Помоги проекту - поделись книгой:
Люди догадывались, что нехорошим делом промышляет мужик, и дали ему соответствующее прозвище — Господи помилуй.
Так вот, этот Господи помилуй выкопал в темной уреме подземелье тайное и складывал туда золото и серебро. Спустится туда с черной чертовой свечой, сядет напротив окованных железом сундуков с сокровищами, и душа его тяжелеет от всяких мечтаний: вот придет он к китайскому императору, отдаст ему ключи от золота, а китайский император сделает его, простого мужика, китайским визирем (такой чин дал он китайскому мандарину) и даст ему в жены пятьсот самых красивых китаянок, а красивых славянок он, мужик, сам накупит себе на базаре. И будет он, кого зовут Господи помилуй, ходить в эполетах: на левой эполете — Будда, на правой — Николай Угодник.
Известно, не та мечта, что мысли плавит, а та — что душою правит. Из мечты, когда она дальняя, как из улья пчелы, всякая кикимора выводится.
И стали оттого являться мужику в яви и в телесной наличности черти и совсем не матерые, а вовсе мелюзговые. И все с каким-либо изъяном: кто криворотый, кто с пришлепнутым под хвост носом, а кто с оторванным хвостом. И все черти — китайчата. И славный китайчонок заключил с разбойником рукописание про клад под заклад: мужик им — свой клад, а они делают его китайским мандарином. И для этого случая были подобраны заповедные слова: сигамиска ига чес, что в переводе значит — одна миска пять рублей.
Скрепил разбойник рукописание кровью своей из пальца, а по неграмотности не прочел, что там китайчата накалякали. А там было обманно прописано, что берется Господи помилуй быть при своем золоте в вечной охране в виде китайской статуэтки богдыхана и что клад открывается на такое действо: нужно три раза чихнуть и три раза плюнуть на китайского богдыхана, стоящего в миске у входа в подземелье, а потом произнести «сига миска — ига чес». И тогда богдыханчик железный размякнет, покроется кожей и волосом и подскочите миски живым мужичком и потребует пять рублей на выпивку. Это означало, что клад хоронится под заклад пяти рублей, а душа его закланная поступает в полную собственность чертям.
Охотник Яков Фомич, который поведал мне всю эту историю, приобщил к ней и свое соображение.
— На том свете придурки идут на окурки, дурни — в урне, дурошлепы в холопы, а наш дурак в дырку — чертям на подтирку. Такова, значит, у него душа, ни на что не годная.
Вот и жил, оборотясь в богдыханчика, Господи помилуй в миске, пока один сметливый человек не распознал про этот заклад. Нашел вход в подземелье, все сделал, как надо: плюнул на макушку статуэтки, три раза чихнул, заветные слова произнес, а богдыханчик вместо того, чтобы сняться с места, как харкнет ему в лицо железными опилками. Затмило глаза кладоискателю болью и истомою. Очнулся он на кладбище, держится за железную звезду на могиле, а у ног жаба квакает. Как схватился бежать неудачник со всех ног с того места. Бежит он, волосы дыбом, как плавник рыбам. Люди кричат:
— Что с тобой, Михайло? Сколько раз обежал вокруг своей избы, и все в неугомон. А кочерыжку-то в руках зачем держишь?
— Люди, где я? — орет Михайло.
— Дома ты, дома, — отвечают.
— Зачумленный я разумом, — говорит им этот Михайло. — Был близ клада, в миску плевал, на кладбище бывал, а вот теперь бегу дураком.
— Кладу, знать, срок не вышел, — определили знающие люди. — А как ты хотел кладом распоряжаться?
— В город уехать, большой дом купить.
— Душа кладина в деньги складена и нуждается в откупе. Сначала у стражи клада откупиться надо, а потом подаяньем нищим да несчастным — за загубленную душу хозяина клада чтоб молились — воздать.
— У меня и помыслов-то таких не было.
— То-то и оно. Клад этот, видно, закладной и урочный. А когда явится или сам на себя наведет — неизвестно: рыбка плавает по дну, хрен поймаешь хоть одну.
Такой клад слышит людские мысли, видит их начертания в воздухе, и потому, как правило, в руки не дается и навечно прирастает к обреченной душе своего хозяина, а может быть, и сама это уже его душа…
КЛАД НА ИМЯ
А еще клад на имя бывает запечатан. Прячут его на имя любимой жены или верного друга. Хозяин такого клада обыкновенно доживает до одинокой старости. В большинстве случаев это человек не разбойного склада и не умученный скопидомством, а человек с поврежденным сердцем. Таким был вначале нашего века атаман шайки Хват. Это был городской разбойник, промышлял в Воронеже, где я и записал в 1960 году его историю.
Хват— прозвище. Фамилию свою он никому не говорил и поэтому прозывался Хват Бесфамильный. Он был бойким на язык мужиком и говаривал про себя: «Живу браво, говорю кучеряво» Λ в старости, благополучно бросив свои грозный промысел — кто, мол, я? Моль на шестке, блоха на носке, — скопил злато-серебро. Золото веско да кверху тянет.
Никого не любил Хват, но приглянулась ему девица когда-то — то ли Елена по имени, то ли еще как, а любви с ней не вышло. Вот стал Хват умирать и клад завешал на отзыв по ее имени. Сей клад сам должен являться раз в десять лет к самой красивой Елене в округе в день ее рождения.
Как-то в семье Загладиных собрались за столом справить восемнадцатилетие младшей Леночки. Только сели за стол — в дверь постучалась почтальонка.
— Кто здесь Елена?
Крестная Леночки, тоже Елена, откликнулась:
— Я есть Елена Александровна.
Странным взглядом посмотрела на нее почтальонка.
— Вам письмо.
Вручила и тут же исчезла, как сквозь землю провалилась.
Взяла крестная письмо в руки. А письмо желтое, тяжелое — все из золота: Сдогадило старуху: видно, Леночке письмо.
— Это тебе.
Та взяла письмо в руки — свилось оно в золотое кольцо.
С той поры все Елены стали свой клад караулить. Но клад не выходил к ним.
Прошло еще десять лет. Уже советская власть наступила. Приехала в село учительша молоденькая, комсомолочка. Принесли ей ученики в день рождения цветов, а меж ними затесалась незнакомая девочка, рыжая, вся конопатая, поднесла цветы и говорит:
— Поцелуйте меня, Елена Александровна! Вы такая красивая.
«Чего это ее сподобило? — подумала Елена Александровна. — Ненормальная какая-то». И осторожно, в легонькую, поцеловала ее в веснушку.
— Эх, было счастье, да не по уму, видать, — вздохнула девочка и тут же исчезла на глазах, а на полу осталась золотая монета.
Так вот вышел еще раз клад, да на недогадливую: клад требует откупа и чтобы не впотай, а от чистого сердца и не с брезгливой мыслью. Нужно было клад, явившийся в виде девочки, крепко расцеловать — она бы и рассыпалась на золотые денежки и бриллианты.
Клад, положенный на имя, является три раза на землю. И если, не зная зарока, не возьмут его — он на веки вечные останется умершему хозяину. Он-то там на том свете этим кладом и откупается от нечистой силы, убавляя или ослабляя свои вечные муки. Оттого в таком кладе особый, хитрый загад. Все вроде просто, умом понятно, но слабое человечье сердце обязательно напутает…
КЛАД НАЗВАННЫЙ
Клад названный — особый вид клада на имя. Это клад — не в догад, не в просчет, а самоименной. Такие клады любили делать купцы, прикидывавшиеся при жизни бедняками. Клады названные — из золота, отложенного на «черный день». Такой клад сам получал имя — иногда простое, чаще же всего загадочное или чародейное.
Омский купец Калетников. благополучно опочивший перед самой революцией, при жизни любивший насмешничать, и перед смертью снасмешничал над своим кладом — дал ему на отзыв имя: «Косо-лукаво, куда побежало?»
И действительно, клад являлся в свое урочное время кривовато-усмешливым старичком, а то и кривоглазым зайцем.
Был этот клад еще и урочным. Он являлся только в сумерках и косил на левый рог месяца, то есть являлся еще заговоренным на новолуние. Имя такого клада почти всегда остается неизвестным людям на веки вечные. Тот, кому он явился, должен по виду догадаться о его имени.
Семиреченские казаки хоронили свои клады до поры до времени, до возвращения на родину, когда уходили в Синьцзян. Сотник Фролов положил свой клад под именем «Плетка». А сам вернулся только в шестидесятые по хрущевской произвольной милости.
Клад этот являлся его брату на рыба ікс (брат жит уже в городе, а не в станице Юрьевской). Сидел он на берегу Му с удочкой в ленивые вечерние сумерки и вдруг увидел — идет по воде плетка к нему. Павел оторопел (он тогда про братний клал и слыхом не слыхал). Зажмурил он глаза и перекрестился: плетка остановилась да как хлестнет по удилищу — серебряные искры посыпались по воде, несколько искр достало и до Павла. Глянул он, а это серебряные монеты. И вспомнил он тут любимое братово присловье: «Черт — с водкой, а казак — с плеткой». И тут в него да прямо в лицо кто-то как швырнет золотыми монетами, да как захохочет, да как закричит:
— Поздно скумекал!
Когда сотник Фролов вернулся и пришел на место схоронения клада, к Змеиной норе у Календарь-горы — клада на месте не оказалось. Все было так, как оставил Фролов: камень, загородивший вход в пещеру, лежал на месте в прежнем положении, крепко врос во мхи и сам омховел.
Видно, клад переродился, стал живым и ушел искать себе душу. В кладе — чародейная подневольная сила.
— Ну а ваш клад, — спросил я у Фролова, уже глубокого старика, — плетка-то чем может стать?
Фролов задумался (я чувствовал, что он перегружен сам собою) и сказал:
— А каким-нибудь бесноватым существом. В городе я таких встречал, патлатых и вихлятых, дергаются… А мой клад скорее всего бродяжит где-нибудь…
Есть названные клады с именами «Кашира», отзываются на девиз «Кашира всех рогожей обшила». А с именем «Юс да ижица» отзыв — «Юс да ижица — конец ближится»…
Иногда клад является «с паролем», подойдет к человеку, спросит:
— Из дураков?
Нужно сказать в ответ: «Я каков — ты сам таков».
Иной клад загадывает загадку: «Новичок обмылся и нас обмыл?» Ответ верный — «новолунье». Явленный клад тут же у ног рассыплется — греби тогда золото.
Клад на присказку, например «коробуля», придет, скажет:
— Коробуля.
Нужно тут же ответить: «Коробуля, коробуля, не ходи-ка по горбулям. На горбуле есть угода, унесет тебя погода, погода унесет, затащит ненастьем». Клад тут же рассыплется на золото.
И еще много причалы наговора, чародейной игры связано с этими кладами — и все в ожидании крепкого оберега, чтобы клад достался только удачливому, с быстрым розмыслом человеку, каковым себя, конечно, считают хозяева кладов.
Такие клады охотно разыскивают наши деревенские кладоискатели, рассказывающие самозахватно и разрывающие курганы и курган-цы, ищущие тайные подземные ходы и пещеры, как всегда, впустую. Если же и находят, то исторические захоронения, а не заговоренные кладенцы. Все они кончали жизнь неудачниками, если не гибли где-нибудь в завалах. Клад, как правило, заговорен на беду и смерть «для посторонних», ведь замечено, что «клад да талан не на всякого живет, а убытка да беды не минет».
Из записей о кладах, из устных рассказов я только об одном охотнике и пчеловоде слышал, что ему клад сам дался в руки. Сидел у себя в будочке он на пасеке, смотрел, как пчелки летают с взятка, все — к себе, в «лежаки», а одна — прямо к нему, большая, золотистая пчелка' не пчелка, села напротив и в глаза ему смотрит, а глаза — человечьи, глубокие, внимательные. И говорит она <он голоса не слышит, а слова слышит, словно мысли ему свои передает): «Корова пестрая, соски острые, сук на боку — хороша к молоку». А он мыслями сям в себе сказал на ответ: «Пчела, и не коровушка, а государыня». Тут-то как шлепнет, как зазвенит — золото-то и посыпалось. Собрал пасечник его в шапке, отнес домой, стал менять золото на деньги, разбогател. Тут на него и донесли, мол, нашел государственный клал и утаил. Пришли с обыском и отобрали, а самого чуть было не засалили: «Клал — богат, та люди запил уши. кладу угодил, а сам в беду угодил».
О таких людях говорят: счастливы, да счастье их все в дырках.
КЛАДЫ НА СЧАСТЛИВОГО
Клады <на счастливого» клали чаще всего — игроки, фантазеры и авантюристы, следуя поговорке: клад да талан про «счастливого», не беря в разум вторую ее часть: «грех да беда редкого минет».
Этот клад — на «авось», безоглядный зарок на любого дурака, а дуракам, известно, больше всего подфартит. Главное — быть счастливым. Удачливый ходит — на клад набредет, неудачливый пойдет — и гриба не найдет.
Такой клад — тоже под чарами зарока, но не под семью печатями и семью заклятьями. Таким не нужно отыскивать цветок папоротника против нечистой силы, не нужно помнить заговорных слов, чтобы расколдовать клад. Этот клад, по большей части, и без зарока (построить церковь или раздать часть денег нищим), он не записывается в книги.
Нужно только знать: если вышел клад из земли в виде ли птицы, зверька ли какого или даже человека, нужно ударить его левой рукой наотмашь и сказать: «Аминь-аминь, рассыпься». С. В. Максимов в своей книге «Нечистая неведомая сила» приводит такой случай явления клада случайным людям: «К одной калужской нищенке, в то время, как она шаталась по селу, пристал петух, теребил ее за подол, совался под ноги, ударила его старуха палкой — и рассыпался петух деньгами. Один уломский старик-гвоздарь шел как-то из деревин в город. Дело было над вечер. Вдруг среди поля что-то загрохотало. Оглянулся — катится бочка, а со стороны кричит чей-то голос: «Перекрести дорогу'!» Старик испугался, отскочил в сторону — покатилась бочка мимо, а в ней ясно слышен был звон серебряных денег» (т. I, с. 171).
Вышла неудача: счастье минуло — душу вынуло. Такие неудачники живут потом в чем-то поврежденные. Послушался бы старик голоса, не оторопел, перекрестил бы дοрогу: бочка наткнувшись на преграду крестного знамения, рассыпалась бы серебром. Повезло бы старику. Но это не все: если бы его потом не сдогадило пожертвовать часть клада на благое дело, серебро бы обернулось битым стеклом или еще чем-нибудь похуже. Клад человека испытывает на отзывную доброте. В ком доброта мертва или незряча, от того клад все равно уходит. Многие слышали жуткий хохот, да такой, что мороз по коже. Счастливый — это тот, кто сметливый. Скупая душа — сырая. Оскопидомился человек — кладу будет жить у него скучно и невыносимо, кладу нужно рассыпаться, растворяться, лишиться своей личины, чтобы по истечении заповедного срока не стать каким-нибудь нечистым духом, морочью и тоской.
Такой клад сам выбирает человека, которому он дается в руки, на его взгляд, честному и безобидному, с суеверной, настроенной на поэзию душой; пусть будет и пьяница даже, но с магическими мыслями и настроением.
В Уломе на Новгородчине, по записям того же Максимова, «...деревенские ребята пошли искать клад и по пути позвали с собой одинокого старика, жившего на краю в избушке Старик отказался: «Зачем идти искать — коли Бог захочет. так и в окошко подаст». Долго искали клад ребята, но ничего не нашли. На обратном пути увидели под кустом мертвого барана. «Давай подкинем его старику в окошко». Утром увидал у себя старик мертвого барана, взял, благословясь, его за ноги, чтобы выбросить на двор, а баран и рассыпался по избе червонцами» (там же).
Клад в урочное время обрастает телом, становится чем-то вроде оборотня. Если его хозяин нажил его праведно — клад тоскует по воплощению. А если деньги и золото — разбойные, клад попадает но владение нечистой силы, в нем живет душа хозяина до срока и мучится, находясь в кладе.
Клад «на счастливого» может приходить в человечьем образе — мнимой персоной. Он будет являться тому, кому он сам предназначился, будет подавать знаки на догад. Расторопный поймет, выследит, куда тот клад уходит, возьмет заступ в левую руку, благословится — и клад его.
Моему отцу в молодости являлся однажды клад. Вышел он в сенцы, а навстречу ему идет петух с горящей свечой на голове. Отец схватил конец свечи — петух исчез, а в горсти у отца оказалось несколько золотых монет.
— Дурак я, оплошал. Надо бы наотмашь левой, эх, пятна меня возьми!
Кто верит в клады, поверит. А кто не верит, что ж — не верить тоже резон, не верь счастью — оно на пестром коне ездит…
Бывают и грустные исторнии с кладами. В станице Талгарской в Семиречье стоял в предгорьях курганец — Запретный, говорили что там дивным клад закопан ссыльным купцом, мол, даже НКВД заинтересовалось. Мальчишки решились этот клад раскопать. Только принялись за дело — одному из них каракурт (ядовитый паук) вспрыгнул на грудь и ужалил. Все бросились врассыпную, а мальчишку еле-еле отходили. Но с той поры он стал вянуть.
Знающие по кладу люди говорили:
— Чего сунулись! Клад еще не созрел. Станешь выкапывать такой клад, только коснешься лопатой — он вниз еще глубже в землю опустится, и не моги копать — дело зряшное: так до самого нутра земли будешь гнаться. Когда клад созреет сроками, он сам знак подаст. Когда он зашевелится в земле, тогда кукушка и зимой закукует, а потом начнет светиться, ткаться из этого сияния. А как жизнь обретет, так засуетится, потому что на земле больше часа-двух не может держаться. Такой клад выходит только на заговоренные слова: «Под горой, над поляной явись, клад закланный, явись заговоренный вороном или вороной, явись гусаком иль гусыней, петухом иль курицей, бобром иль бобрихой, зверьем или птицей, человеком нечестивым, кобылою сивой или нечистой силой. Вот тебе моя кровь в откуп, вот тебе хлеб в отступ. Аминь».
Я подсократил этот длинный заговор, при котором из надреза на левом мизинце должна капать кровь и стекать на место захоронения клада.
Кто счастливый, к тому клад как бы сам прилипает. Чаще всего это одинокие старики. Видно, записана в заветной записке такая воля или чем-то полюбились одинокие старики самому кладу. Но зарок соблюден: клад дался бедным и одиноким.
Клад на счастливого, даже если тот нерасторопен и недогадлив, все равно ему достанется, потому что счастливые родятся с добрым сердцем.
А вот не так давно история случилась, приведена она В.П. Зиновьевым (Новосибирск, 1987 г.).
«Значит, раньше все клали клади. На ребятишек клали. Деньги. Одна бабушка и положила деньги на внучку: вот вырастет внучка, пусть се будут деньги. И никто не знал. Старуха умерла.
Дочка выросла до трех лет. Мать вернется с поля — она к ней:
— Мама, ты мне оставила молочко, а его у меня пестренька кошечка вылакала.
А мать замыкала ее в доме, и кошечек никаких нету. Вот ладно… Женщина стала бояться, начала подспрашивать старух: да вот так, у меня девочка обирается, что кошечка какая-то ходит и ест у нее молочко. А я, мол, с подворья окошечки все замкнула — не должно бы кошке быть. А одна старуха знатка была и говорит:
— Девка, ты купи ленточку — метра три — и накажи дочке: как прибежит кошка да станет молоко лакать, пусть она ей покрепче завяжет ленточку на шею.
Вот она так и сделала, наказала:
— Если появится кошечка, будет молочко лакать, ты ей ленточку на шее завяжи.
Замкнула, опять на работу ушла. Приходит.
— Ну что, дочка? Завязала?
Та пошла снова к старухе.
— Что же теперь делать будем? Завязала девка-то. Кошки нету.
— А вот пойдем, посмотрим.
Пришли, залезли в подполье, давай светить. Эта ленточка весится из-под матки. Потянули, а там деньги!
Вот такое было…»
Поделиться книгой: