Оборотная сторона НЭПа. Экономика и политическая борьба в СССР. 1923-1925 годы

«Да, — в первый и последний раз вступил Сталин в полемику с Лениным, — поляка нельзя назвать «полячком». А ковырнуть Польшу штыком можно?.. Оказывается, сточки зрения самоопределения это делать можно… Нельзя будийского человека (грузина от Буду, прозвище Мдивани. — Ю.Ж.) назвать «капказским человеком», а оставлять там (в Грузии. — Ю.Ж.) свои войска с точки зрения национального самоопределения можно? Нельзя бухарца — даже не знаю, как уж его назвать, — но вводить туда свои войска можно?

С точки зрения определения прав национальностей это делать нельзя. В чём же дело?

В том-то и дело, что в национальном вопросе есть свои пределы. Это важный вопрос, но есть другой вопрос, более важный. Вопрос власти рабочего класса. Вот в чём дело.

Вы должны честно и открыто сказать всем националам — национал, кажется, теперь ругательное слово, что мы иногда вынуждены идти против прав самоопределения национальностей, против их интересов за сохранение своей рабочей власти. В этом не вина, а беда наша».

Сталин не уклонялся от обвинений, предъявленных ему в ленинской статье. «Найдутся, — настаивал он на своём, — в великой коммунистической партии кадры русских работников, которые возьмут на себя задачу пресечь великодержавный шовинизм. А каковы задачи коммунистов в республиках? Разве у них нет задач? Есть. Они должны бороться против своего шовинизма… Только после этой двойственной борьбы, после такой борьбы на два фронта можно сколотить единую интернациональную семью, которую вы называете союзом. Если упустить одно и упирать на первое — это значит однобокость… Вы должны против обоих уклонов бороться».

Так и не излив ещё всей скопившейся желчи, Сталин больно задел Раковского, вскрыв подоплёку его сопротивления интеграции. «Вы скажите прямо, товарищ Раковский, — потребовал он от своего постоянного оппонента, — что вы против объединения. Это я пойму. У вас сорвалась фраза — конфедерация. Не за союз, а за конфедерацию. Это я пойму. Вы скажите прямо, что вы требуете того, чтобы в Донбассе руководила не нейтральная власть, а украинская».

Когда зашла речь о промышленности, не выдержал и Троцкий. Поддержал Сталина. «Нельзя, — твёрдо указал он, — подчинить уголь украинскому национальному моменту, нефть — азербайджанскому»{133}.

Несмотря на заступничество Троцкого, Сталин всё же посчитал нужным указать на серьёзные просчёты и наркомвоенмора: «Как можно проглядеть армию, которая всё-таки сидит в чужой стране (подразумевалась тогда независимая Бухарская народная советская республика. — Ю.Ж.), сама разлагается и разлагает население». И неожиданно предложил сделать то, на чём год назад настаивала группа Мдивани, но получила решительную отповедь со стороны Льва Давидовича. Предложил «начать формирование национальных частей — грузинских, армянских, азербайджанских, украинских и так далее. Начать дело постепенно и подсечь основу недовольства в республиках, которое там имеется, выведя наши войска».

Однако отнёс такую цель на будущее. Отдалённое. «Сейчас, — пояснил Сталин, — мы себе этой роскоши позволить не можем. Вот в чём беда. Если вывести войска из Грузии, туда войдут турки, пострадает революция. Если вывести войска из Украины, туда войдут сначала бандочки — полуукраинские, полупольские. Потом они начнут крупнеть, и сами же украинцы потребуют ввести русские войска, иначе их задушат»{134}.

Следующим предметом острых разногласий стала национальная культура. Точнее, требование делегатов от Украины полной обособленности и тут.

Фрунзе: «Из 24% украинской части нашей партии (компартии Украины. — Ю.Ж.) только 8% считают своим родным языком украинский. Во всех городах в большинстве русский рабочий класс. Если он по происхождению украинский, то русифицировался. Проблема смычки рабочего класса с крестьянством в этих условиях представляет необычайные трудности и может быть лишь при твердом курсе на овладение пролетариатом украинской культуры»{135}.

Н.А. Скрыпник, нарком юстиции Украины: «Великодержавный шовинизм… выступает под знаменем преимущества русской культуры перед всеми другими. Это загромождает путь нашей деятельности… Секретарь нашего ЦК КПУ товарищ Лебедь выступил с такой теорией — о преимуществе русской культуры как городской над украинской как сельской. Конференция (VII Всеукраинская партконференция, 4–10 апреля 1923 года. — Ю.Ж.) эту точку зрения не приняла»{136}.

Сталин: «Городская культура выше — она русская. Что же касается деревенской культуры, то там сам чёрт не разберёт, какой у них язык. Посему, если вы будете выдвигать культуру украинскую, местную, это означает создать такую обстановку, при которой городская культура, более высокая, должна подчиниться деревенской, низшей». Но всё же уточнил — «особая национальная жизнь должна остаться в республиках, и она останется{137}.

* * *

25 апреля XII съезд РКП завершил работу. Но закончился практически ничем, так и не найдя мужества сконцентрировать всё внимание на самом важном и неотложном. На признании острого, нарастающего экономического кризиса, на необходимости как можно скорее хотя бы наметить пути выхода из него. Зиновьев и Троцкий в своих, явившихся, по сути, основными, докладах так и не отважились покуситься на НЭП. Разобраться с его достоинствами и недостатками, обнаружившимися за два года. Предпочли говорить об ином, более привычном и безопасном. О смычке, о важности поддержки крестьянства. Только его, а не пролетариата, не мелких служащих.

Потому-то единственной конкретной из пятнадцати принятых съездом стала резолюция «О налоговой политике в деревне». Потребовавшая немедленной «замены части натурального обложения денежным.., объединения всех государственных прямых налогов, лежащих на крестьянстве (продналог, подворно-денежный, трудгужевой), а равно и всех местных налогов в единый прямой сельскохозяйственный»{138}.

Остальные резолюции также не претерпели сколько-нибудь существенных изменений или коррекции по сравнению с тезисами и докладами, лёгшими в их основу, хотя… Именно они и вызвали вскоре бурные, острые дискуссии, сразу же обозначившие и различное видение проблем, и способы их преодоления.

Именно такой оказалась резолюция «О промышленности», на редкость неопределённая, содержавшая абстрактные, псевдонаучные, ничего не значащие оценки; «Возрождение государственной промышленности… будет по необходимости находиться в теснейшей зависимости от сельского хозяйства»; «Расширенное воспроизводство государственной промышленности, немыслимое без накопления государственной прибавочной стоимости, есть, в свою очередь, условие развития нашего сельского хозяйства в социалистическом, а не в капиталистическом направлении».

Конкретизировал Троцкий только одно предложение, посчитав наиглавнейшим: «Основное планирование промышленности не может быть достигнуто внутри самой промышленности, то есть одним лишь усилием её руководящего административного органа — ВСНХ, а должно составлять задачу особого планового органа, стоящего над организацией промышленности и связывающего эту последнюю с финансами, транспортом и прочим… — Госплана»{139}.

Своеобразным конгломератом стала резолюция «По национальному вопросу». Признавшая, с одной стороны, наибольшей опасностью «пережитки великодержавного шовинизма», носителями её — не только «русских советских чиновников», но и «рабочий класс, принадлежащий к великорусской национальности». Отнёсшая к этому пресловутому великодержавному шовинизму даже «разговоры о преимуществах русской культуры», которые якобы и создают предпосылки для роста национализма прежде всего в союзных республиках, их противостояния Москве как центру.

С другой стороны, резолюция констатировала и прямо противоположное. Отсутствие в национальных республиках собственного пролетариата, сохранение «хозяйственного и культурного неравенства национальностей Союза», что и не позволяет им «полностью использовать свои права и возможности, предоставляемые им национальным равноправием.., подняться на высшую ступень развития… без действенной и длительной помощи извне», то есть со стороны России.

Вместе с тем резолюция указала на наличие национализма и «наступательного шовинизма» у грузин, азербайджанцев, узбеков, что и «тормозит дело фактического объединения народов в единый государственный союз». И тут же провозгласила: СССР «создан на началах равенства и добровольности рабочих и крестьян отдельных республик». Панацеей же от всех существующих зол и бед в национальном вопросе резолюция посчитала формирование второй палаты{140}.

Предельно уклончивой оказалась и третья из попытавшихся ответить на самые больные вопросы резолюция — «О районировании». Определившая «прежнее административное деление республики (СССР. — Ю.Ж.) не соответствующим новым политическим и экономическим потребностям страны». Но ограничившаяся оценкой готового вполне плана административной реформы как всего лишь «предварительной рабочей гипотезой, нуждающейся в дополнении, проверке и разработке на основании опыта»{141}.

Тем фактически и завершился съезд. Окончился всего лишь вынужденной констатацией существования жгучих проблем, от разрешения которых зависела судьба страны. Её будущее, и не отдалённое, а самое близкое. Буквально — завтрашнего дня.

Самым значимым просчётом форума большевиков оказался отказ от поиска выхода из экономического кризиса. Того самого, который Зиновьев постарался по возможности просто не заметить, а Троцкий — всячески преуменьшить. И только ради одного. Нежелания признать очевидное — явный провал НЭПа. Уже приведшего к появлению оппозиционных настроений в партии, в беспартийной рабочей среде. Не придал съезд должного внимания и националистическим устремлениям, прикрываемым необходимостью смычки с крестьянством.

Съезд доказал, что руководство РКП продолжает уповать только на внешний фактор. На непременную и очень близкую, но только по умозрительным расчётам, победу пролетарской революции в Германии, которая и разрешит все проблемы Советского союза. И экономические, и национальные. Потому и не торопилось само принимать решения, выполнять их, чем загоняло опасную болезнь внутрь, усугубляло её. И обрекало себя на неминуемый конфликт в собственной среде. На поиск виноватых, ответственных за провал такой политики.

Глава седьмая

Ещё не остыли страсти, порождённые съездом, как на руководство страны обрушилась новая проблема. На этот раз её решение не терпело отлагательства, ибо сообщение о ней телеграфные агентства уже разнесли по всему миру. Дискредитируя в равной степени как советское правительство, так и Коминтерн. Порождая вместе с тем угрозу и для внешней торговли СССР, и для весьма слабой экономики в целом.

Опираясь на данные разведки, Лондон подготовил меморандум, получивший у нас известность как ультиматум Керзона — по имени подписавшего его министра иностранных дел Великобритании. Вручённый 8 мая 1923 года британским представителем в Москве Ходжсоном и требовавший ответа в течение десяти дней. В противном случае, указывалось в меморандуме, правительство Великобритании «будет считать себя свободным от обязательств, налагаемых» торговым соглашением, подписанным 16 марта 1921 года. Первым соглашением Советской России с великой державой, означавшим фактическое признание, обеспечившим восстановление её внешней торговли.

Меморандум ставил в вину Москве проведение антибританской пропаганды (говоря сегодняшним языком — подрывной деятельности) советскими полпредами в странах Среднего Востока.

В Тегеране — Б.З. Шумяцким, направившим в НКИД телеграмму, в частности содержавшую следующее: «организована хорошая группа работников, которые могут действовать в антибританском направлении достаточно энергично».

В Кабуле — Ф.Ф. Раскольниковым. 17 февраля он известил советские власти в Ташкенте, что необходимо использовать все возможные средства «для того, чтобы усилить несомненно существующий кризис созданием разрыва между Афганистаном и англичанами», и что «немедленная доставка оружия и денег будет иметь огромное значение».

Процитировал меморандум и телеграмму заместителя наркома иностранных дел РСФСР Л.М. Карахана, адресованную 16 марта Раскольникову: «Привезите с собой конкретные предложения относительно формы сотрудничества для оказания помощи племенам. От разрешения этого вопроса зависит вопрос о доставке оружия» (Карахан имел в виду пуштунские племена Вазиристана — он же Северо-западная пограничная провинция Индии, — отторгнутого от Афганистана и на возвращении которого Кабул упорно настаивал,

Кроме того, в меморандуме отмечался факт передачи 75 тысяч фунтов стерлингов компартии Великобритании, расходы советского правительства на снаряжение и отправку в Индию и другие страны региона 62 студентов, получивших подготовку в «пропагандистских школах III Интернационала, под которыми подразумевался открытый в Москве в 1921 году Коммунистический университет трудящихся Востока; расстрел британского подданного Ч.Ф. Девисона в январе 1920 года и арест тогда же журналистки С. Гардинг; задержание трёх английских траулеров у мурманского побережья в январе — марте 1922 года; возвращение британских нот, выражавших протест против преследования православного митрополита Вениамина, католических архиепископа Ципляка и ксёндза Буткевича, католикоса Грузии и епископа Кутаисского.

Всё это, подводил итог меморандум, и заставляет британское правительство требовать: 1. Прекращения антианглийской пропаганды в Персии, Афганистане и Индии. 2. Отзыва советских нот по поводу преследования служителей церкви. 3. Уплаты компенсации по делам британских подданных и задержанных траулеров{142}.

Проблему для наркоминдела составило то, что ни один из приведённых в меморандуме фактов доказательно опровергнуть он не мог. Более того, вопрос о поставке оружия в Афганистан подготовили и внесли на рассмотрение ПБ никто иные, как Чичерин и его первый заместитель М.М. Литвинов. А 1 марта еще последовало новое решение, предназначенное Раскольникову:

«Немедленно начать переговоры с афганским правительством о секретном соглашении на предмет борьбы против агрессивной политики Англии на афганской границе, причём в этих переговорах конкретное решение вопроса о передаче оружия отсрочить до приезда нового полпреда (в тот же день ПБ приняло предложение НКВД об отзыве Раскольникова. — Ю.Ж.). Вопрос о выдаче оружия будет решён в зависимости от переговоров и действительных гарантий, что оно не будет употреблено против наших интересов, и в зависимости от выяснения отношения Афганистана к предстоящей весенней басмаческой кампании»{143}.

Последняя фраза и содержала ключ для понимания сути затеянной наркоминделом сложной политической интриги ради умиротворения советской Средней Азии.

…В начале 1920 года части Красной армии оккупировали два государства, являвшихся до революции протекторатами Российской империи — Хивинское ханство и Бухарский эмират, провозглашённые после свержения монархий, 26 апреля и 8 октября соответственно, Хорезмской и Бухарской народными советскими республиками. Однако столь радикальные изменения встретили со стороны значительной части тёмного, отсталого населения сопротивление. Подхлестнули движение басмачей (от узбекского «нападать, налетать»), известного ещё с конца 19-го века. Но если прежде оно носило чисто уголовный характер, то теперь приняло форму антисоветскую борьбы в защиту ислама и восстановления абсолютных монархий. Охватило территорию не только народных республик, но и южных областей Туркестана. Стало особенно значительным, а потому и наиболее опасным, в Восточной Бухаре, где поначалу укрывался эмир Сейид Алим-хан.

В начале 1921 года Красная армия сумела занять Восточную Бухару, вынудив эмира и главарей крупнейших банд, а в их числе Ибрагим-бека, бежать 1 марта в Афганистан. Укрыться там, воспользовавшись благожелательным отношением короля Амануллы-хана. Теперь дальнейшее развитие событий зависело только от одного будут ли басмачи интернированы или смогут использовать южного соседа как базу для набегов на советскую территорию.

…Сразу же после захвата трона 28 февраля 1919 года Амануллехану пришлось искать поддержку за рубежом. В марте отправил письмо на имя Ленина. Получил ответ с выражением полной поддержки и в октябре направил в Москву официальную делегацию, а полтора года спустя установил дипломатические отношения с РСФСР. Однако, подписав в ноябре 1921 года договор с Великобританией, резко изменил внешнеполитический курс.

Тем временем положение в Восточной Бухаре коренным образом поменялось, а причиной того стало появление Энвер-паши. Он, один из идеологов панисламизма и пантюркизма, фактический главнокомандующий армиями Оттоманской империи, после низложения султана перебрался в советский Азербайджан. Выступил в первых числах сентября 1920 года на проходившем в Баку съезде народов Востока, спустя год оказался в Восточной Бухаре, где уже находился ещё один проповедник пантюркизма и панисламизма А.З. Валидов. В 1917–1918 годах-лидер башкирских автономистов, в январе 1919 года, после отказа Колчака признать автономию края, перешедший на сторону советской власти, возглавил Башкирский военно-революционный комитет. Посчитав свою власть слишком урезанной Москвою, поднял мятеж, а после его провала бежал в Восточную Бухару и примкнул к басмачам.

Между тем главари басмачей провозгласили Энвер-пашу «верховным главнокомандующим всеми войсками ислама, зятем халифа и наместником Магомеда». Под его руководством изгнали части Красной армии из почти всей Бухары, но после гибели Энвер-паши в бою 4 августа 1922 года вынуждены были снова уйти в Афганистан. Как оказалось — до весны.

В Москве, наконец, осознали очевидное. Опираясь на поддержку местного населения, тёмного и неграмотного, да ещё располагая за рубежом надёжной базой, басмачи смогут вести партизанскую войну не один год, и никакие армейские операции не переломят ситуацию. Требовалось что-то иное помимо силового давления. Вот тогда-то и решили отвлечь Амануллу от поддержки бандитов-единоверцев. Помочь ему вернуть утраченный Вазиристан. Поднять там, где бесславно закончилась короткая, продолжавшаяся всего десять недель лета 1919 года, война с Великобританией, восстание пуштунских племён. Однако план, казавшийся отличным, провалился.

Британская разведка сумела перехватить и расшифровать переписку советских дипломатов. Оповестить о том весь мир и тем загнать Москву в тупик. Вынудить выбрать: либо продолжение действия торгового договора, либо авантюра на Востоке. Наркоминдел и ПБ, естественно, выбрали первое.

Обмен нотами между Советской Россией и Великобританией растянулся на месяц, отражая последовательность уступок Москвы. 11 мая ПБ одобрило ответную ноту, подготовленную Литвиновым. Признавшую: «Российское правительство не склонно отрицать указываемые в британском меморандуме ненормальности нынешних отношений». И заключившую, после ряда необходимых в подобных случаях оговорок, что «советские республики высоко ценят нынешние отношения с Великобританией и ищут сохранения их… Поэтому готовы на самое благожелательное и миролюбивое разрешение существующих конфликтов»{144}.

Согласившись отступить, ПБ одновременно поручило: НКВД — немедленно, телеграфом, уведомить Керзона, что захваченные в советских территориальных водах английские траулеры освобождены; Д.И. Курскому, наркому юстиции РСФСР, — эти суда, не отменяя штрафа, «не задерживать»; Л.Б. Красину, находившемуся в Лондоне, — информировать британское правительство, что «вопрос о дальнейших возможных уступках с обеих сторон должны стать предметом официальных переговоров»{145}.

Но уступки оказались односторонними. Нотой от 23 мая советское правительство согласилось «уплатить компенсацию за расстрел г. Девисона и арест журналистки г-жи Стен Гардинг» 10 и 3 тысячи фунтов стерлингов соответственно и «взять обратно два известных письма», отклонявших британские ноты по поводу преследования церковных деятелей. А 4 июня было принято и третье ультимативное требование Керзона: «Что касается важнейшего, по определению британского меморандума, вопроса — о пропаганде, то советское правительство… готово сделать новый, чрезвычайно важный шаг навстречу пожеланиям британского правительства». Выражалась готовность «воздержаться от всякой политики воздействия военным, дипломатическим или иным путём и от пропаганды в целях поощрения каких-либо из народов Азии к действиям, в любой форме враждебным британским интересам или Британской империи, особенно в Индии и независимом государстве Афганистан{146}.

В тот же день ПБ поручило Чичерину сообщить в Лондон о «переводе т. Раскольникова по деловым соображениям и его личному желанию» из Кабула в Москву, а Красину «лично и доверительно сообщить об этом Керзону»{147}.

Потерпев унизительное поражение во внешней политике, ПБ попыталось взять реванш в политике внутренней. И для того, хоть и отчасти, да ещё и неявно, признать правоту взглядов Сталина. Пойти на крайние меры по отношению к члену коллегии Наркомнаца Султан-Галиеву, одному из самых рьяных проповедников национального уклона.

Ещё 25 апреля он выступал на съезде партии, настойчиво требуя разрушения Российской Федерации. А уже 4 мая его арестовали и препроводили во внутреннюю тюрьму ГПУ. Разумеется, только после того, как ОБ утвердило, а ПБ подтвердило решение ЦКК о его исключении из РКП{148}.

Возможно, дело Султан-Галиева прошло бы тихо, незаметно, если бы не его сторонники — коммунисты его родной Казани. Пятнадцать членов партийной организации Татарской АССР направили в ЦКК протест против преследования человека, чьи взгляды, по их мнению, ни в чём не противоречили резолюции съезда по национальному вопросу. Поступили же так, скорее всего, в надежде на поддержку второго (а может, уже и первого) человека в партии и государстве.

Ведь в те самые дни, 1 мая, «Правда» опубликовала очередную статью наркомвоенмора из цикла «Мысли о партии» — «Ещё раз о воспитании молодёжи и национальный вопрос» с игривым подзаголовком «Истолкование резолюции XII съезда о национальном вопросе в форме диалога». В ней автор почему-то счел крайне необходимым всего через пять дней после завершения партийного форума «истолковать» на свой лад одну из резолюций. Принятую отнюдь не по его докладу «О государственной промышленности», чтобы пусть с запозданием, но всё же предложить выход из экономического кризиса, наметить пути подъёма производства хотя бы до довоенного уровня, объяснить, как можно обуздать безработицу.

Вместо того Троцкий обратился к проблеме, которой стал заниматься в самое последнее время. Продолжил открытую конфронтацию со Сталиным. Продолжил принципиальный спор с ним, начатый 20 марта.

В новой статье, построенной как диалог неких «А» и «Б», под первым Троцкий вывел молодого коммуниста, безоговорочно поддерживающего концепцию Сталина по национальному вопросу: равная опасность и великодержавного — русского, и народов, населяющих союзные и автономные республики, национализма. Под вторым собеседником Лев Давидович выступил сам как умудрённый опытом и знаниями старый партиец, наставник нового поколения большевиков. Такой приём и позволил ему «истолковать», а в действительности ревизовать суть съездовской резолюции.

Троцкий благоразумно не стал отрицать очевидное — разительное отставание в экономическом и культурном развитии народов, населяющих окраины и занятых преимущественно в сельском хозяйстве. Просто предложил воспринимать существующий разрыв как должное. Не стремиться к ликвидации этой отсталости, как требовал Сталин, а примириться с нею и с вытекающими из неё политическими последствиями. Да ещё учитывать, что «великорусское ядро, игравшее ранее великодержавную роль, составляет менее половины населения Союза».

Внушал Троцкий и иное, с его точки зрения более важное. «Невеликорусского крестьянства, — писал он, — у нас больше, и оно распадается на многочисленные национальные группы. Для этих национальных групп каждый государственный, политический, хозяйственный вопрос преломляется через призму их родного языка, их национально-хозяйственных и бытовых особенностей, их обоснованного прошлым национального недоверия (к русским. — Ю.Ж.)».

Из всего этого Троцкий и делал далеко идущий вывод:

Во-первых, «вопрос о взаимоотношениях между пролетариатом и крестьянством… более чем наполовину сводится к взаимоотношениям между наиболее передовым и влиятельным великорусским пролетариатом и крестьянскими массами других национальностей, нещадно угнетавшихся ранее и ещё крепко помнящих все обиды». А во-вторых, «великорусское ядро партии в массе своей ещё недостаточно прониклось национальной стороной вопроса о смычке, а, тем более, национальным вопросом во всём его объёме». И заключил: «Основа же дела состоит в том, чтобы ясно понимать корни великодержавного наступательного национализма великороссов и оборонительного (выделено мной. — Ю.Ж.) национализма малых народов».

Как бы уступая давлению Троцкого, ПБ приняло 10 мая специальное постановление по Туркестану, на самом деле касающееся не только одной автономной республики, а всего мусульманского региона.

«Осторожная политика, — требовало оно, — в отношении мелкой буржуазии и религиозных предрассудков должна безусловно проводиться и впредь. При этом необходимо проявлять максимум внимания к требованиям широких слоев коренного населения в различных районах. Необходимо привлечь лояльную к советской власти часть национально-прогрессивной интеллигенции к культурно-просветительной работе вообще и, в первую очередь, к борьбе с реакционным духовенством»{149}.

Несколько позже, 21 мая, в тех же целях ПБ разрешило, вернее, инициировало созыв съезда мусульманского духовенства в Уфе{150}. Понадеялось с его помощью привлечь на сторону советской власти хотя бы часть тех мулл, которые активно сотрудничали с басмачами. Однако политика умиротворения изрядно опоздала. Уже не могла ни в коей мере повлиять ни на события в Средней Азии, ни на настроения в тюркских республиках и областях.

Первым, осознав всю серьёзность опасности, забил тревогу председатель ЦК В.В. Куйбышев. Направил 19 мая в ПБ записку, отразив в ней всю угрозу недооценки национального уклона. Попытался подыскать для сложившейся ситуации формулировку, не перечёркивающую принятую съездом резолюцию, но в то же время позволяющую признать местный национализм куда большим злом, нежели надуманный великорусский.

«Не будучи ни в какой степени связанным с предусмотренной резолюцией XII съезда борьбой с национальным уклоном, — отмечал Куйбышев, — ибо дело здесь идёт не об уклоне внутри партии, а об измене ей, измене революции, дело это (Султан-Галиева. — Ю.Ж.), однако, попадает на разгорячённую недавней дискуссией почву. Иногда сознательно, иногда бессознательно подгоняется под такую внутрипартийную борьбу, вызывая различные толки, сея среди националов тревогу, а среди русопятов — лукавую догадку о декларативности резолюции XII съезда».

С помощью столь незамысловатого софизма Куйбышев и предложил отныне рассматривать прежде считавшееся допустимым выражение особого мнения при обсуждении национальных вопросов как контрреволюционное деяние. И потому потребовал не дальнейшего обсуждения подобных случаев в ЦК, а вмешательства ГПУ.

Лишь тем Куйбышев ограничиться не мог, ибо переоценку утверждённых съездом положений следовало как можно скорее довести до сведения всех членов партии. Потому и предложил:

«I. Поручить ЦКК и секретариату ЦК (то есть Сталину. — Ю.Ж.) созвать недели через две совещание из националов окраинных областей (по два товарища, по возможности антипода). 2. На этом совещании изложить дело Султан-Галиева и показать, куда неизбежно заводит логика тайной, направленной против партии борьбы. 3. Использовать это совещание для изучения руководителей работой на окраинах, отбора из них действительно коммунистических элементов, могущих проводить предусмотренную XII съездом партии линию в национальном вопросе. 4. После совещания обратиться к партийным организациям на окраинах с письмом от имени ЦК»{151}.

Членам ПБ потребовалось пять дней, чтобы оценить важность предложения Куйбышева. Понять, что оно позволяет одновременно решить две задачи. Разъяснить новую позицию по национальному вопросу, то есть признать весьма опасным национальный уклон, а не великорусский шовинизм. Тщательнее подготовиться к намеченной на 5 июля второй сессии ЦИКа СССР, призванной завершить работу над конституцией Союза — не допустить пересмотра проекта в пользу союзных республик. А для того сделать всё, чтобы на совещании не присутствовали не только Мдивани и Ломинадзе, но и Раковский, Скрыпник. Заодно дополнить участников совещания «руководителями местных партийных организаций соответствующих областей из числа русских (выделено мной. — Ю.Ж.) товарищей, по возможности секретарей, в числе десяти-пятнадцати человек»{152}.

Особое значение, но не для ПБ в целом, а лично для Сталина, имело бы отсутствие на совещании Раковского. Занимавшего ключевые позиции во властных структурах и СССР — как члена ЦК, и на Украине — как председателя СНК республики. Упорно, настойчиво защищавшего и пропагандировавшего наиболее радикальные взгляды национал-уклонистов на то, каким быть Союзу, какую культурную политику следует проводить в создаваемом государстве.

О том Раковский говорил не только на съезде. Перед тем — в докладе на 7-й Всеукраинской партконференции, проходившей с 3 по 9 апреля 1923 года, опубликованном дважды: на украинском языке в журнале «Червоный шлях», на русском — отдельной брошюрой.

Выступая перед делегатами конференции, Раковский убеждал их: «Мы искренне приветствовали инициативу, которая была проявлена отдельными группами товарищей из республик, в том, чтобы в наши союзные отношения внести определённость, и эта определённость должна будет идти по линии больше прав, больше средств, больше инициативы во всех областях отдельным советским республикам (выделено мной. — Ю. Ж.)».

Затронул Раковский и второй весьма болезненный вопрос. Сначала пояснил: «украинцы.., которые являются украинцами по происхождению, но, может быть, не знают украинского языка — эту оговорку нужно сделать, составляют в нашей (украинской. — Ю.Ж.) партии 23,7 процента.., русский элемент составляет 40–50 процентов». И пришёл к неутешительному для уклониста выводу. «Каким образом, — задал Раковский риторический вопрос, — пролетариат Украины, составляющий, может быть, несколько процентов всего населения, сможет руководить деревней, если он в среде коммунистической партии не имеет достаточно людей, знающих язык деревни?».

После такого странного для большевика-марксиста, но совпадающего со взглядами Троцкого заявления предложил «исправить нашу действительность». Но как? Подъёмом культуры деревни, начиная с ликвидации неграмотности, поднятия бытовых условий до уровня города? Отнюдь нет. Оказывается, фактической консервацией их.

«Задача государства, — повторил Раковский затасканный лозунг всех украинских националистов, включая и своих недавних открытых противников, Грушевского и Петлюру, — дать возможность развиваться той культуре, которая была искусственно зажата и ограничена»{153}. Иными словами, изолировать её от положительного влияния города, дав преимущество культуре деревни. По словам Маркса, повторенных Сталиным, — дикой, отсталой по сравнению с городской. Точнее — русской, что честно сказать Раковский побоялся.

И всё же он, а при его содействии и неустанный проповедник безоглядной украинизации нарком юстиции УССР Скрыпник оказались участниками «Совещания ЦК РКП с ответственными работниками национальных республик и областей». Открывшимся 9 июня непродолжительным, но в подчёркнуто прокурорском — а таковыми ощущали себя и председатель ЦКК, и остальные члены Центральной контрольной комиссии — тоне докладом Куйбышева. Выдвинувшим против Султан-Галиева обвинение в попытке «сплотить вокруг себя российских коммунистов-мусульман, с одной стороны, и турецких, персидских политических деятелей — с другой, для проведения самостоятельной, противопоставляемой Коминтерну и советской власти политической линии в национальном вопросе{154}.

Как неоспоримое подтверждение своего обвинения Куйбышев сообщил собравшимся содержание секретной переписки Султан-Галиева с членами компартий Ирана — Таджи Бахши, Турции — Джемалом, с А. Адигамовым — наркомом просвещения Башкирии, И. Фирдевсом — наркомом юстиции Крыма, иными. Процитировал и призыв установить прямые контакты с Валидовым.

Но не столько сам доклад Куйбышева, сколько предложенный им проект резолюции поставил участников совещания в сложное положение. Ещё бы, в нём содержались пункты, которые фактически объявляли национальный уклон наиболее опасным, чем дезавуировалась последняя статья Троцкого:

«Работу антипартийной нелегальной организации Султан-Галиев старался направить в сторону подрыва доверия ранее угнетённых национальностей к русскому пролетариату…

Антипартийная и антисоветская работа Султан-Галиева могла бы быть предупреждена или во всяком случае обезврежена партийным порядком, если бы в восточных республиках, особенно в Татарии и Башкирии, где султангалиевщина получила некоторое распространение, велась самими же местными работниками систематическая и решительная борьба с уклоном к национализму…

Совещание поэтому считает, что выращивание подлинно интернационалистических коммунистических кадров из местных людей в республиках и областях.., достаточно стойких для того, чтобы устоять против меныиевистско-буржуазных националистических веяний и повести решительную борьбу с уклоном к национализму, является также очередной задачей нашей партии»{155}.

Именно поэтому проект резолюции и стал для участников совещания камнем преткновения. Разделил их на две противоборствующие группы.

Первыми поспешили выступить против явного пересмотра резолюции съезда те, на кого и падало подозрение в причастности к султангалиевщине. Они не только попытались взять обвиняемого под защиту, но и объяснить происходящее в своих республиках отнюдь не усилившимся национальным уклоном, а всего лишь общей для всей страны проблемой — тяжелейшим экономическим положением.

«В одной Ферганской области, — объяснял Т. Рыскулов, глава СНК Туркестанской АССР, — имеется четыреста тысяч голодающих. Эта масса из-за куска хлеба переходит на сторону басмачей и служит за жалование, за грабёж. Если бы дать возможность устроиться этим голодающим, восстановить своё разрушенное хозяйство, то завтра же басмачей не будет»{156}.

Именно такое объяснение и вспышки национализма, и антисоветского бандитизма поддержал М. Ербанов, председатель ЦИКа и СНК Бурят-Монгольской АССР, главы правительств Татарии — К. Мухтаров, Башкирии — М. Халиков, наркомы земледелия Татарии — А. Енбаев, юстиции Крыма — И. Фирдевс, представитель горных районов Туркестана — Ходжанов.

Они не только оправдывали Султан-Галиева («его очень трудно обвинить при наличии решений XII и X съездов» — Ходжанов{157}), но и упорно настаивали на чуть ли не повсеместном процветании великодержавного шовинизма в национальных республиках и областях. Да ещё вслед за Троцким заговорили о неоколониализме. Мол, революция так ничего и не изменила в положении народов Востока. «Какую бы советскую вывеску не приклеить, — заявил тот же Ходжанов, — всё равно колония доныне остаётся на деле колонией»{158}.

Только представители Украины не стали усердствовать в развернувшейся по делу Султан-Галиева дискуссии. Сочли «восточный вопрос» не имеющим прямого отношения к судьбам их республики. Именно так прямо и сказал председатель Киевского губисполкома А.Ф. Гринько: «Если мы будем очень много подчёркивать этот момент, если мы будем опасаться, что постановление XII съезда могут стать «Хартией вольности» для националистов, то по отношению к Украине это совершенно неправильно»{159}.

Безоговорочно признав султангалиевщину явлением чрезвычайно опасным, почти все участники совещания от УССР использовали предоставившуюся возможность для того, чтобы в который раз обрушиться на пресловутый великодержавный шовинизм, и сдерживающий, по их мнению, развитие Украины.

Фрунзе, вторя своему непосредственному начальнику — наркомвоенмору, объяснял, что корни, «которые рождают подобное явление.., кроются в том совершенно здоровом и естественном протесте… против линии, названной нами линии» великодержавного или великорусского шовинизма… Затем эти настроения питаются… фактом естественного (? — Ю.Ж.) неравенства, вызывающегося отсталостью ряда национальностей. И лишь на третье место Фрунзе поставил «наличие националистических настроений». Добавил, чтобы все поняли его позицию: «Было бы неправильно, если бы мы, отметив в деле Султан-Галиева вредный и опаснейший уклон, переоценили бы его значение и несколько смягчили бы борьбу по той основной линии, которая была намечена XII съездом. Это было бы величайшей ошибкой»{160}.

Ещё более резко выступил коллега Фрунзе по украинскому совнаркому.

«— Скрыпник: Товарищи, которые не были согласны с линией, намеченной XII съездом РКП, пытаются данный случай (дело Султан-Галиева. — Ю.Ж.) использовать, чтобы на практике провести иную линию.

— Троцкий: Совершенно правильно.

— Скрыпник: Если мы подходим к вопросу об определении партийной линии, так надо посмотреть, в какой плоскости дело Султан-Галиева поставлено в ЦК и ЦКК».

А после того произнёс более чем странную, двусмысленную фразу:

«Если во главу нашей правильной партийной политики нужно положить кровь — то я говорю, конечно, лишь о политическом явлении, то кровь должна пролиться».

Но не пояснил, чья кровь должна пролиться — Сталина, Куйбышева, или обоих вместе.

Раковский использовал выступление только для того, чтобы вновь потребовать то, на чём он настаивал последние полтора года — прежде всего украинизации партийного и государственного аппаратов УССР.

«Вновь поступающие на государственную службу, — указал он, должны в течение шести месяцев изучить язык… Украинизация партии должна начаться тем, что в наших партийных школах мы вводим обязательное преподавание на украинском языке».

Затем перешёл к столь же волновавшим его вопросам, также ведшим к обособлению Украины (как, впрочем, и других союзных республик). «Мы вошли в комиссию ЦК РКП, — поведал он собравшимся, — с предложением о переводе трёх объединённых (союзнореспубликанских. — Ю.Ж.) комиссариатов в состав самостоятельных (то есть только республиканских. — Ю.Ж.). Речь идёт об РКИ, Наркомпроде (вскоре переименован в Наркомат земледелия. — Ю.Ж.) и Наркомтруде. С другой стороны, предложили перевести из слитных (общесоюзных. — Ю.Ж.) в объединённые, то есть из первой во вторую группу, комиссариаты Внешторг и Наркоминдел»{161}.

Тем Раковский пытался сохранить пусть и несколько ограниченную, но всё же самостоятельность Украины во внешних сношениях и внешней торговле. Ту же, сепаратистскую цель преследовал Раковский, предложив разделить президиум ЦИКа СССР, то есть постоянно действующий орган высшей власти Союза, на два самостоятельных — отдельно для предполагавшихся Совета Союза и Совета национальностей, и предоставив «республикам гораздо больше прав в финансовом хозяйстве и большую инициативу в распределении таких кредитов, каким является сельскохозяйственный кредит»{162}.