероятие».

* * *

Рассказывают, что где-то под славным Гурьевом набрел один пастух Тимошка Вякин на странного человека с вислой ногой, с выпученным, бельмастым зраком. Идет тот, а у него плечо с плечом перемаргиваются. И шляпа на нем спереди немецкая, в клеточку, а сзади посмотришь — чалма турецкая, по-бабьи стянутая.

— Откуда такой на русской земле?

Идет басурман не басурман прямо навстречу Тимошке, руку протягивает, а в руке лошадиный помет, и. заикаясь, что-то загоготал, зашепелявил, словно это булькает тесто в квашне. А все же что-то разобрал Тимошка.

— Твоя — бей, моя — падай! — И смотрит просительно целым глазом на Тимошку, а этот глаз — всего одна точка, и в нем мертвый лучик прыгает.

Попятился пастух к своим коровам — все-таки живые твари. А коровы все стоят, как статуи, и ничего не жуют.

— Кхы-ы, твоя — дергай, моя — хлоп! Твоя — бей, моя — падай!

А Тимошка повернулся и бежать. Уродец — за ним.

— Твоя — стой, моя — хлоп! — Слышит уже впереди себя.

Уродец забежал загодя его, встал и плюет в землю желтой слюной, слюна шипит и твердеет. А потом как закружится волчком — и тут же ввинтился в землю.

Очнулся пастушок въявь. Коровы траву щиплют, солнце ототьмилось, а под ногами — яма и возле ямы тьма-тьмущая мертвых оводов…

— Это тебе, Тимошка, стало быть, клал купца Митрофанова являлся, тот самый, который он зарыл и сам потом не нашел. А было это в те поры, когда русские свой город ставили, — вразумлял потом пастушка-недотепу местный старожил.

* * *

Еще в тридцатые годы в семиреченской станице Юрьевской жил Ерофей Малышев, бобыль криворотый, полуувечный, полублаженный. Глаза у него по-страшному косили: левый — на ширинку, правый — на облака. Так вот он и говорил:

— Бога отменили. А чертей — нет. И я, стало быть, перешел в чертову веру. Меня в органах допрашивали об этом, так я снял с левого плеча бесененка, а он тощенький, как паук (вшами питался), и поставил начальнику на стол. Бесенок взял под козырек, мол, служу Советскому Союзу. Начальник с перепугу отдал тоже ему честь, как своему. Меня и отпустили, поскольку вдобавок обещался клад им показать.

И вправду, спустя месяца три приехало краснопетличное начальство к Ерофею, посадили на подводу и повезли в степь, к курганцам, стали копать под Ерофеевы заговоры-отговоры, выкопали три торбы с золотом. Торбы забрали, а Ерофея отпустили. Привезли золото тому начальнику в кабинет, что честь отдавал бесу, открыли торбы, а оттуда гады стали прыгать и выползать, а один тарантул начальнику и впрыгнул на орден, сел и сидит. Власть окаменела, не шелохнется, знает, что шевельнешься — ужалит. Большие часы просидел в гадах и с гадом на груди. А седельников из кабинета страхом вымело. Когда очнулись поди — ни торб, ни гадов. Только там, где стояли торбы, — черные круги.

Послали брать Ерофея за насмешку над советской властью. А он на печке лежит мертвый, и во рту у нею — золотые новые зубы.

— Это ему порченый клад явился во сне, — сказали об этом знатоки. — Клад поручил нечистой силе еще его дед, который и сам был порченый, зад у него вихляло и губы трясучкой сжевало…

Порченый клад — все года нечистый либо залежалый, без востребования, либо — в порченого хозяина, схожий с ним не столько внешностью, сколько образом души: кикиморы из порченых душ выходят, вся болотная нечисть, подбесята бесхвостые.

* * *

По записям Н. Аристова, в селе Погибелка Корсунского уезда есть прихотливый клад на дворе у крестьянина: «Никому он не объявляется, только раз показывался одному мальчику лет четырех, который говорил матери, что видит белые голанки, т. е. серебряные деньги. Мать ему советовала взять их, мальчик действительно пытался взять хоть немного. Но, по его словам, как только он станет ловить их, попрыгают у него между пальцев и уйдут в землю».

Этот клад не порченый, а припорченный, то есть утративший записи и отговоры. Кладу надо явиться на свет, а вот силы магической у него нет, истрачена она впусте. Клад порченый — всегда прихотливый, даже блажной, и является в качестве такового обыкновенно неприкаянным, слабым на речь старухам.

В Гусиной Пристани (Северный Казахстан) такой клад в начале 70-х годов сего века явился бабке Мотылихе в виде бубна. Катится бубен по дороге к ее избе и сам по себе золотыми палочками бьет, да так, что от грохота у старухи уши сами встали торчком. А позади бубна идет петух и что-то подклевывает. Глянула Мотылиха, а петух склевывает золотые монеты. Жадность захлестнула ее сердце — бросила она в петуха скалкой. Петух упал и рассыпался на множество пуговиц.

— Дура! — кто-то крикнул старухе из бубна. — Какое богатство напрасно сгубила!

Бубен подскочил вверх, и оттуда кто-то страшно рыжий и хохочущий плюнул старухе в ухо. Хотела старуха сбросить с отвращением плевок, а это оказалась золотая серьга.

С той поры у нее разум так и затмило, трясется.

В селе Павловка возле Корсуни, как опять же утверждает Н. Аристов, были зарыты два клада. Как ни подступались к ним честные и дальние кладоискатели, а взять не могли. Кто зайдет в первую пещеру, где жил тот клад, там ему как сыпанут в карманы и подол золота и серебра, а выйдет на свет, встряхнет чуть — и все разом превращается в сор. «В другой пещере рассыпано бесчисленное количество казны; но кто зайдет и вздумает брать себе из нее — вдруг откуда ни возьмись выскочат дюжие молодцы и зададут ему жестокую припарку».

В Анненском лесу находился завидный клад заклятый издавна и хитро. Только нашелся один смельчак, отслужил молебен и пошел рыть этот клад; едва он коснулся щупом плиты, которая скрывала котел с сокровищем, как выскочил оттуда цыган и за ним. Смельчак до того перепугался, что на другой день помер.

Такой клад тоже порченый, хотя и с должной стражей. Цыган дубинкой помашет, потом попляшет, а затем заснет на плите и станет невидимым.

Некоторые и исторические клады, как могила Чингисхана вместе с ее бесчисленными сокровищами, остались погребенными в бесконечных просторах пустыни; по захоронению прогнали тысячные табуны, тысячу верст их гнали: одни табуны — с севера на юг, другие — с востока на запад.

Монгольские легенды говорят, что раз в сто лет видят Чингисхана в пустыне на золотом коне, промчится Чингисхан, а потом опять в землю провалится. Чей конь потом ступит копытом в след его коня — тот лишится рассудка, затрясет того лихорадка, и не станет он годным для жизни.

* * *

Вот еще какую причудливую историю довелось мне услышать от казаков, вернувшихся в 1960-е годы из Синьцзяна.

Казаком Писаренковым впопыхах при бегстве в Китай был спрятан в скале, в расщелине клад. Скала высокая, отвесная. И положил он его не под молитвенное слово, а под чертыханье и хмельную бормотку.

— Тухло! — кричит кто-то с тех пор из скалы, когда кто-либо из людей приблизится к той скале.

А нужен якобы при этом такой отзыв: «Тухло, да не опухло». Тогда оттуда последует:

— Черт тебя задери!

Нужно ответствовать;

— Ногу повыше задери!

Так ребятишки и сделали как-то, так на них тотчас полился жидкий голубиный помет.

* * *

Клады обыкновенно кладутся под зароки и под стражи. Сокровища охраняет сила невидимая и видимая, колдовское слово, заколдованные люди — нечисть подземная и сила земная. Запоры, как видим, крепкие и страшные.

Вологодский разбойник «Блоха» приставил к своему кладу в охрану стаю рыжих и злобных собак. И будто кормились эти псы тем, что в каждое новолуние лизали золото — и снова рудели шкурами.

Разбойничий атаман 20-х годов нашего века Принц Фома обрек хранить свой клад трем старушечьим скелетам, в глазницах которых жили каракурты — ядовитые пауки пустыни. Положил этот клад он под такой охранный зарок: кто откроет его клад, тот должен трехкратно поцеловаться с каждым скелетом, а главной старухе вдобавок вставить в челюсти «охранную» молитву.

Разбойник Кузьма Рощин из Муромских лесов положил свой клад под незримые, но звучные стражи: чтобы найти рощинский клад, нужно спеть двенадцать песен да чтобы «ни в одной не было сказано ни про друга, ни про недруга, ни про милого, ни про немилого».

Клады Кудеяра, например, стоят под свечами и ночами порою светятся. Один помешанный имел, по записям С. В. Максимова, заговоры и записи таинственных талисманов, «завернутых в грязные тряпицы, вроде комка глины, добытой в полночь с могилы удавленника, помогающего, как известно, в добыче кладов».

Есть и мудреные стражи. Сидят возле одного клада четверо мудрецов и каждый со своим вопросом. Что тише всего на свете? Где души родятся? (Там родятся, где сгодятся.) И т. п.

Стерегут клад и зачумленные мертвецы, как это было с кладом курского разбойника по прозвищу Журавлиная Лапка: на сундуках с золотом сидели зачумленные черные скелеты. Кто дотронется — сам станет чумным.

У кладов Стеньки Разина стражи иные: троерукие великаны с железными пятками. У других его кладов стражи с тремя лицами, обращенными в три стороны. Одно лицо золотое, другое серебряной, а третье медное. В золотом рту — зубы золотые, обнаженные для поцелуя, а с кем целуются — неизвестно. Серебряный рот воду-вино пьет. А нету воды — сам себе мед вьет. А медный рот гложет того, кто придет.

У безродных кладов будто вырастают такие полузверьки, полубесы — прыгунки, маленькие, черненькие, на концах лапок щекотунчики. Кто подойдет — к тому прыгают под мышки и так щекочут, что человек засмеется до смерти. Возле таких кладов находили человечьи скелеты, у которых ребра были вконец защекочены щекоткой. Если взять прыгунков в пробирку, то можно напустить на людей порчу. Человек будет идти и ни с того ни с сего смеяться, как дурачок.

Старые, вросшие в землю клады стерегут обыкновенно стражи-лежни со свинцовым брюхом. Лежат они на плите, под которой — клад, и не сдвинешь ни силой, ни молитвой, а поднесешь святую свечу — подпалит свинец, и станет он водой, потечет, разбежится, и тогда поскорее бери клад в руки и беги, не оглядываясь.

КЛАДЫ ЗАБЛУДШИЕ, БРОДЯЧИЕ

Есть клады, положенные наспех, на «авось», без должной словесной скрепы. Это случается в годины смут и нашествий. И судьба у этих кладов выходит по пословице: авось да небось; оба братья, оба лежни.

Когда созреет такой клад, когда захочет даться в руки — неизвестно. По народным поверьям, водит его нечистая сила.

Мне на практике в 1956 году в Гремячем под Воронежем довелось записать дивные истории о местных кладах, и почти все — о бродячих либо расколдованных само собой кладах. Вот один из рассказов.

Кудеяр здесь был. спрятал клад, а где — и сам забыл, ни заговора, ни срока не положил на клад: бочку золота. Лежал двести лет впусте, натмился в земле плотью, тягостно ему стало лежать в земле — надобно объявиться. Вот он и стал являться, превратившись в бродячего человека с черной бородой, сухой в плечах, точь-в-точь живой Кудеяр. Кто его увидит, даже прилюдно, — сразу примолкнет да придрогнег. Так напугает: идешь, а ноги сзади остаются.

Как-то вечеряли наши мужики, под яблонями чай пили, разговоры разные вели, заговорили о кладах. Тут и появился чернобородый человек, поодаль остановился, лица не видно — белое пятно с бородой.

— Откуда, —спросили захожего человека.

— Из тех мест, откуда и ты лез, — ответил сердито. Ответил, да не он, а будто кто-то другой из-за его плеча.

Поморщились мужики, всмотрелись: стоит человек и рукой к себе манит.

— Что тебе надо?

— Ничего. — Опять удивил голос: не по воздуху идет, а по земле.

— Ничего и дома много, — пересмехнулись мужики.

Человек стоит, качается, словно дым.

— Да ты чего, гость дорогой, непрошеный, дармовой, — крикнул ему шутейный мужичишка по прозвищу Щелчок. — Молчать, так дела не скончать. Не хошь разговаривать, так шпарь отсюда. — И пустил в него палкой.

Тут дармовой человек как сквозь землю провалился. И там, где он стоял, блестела горсть золотых монет. Тут и догадались, кто это был.

— Малость придурковат ты, Щелчок. — подосадовали мужики. — Это тебе клад явился в видимом опознании, рукой тебе приманивал, манил.

Тут вдруг кто-то в кустах как захохочет дико, потусветно. Глянул Щелчок на монеты, а в руке у него — козьи костяшки.

С тех пор как бы ополоумился Щелчок, тихим стал, задумчивым, все на звезды смотрит, что-то вычисляет, что-то заговорное бормочет — бормота болтучая.

Чтобы опамятовать свой разум, взять себе другую судьбу, навадился ходить с ружьем на охоту в поле.