Помоги проекту - поделись книгой:
Но и такие меры, продолжал Троцкий, могут помочь восстановить промышленность лишь при одном условии. «Если бы мы не вырабатывали хозяйственного плана, — пояснил он, — проверяя его, регулируя его и перерабатывая его в процессе исполнения, то наш транспорт, наша тяжёлая промышленность пошли бы на слом». Чтобы усилить впечатление от сказанного, добавил: «наши кризисы» (1921 года, сбыта; 1922 года, сырья. —
Только затем повторил то, о чём писал в августе 1921 года, августе 1922 и январе 1923, что сумел отстоять в тезисах.
«Вопрос о планировании, — чётко указал Троцкий, — есть, по существу, вопрос о руководстве». Посчитав, что всех, наконец, убедил в своей правоте, чуть ли не дословно процитировал свою записку в ПБ от 15 января: «Мы, товарищи, пришли к необходимости иметь особый плановый орган или, как он называется в тезисах ЦК, главный штаб нашего хозяйства». В записке говорилось: «Для аналогии скажу, что Госплан будет играть роль штаба, а СТО — Реввоенсовета».
Не преминул докладчик отметить необходимость «дальнейшего развития и укрепления Госплана.., согласованности работ СТО и Госплана».
Новации Троцкого на том не закончились. Он снова вернулся к необходимости добиваться от промышленности прибыли, но не только ради подтверждения её успешности. Неожиданно для всех сказал то, о чем и речи не было в тезисах:
«Нашей партии нужна высококонцентрированная воля, направленная на… обогащение нашей страны. Мы собираемся проходить через стадию первоначального социалистического накопления… Лозунг сбережения, экономии копейки к копейке, пятачка к пятачку мы сейчас бросаем нашей партии и всей стране как лозунг хозяйственного спасения и культурного возрождения».
Произнеся столь странные не только для делегатов съезда, но и членов ЦК фразы, Троцкий не растолковал их, не обосновал. Просто закончил доклад с обычным для него пафосом профессионального оратора. «Несмотря на нашу жалкую, постыдную сегодняшнюю бедность и неумелость, — воскликнул он, — запряжёмся все, как один, и страну нашу из нищеты, из рабства выведем, и капиталу не сдадим!»{104}.
Доклад Троцкого вызвал куда большую негативную реакцию, нежели Зиновьева. Достаточно сказать, что из пятнадцати делегатов, выступивших в прениях, только трое — заместитель председателя ВСНХ РСФСР И.Т. Смилга, председатель правления Центрального Союза потребительских обществ (Центросоюза) РСФСР Л.М. Хинчук да Раковский поддержали, хотя и не безоговорочно, наркомвоенмора. Остальные, комментируя доклад, говорили о том, что именно по незнанию, некомпетенции Троцкий либо упустил, либо истолковал неверно.
П.А. Богданов, председатель президиума ВСНХ СССР, — «Исходя из тяжёлого положения нашей основной промышленности и недостатка капиталов, для того, чтобы поднять на должную высоту её оборудование, усилить капитальные сооружения (как бурение в Баку, котловое хозяйство в Донбассе) и так далее, нам приходится говорить об иностранном капитале, о котором товарищ Троцкий не сказал в своём докладе. Поэтому… мы говорим о необходимости делового оживления в области привлечения иностранного капитала в те области (промышленности. —
Л.А.Андреев, член президиума ВЦСПС, — «Загрузка наших предприятий равна только 30%. А что это значит? Это означает увеличение себестоимости, увеличение расходов топлива на единицу изготовляемых изделий. Мы знаем, что мы тратим сейчас топлива на 69% больше, чем в довоенное время… Наша промышленность имеет уменьшение квалифицированных рабочих до 20%».
В.Я. Чубарь, управляющий каменноугольной промышленностью Донбасса, — «Мы не можем отказаться от поддержки крупнейших шахт, мы не можем консервировать их как можно консервировать крупные заводы, как текстильные фабрики, так как, не находясь в состоянии эксплуатации, горные предприятия разрушаются в силу естественных условий».
Г.И. Ломов (Оппоков), член Уральского бюро ЦК РКП, председатель Уральского экономсовета (местного органа ВСНХ, проводящего в жизнь экономическую политику), — «Как можно построить какую-нибудь калькуляцию более или менее правильно, когда у нас нет твёрдых директив, какую счётную единицу ставить в основу калькуляции. Вначале предложили исходить из эквивалента — золотой рубль равен двумстам, но почему — неизвестно. Затем новая директива — перейти к довоенному рублю. Вся отчётность насмарку».
М.К. Владимиров, замнаркома финансов СССР — нарком финансов РСФСР, — «Положение вещей даже ещё несколько тяжелее, чем охарактеризовал товарищ Троцкий… ВСНХ только на 10% повышает программу будущего года, но промышленность выходит с дефицитом примерно в 220 миллионов рублей. Фактически он гораздо больше
У страны нет возможности содержать такой государственный аппарат и такую государственную промышленность. Мы можем содержать только в том случае, если расходы государства сократим на одну треть».
Л.Б. Красин — «Товарищ Троцкий в своём докладе… до такой степени как-то подпал под влияние идеи действительно грандиозного значения — идеи плана, планового хозяйства, что в своих выводах совершенно упустил из виду кардинальное значение тех самых материальных факторов, которые он сам в цифрах с такой наглядностью здесь изложил. Это есть существеннейший недостаток доклада Льва Давидовича…
Путём только экономного собирания крох, путём только экономии мы нашу крупную промышленность возродить не сможем. Проблема привлечения внешнего капитала для промышленности, проблема, финансирования — это есть проблема, от которой вы не отвертитесь».
М.Н. Лядов (Мандельштам), заместитель председателя правления Нефтесиндиката, — «Всю нашу промышленность» надо «разделить на две части. Одна часть — это вся тяжёлая индустрия, вся индустрия, которая обслуживает, главным образом, нужды самого государства, должна остаться на государственном снабжении. Она не может сейчас быть прибыльной, она не может давать доходы, она только накапливает основной капитал, и в этом отношении нельзя жалеть никаких затрат».
В.П. Ногин, председатель правления Всероссийского текстильного синдиката, — «Товарищ Троцкий.., рисуя соотношение между ценами на предметы промышленности и сельского хозяйства, указал расходящиеся линии. Получилось такое впечатление, что это происходит по вине промышленности… Почему хлеб так низко упал в цене в этом году? Не потому, что мы были принуждены поднимать свои цены, а потому, что хлеб после голодного года появился на рынке в таком количестве, которое и создало низкие цены в то время, как основной, главный покупатель, всегда покупающий на рынке хлеб, был снабжён наркомпродом из продналога, а экспорта не было»{105}.
Весьма показательно, что никто из участников дискуссии не вспомнил об обещанной Зиновьевым скорой победе пролетарской революции в Европе, которая и избавит страну от всех её экономических проблем. Никто, кроме Смилги, не вспомнил о роли Госплана как штаба промышленности, а на «первоначальное социалистическое накопление» обратил внимание лишь Красин. Видимо, подобные теоретические абстракции никого не взволновали, не заинтересовали. И всё же Троцкий в заключительном слове вернулся именно к проблеме судьбы Госплана. А ради того, чтобы добиться поддержки такой реформы, даже поспешил согласиться с критиками в наиболее существенном для них.
«В тяжёлую промышленность, — заверил докладчик, — мы будем вкладывать ещё больше средств… Новая эпоха нашей промышленности начнётся тогда, когда доходы промышленности плюс прибавка из бюджета будут равняться расходам промышленности»{106}. Признал Троцкий, но только до некоторой степени, правоту и Красина, не исключив в принципе иностранные займы. Только благодаря тому и добился одобрения проекта резолюции, выгодного для него. Резолюции, признавшей, во-первых, основной тезис Зиновьева:
«Сельское хозяйство, несмотря на то, что оно всё ещё находится у нас на низком техническом уровне, имеет первенствующее значение для всей экономики». Такой период «определится ходом развития за пределами России, то есть прежде всего ходом революции на Западе и Востоке… Возрождение государственной промышленности при общей хозяйственной структуре нашей страны будет, по необходимости, находиться в теснейшей зависимости от развития сельского хозяйства».
Резолюции, во-вторых, признавшей домогательства Троцкого: «Основное планирование промышленности не может быть достигнуто внутри самой промышленности.., а должно составлять задачу особого планового органа, стоящего над организацией промышленности и связывающего эту последнюю с финансами, транспортом и прочее. Таким органом является по положению своему Госплан.
Необходимо, однако, придать Госплану более определённое положение, более твёрдую организацию, более ясные и бесспорные права, а особенно — обязанности. Должно быть установлено в качестве незыблемого начала, что ни один общегосударственный хозяйственный вопрос не проводится в высших органах республики помимо Госплана»{107}.
Если бы данное предложение не только восторжествовало на бумаге, но и было бы проведено в жизнь, Госплан встал бы над ВСНХ, наркоматами финансов, путей сообщения, торговли и промышленности, отнял бы большую часть функций у ЦИКа, СНК и СТО СССР и даже у ЦК РКП, включая ПБ, ОБ и секретариат. Руководитель же органа-монстра, как прозорливо опасались в своё время в ПБ, оказался бы диктатором в области экономики и финансов. А если учесть, что иной кандидатуры на пост руководителя Госплана, нежели Троцкий, не было, то он, сохранив должности председателя РВСР и наркома по военным и морским делам, оказался бы диктатором страны.
Такой оказалась бы цена «всего лишь» административной, управленческой реформы.
Глава шестая
12-й съезд РКП обсудил ещё три важные проблемы. Одной из них оказался так и не разрешённый до конца вопрос экономического районирования. То ли случайно, то ли преднамеренно тезисы Рыкова не были опубликованы, а потому не обсуждены загодя, на конференциях компартий союзных республик, парторганизаций губерний и автономных республик. Нельзя до конца исключить и ещё одно объяснение происшедшего. Так как план экономического районирования разрабатывался в недрах Госплана, то Рыков счёл необходимым воздержаться от настойчивого призыва поддержать своё предложение впредь до практического разрешения судьбы ключевого при проведении предлагавшейся реформы государственного органа. Скорее всего, потому-то доклад заместителя главы правительства стал не только самым коротким из услышанных делегатами, но и неубедительным. Ведь его основное положение опиралось на несколько малозначимых примеров, да и то на волостном, а не республиканском и губернском уровне.
Подтверждением такой оценки является и предельно непоследовательная резолюция, предложенная Рыковым и без обсуждения, замечаний или поправок принятая съездом. Признавшая существующее административное деление «не соответствующим новым политическим и экономическим потребностям страны». И вместе с тем сведшая практически на нет реформу. Поручавшая «ЦК партии новый план административно-хозяйственного деления республики провести для начала… в двух районах (регионах. —
Иначе решалась на съезде проблема, поднятая Сталиным в его записке от 1 января — о налоговой политике в деревне. Она выглядела настолько сложной и многозначной, что изложение её возложили на трёх содокладчиков — Каменева, Калинина и Сокольникова. Единодушных и в посылках, и в выводах, так как сельское хозяйство, а значит, и крестьянство, уже были признаны имеющими «первенствующее значение» для экономики СССР. Потому и не предполагавших, увеличения налогов, а только их объединение.
Получив слово первым, Каменев не стал скрывать очевидное и вызывавшее резко негативное восприятие НЭПа большинством партии. «Глубоко ошибочно, — объяснял он вслед за Зиновьевым и Троцким истинную суть совершённого два года назад отступления, — когда думают, что НЭП есть соглашение или договор с буржуазией. Когда мы ходим по улицам Москвы или Петрограда и видим эти шикарные магазины, шикарные кабаки, видим порнографическую литературу и все те отвратительные явления, которые можно наблюдать на улицах больших городов, то возникает мысль: вот кому мы сделали уступку!.. Нет, товарищи, это не так! Я всё это уже назвал пеной….
Новая экономическая политика есть соглашение не с буржуазией, а с крестьянством… Эта мелкобуржуазная стихия крестьянства, конечно, может в ходе истории породить из себя и крупный капитал, но мы сделали бы глубочайшую политическую ошибку, если бы не умели провести разницы между крестьянством и буржуазией… Новая экономическая политика состоит… в том, что на рынке сейчас, при всей нашей бедности, при нашей нищете обращаются сотни миллионов пудов крестьянского хлеба».
Столь тривиальным объяснением не ограничился. Указал и на опасности, порождённые не чем иным, как НЭПом. «Масса, растущее крестьянство, — продолжил докладчик, — будет пробовать нас, она будет допрашивать нас: кто даст ей кредит, кто даст ей возможность экспорта, кто даст ей хорошую цену за хлеб и дешёвые гвозди? И по ответам на эти вопросы эта колеблющаяся масса будет или примыкать к нам, или отходить». Тут же, сославшись на Фрунзе, отметил сильное недовольство крестьянства Украины политикой советской власти, ухудшение отношения к коммунистической партии.
Только затем перешёл к экономическому аспекту проблемы. Отметил: от сельского хозяйства государство получило в 1921/22 хозяйственном году четверть всех своих доходов. И это при всё ещё сохраняющемся тяжёлом положении в деревне, так и не изжившей до конца последствий шестилетней войны и страшного голода. Уточнил, что в 1916 году льном засевалось 1 300 тысяч десятин, а в минувшем — только 700 тысяч, хлопком — 500 и 50 тысяч, численность голов крупного рогатого скота за тот же период сократилась с 50 до 33 миллионов.
На основании таких данных пришёл к однозначному выводу: «попятное движение во всей экономической структуре советского строя, если мы хотим победить капитализм, должно быть прекращено».
Лишь затем перешёл к главному. Сказал о том, что давно витало в воздухе. О необходимости отказаться от того, с чего начинался собственно НЭП. «Давая возможность крестьянину, — объяснил Каменев, — вносить (продовольственный. —
Добавил, чтобы не осталось недопонимания — «Нужно ли сейчас ставить как основную задачу срезать верхушку (кулаков. —
Сразу выяснилось, что Каменев и делал доклад. Выступивший вслед за ним Калинин лишь дополнил сказанное яркими, живыми примерами, существенными деталями. В частности, раскрыл в округлённых величинах классовую структуру крестьянства. Отнёс к «высшей группе», к «верхушке», то есть к кулакам, только десять процентов хозяйств, а остальные девяносто — к середняцким и бедняцким. Пояснил, на что конкретно идут налоги, поступающие из деревни: в основном — на строительство электростанций, дорог, на культурно-просветительную работу. Словом, во благо самих крестьян.
Третий содокладчик, Сокольников, в сущности, всего лишь изложил проект резолюции, предлагаемой на утверждение съезда. Правда, прежде всего остановился на взволновавшем слишком многих увеличении — в новом хозяйственном году налоговых поступлений от деревни — на 16–18 процентов. Нарком финансов, и утвердивший такой бюджет, объяснил: это не увеличение налогового бремени. Всего лишь учёт расчётного расширения посевных площадей и, как результат того, появление на рынке добавочной сельскохозяйственной продукции.
Затем сказал самое главное. То, что и предлагал Сталин. О переводе продналога в денежную форму и слияние с ним подворного, трудгужевого и местных прямых налогов, число которых в различных регионах страны колебалось от 16 до 35. Образование на их основе единого сельскохозяйственного. Благодаря тому, разъяснил Сокольников, крестьянство сможет более свободно приноравливаться к рынку, а советская власть — «наилучшим образом проводить политику ограждения интересов крестьянской бедноты и середняка»{110}.
И снова — ни прений, ни замечаний, исправлений или дополнений. Разногласия породил только доклад Сталина «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве». Точнее, те проблемы, которые в нём затрагивались, вызвавшие острые столкновения даже среди членов ПБ.
Ещё до того, как Сталин выступил с этим докладом, на него набросился лидер грузинской компартии Мдивани. Лишь мимоходом помянул суть давних разногласий — вопрос о Закавказской Федерации, роли Заккрайкома. Воспользовался как формальным основанием для выступления организационным отчётом Сталина, чтобы заявить о непоследовательности политики ЦК РКП. Поведал, не скрывая личной обиды, о недавнем. О приезжавших в Тифлис двух комиссиях — Дзержинского, Мицкявичюса, Мануильского и Каменева, Куйбышева. О диаметрально противоположных якобы выводах, сделанных ими. И о том, что поначалу из Грузии для работы в России отозвали четверых, а потом лишь двух из них.
Чтобы выглядеть беспристрастным, не скрыл Мдивани обвинения ряда членов бывшего ЦК компартии Грузии в национальном уклоне. Но во всём, о чём говорил, видел ошибки, прежде всего Сталина, который их, мол, уже исправил в тезисах. «По национальному вопросу, — победно подытожил Мдивани, — были разногласия, и эти разногласия решены теперь в пользу нашей группы»{111}. Словом, попытался продолжить дело, начатое в феврале Фотиевой, Гляссер и Горбуновым, прерванное 6 марта резким ухудшением здоровья Ленина. Видимо, посчитал, что поддержка «свыше» ему гарантирована. И ошибся.
Вслед за Мдивани на трибуну поднялся И.Д. Орахелашвили, председатель СНК Грузинской ССР. В первой же фразе назвал Мдивани грузинским уклонистом, а для сокрушительной отповеди ему прибег к идеальному приёму. Углубился в недавнее прошлое, доказывая бесспорными фактами — группа Мдивани вела борьбу с Ленинской, партийной линией со дня советизации республики весной 1921 года. Повторил всё, содержавшееся в письме ЦК РКП «О конфликте в компартии Грузии», после чего заверил делегатов съезда: «В грузинской организации устойчивость и в среде пролетариата, и в среде крестьянства. Неустойчивость, колебания и разложение среди антикоммунистических элементов — меньшевиков, помещиков. Мы спокойны за будущее. Спокойны все, кроме уклонистов»{112}.
Тогда Сталин в спор не ввязался. Выступил четыре дня спустя, 23 апреля, уже с докладом. Охарактеризовал уклоны, вынужденно повторив навязанный Троцким их порядок по степени опасности, как «тормозящие дело объединения республик в единый союз». Предельно коротко — о великорусском шовинизме. Чуть больше — о существующем фактическом неравенстве союзных. и автономных республик, «унаследованном от периода царизма». Воспользовался темой, чтобы вернуться к изложению своей позиции.
«Некоторые народности, — по-учительски объяснял Сталин, — не имеют своих пролетариев, промышленного развития не прошли, даже не начинали, в культурном отношении страшно отстали и совершенно не в силах использовать те права, которые им предоставлены революцией. Это, товарищи, более важный вопрос, чем вопрос о школах (национальных, с преподаванием на родном для учащихся языке. —
Тут некоторые из наших товарищей думают, что выпятив на первый план вопрос о школах и языке, этим самым можно разрубить узел. Неверно, товарищи. На школах тут далеко не уедешь. Они, эти самые школы, развиваются, язык тоже развивается, но неравенство фактическое — это основа всех недовольств и всех трений».
Рассказал о начавшемся переводе фабрик из России — в Грузию, Бухару, Туркестан. «Есть все данные, — пояснил Сталин, — что эти республики, в хозяйственном отношении отставшие, не имеющие пролетариата, должны с помощью русского пролетариата основать у себя очаги промышленности… с тем, чтобы… были группы пролетариев местных, могущих послужить передаточным мостиком от русских пролетариев и крестьян к трудящимся массам этих республик».
Перейдя к «третьему фактору, тормозящему объединение республик в единый союз», Сталин явно отвёл душу. Говорил о нём в четыре раза дольше, нежели о русском шовинизме. Как и в первом варианте тезисов, подробно остановился на национализме грузинском, азербайджанском, узбекском. Рассказал, что в Зангезуре «большинство — армяне, и там они вырезали всех татар (азербайджанцев. —
Самым подробным образом остановился Сталин на так называемом грузинском деле. Растолковал причины, по которым грузины-коммунисты так упорно возражают против Закавказской Федерации. Такое региональное объединение, сказал Сталин, «лишает Грузию той доли привилегированного положения, которое она могла бы занять по своему географическому положению» — обладая стратегически важным Батумом. Напомнил и об ином. В Тифлисе «грузин не более 25%, армян не меньше 35%, затем идут все остальные национальности… Меньшевики просто выселяли из Тифлиса армян и татар. Теперь же, при советской власти, выселять нельзя, и потому надо выделиться из федерации, и тогда будут юридические возможности, чтобы самостоятельно произвести некоторые такие операции, которые приведут к тому, что выгодное положение грузин будет использовано полностью против Азербайджана и Армении».
Затем предложил то, что и позволит преодолеть национальный шовинизм. Первое — «чтобы не только школы, но и все учреждения, все органы… действовали на языке, понятном для масс, чтобы они функционировали в условиях, соответствующих быту данного народа». Второе — «такая конструкция комиссариатов в союзе республик, которая дала бы возможность, по крайней мере, основным национальностям иметь своих людей в составе коллегий». Третье — «необходимо, чтобы в составе наших высших органов был такой орган, который служил бы отражением нужд и потребностей всех без исключения республик и национальностей», то есть предложил утвердить создание второй палаты ЦИКа СССР.
Завершая же доклад, резюмировал: «Мы стоим перед опасностью, что некоторые группы товарищей нас могут толкнуть на путь предоставления привилегий одним национальностям за счёт других… Мы на этот путь становиться не можем, ибо это есть развитие местного национализма в самой уродливой, самой шовинистической форме»{113}.
Построив доклад именно так, Сталин изрядно рисковал. Буквально накануне открытия съезда, 16 апреля, всплыло то, чего он опасался ещё в феврале. Почему-то именно в этот день Фотиева вдруг надумала послать Каменеву странное письмо. «31 декабря 22 года, — писала она, — Владимиром Ильичём была продиктована статья по национальному вопросу… Незадолго до своего последнего заболевания он сообщил мне, что статью эту опубликует, но позже… Единственный экземпляр статьи, имеющийся у меня, хранится по распоряжению Владимира Ильича в его секретном архиве»{114}.
Каменев, долго не раздумывая, тут же переслал записку Фотиевой в секретариат ЦК, то есть Сталину, а ей направил письмо, в котором вскрылась весьма странная подробность. «Сейчас, — недоумевал Каменев, — получил Вашу записку. Более месяца тому назад т. Троцкий показывал мне статью Владимира Ильича по национальному вопросу, указывая — с Ваших слов — на полную и абсолютную секретность её и на то, что она ни в коем случае не подлежит оглашению не только путём печати, но даже и путём устной передачи. Было это, по-моему, уже тогда, когда Владимир Ильич был лишён возможности давать новые распоряжения.
Я не могу поэтому не удивляться разногласию между тем, что Вами было сообщено т. Троцкому и что Вы сообщаете теперь мне по поводу воли Владимира Ильича…
Если Вы уверены, что знаете, в чём именно заключается воля Владимира Ильича в данном случае, Вы должны немедленно обратиться со своим конкретным предложением в ЦК»{115}.
Теперь Фотиевой пришлось идти на попятную. «Сегодня, — писала она уже Сталину, — я советовалась с Марией Ильиничной (сестрой Ленина. —
Объясняться вынужден был и Троцкий, замешанный в этой тёмной истории. Всё в тот же день, 16 апреля, он обратился ко всем членам ЦК:
«Статья т. Ленина была мною получена 5 марта одновременно с тремя записками т. Ленина, копии которых при сём прилагаются (имелись в виду письмо Ленина Троцкому, записка Володичевой Троцкому и записка Ленина Мдивани и другим, якобы продиктованных Лениным 5 и 6 марта. —
При создавшейся ныне обстановке, как она окончательно определяется запиской т. Фотиевой, я не вижу другого исхода, как сообщить членам Центрального комитета статью, которая, с моей точки зрения, имеет для партийной политики в национальном вопросе не меньшее значение, чем предшествующая статья по вопросу об отношении пролетариата и крестьянства (имелась в виду статья Ленина «О кооперации», написанная 4 и 6 января, но опубликованная в «Правде» только 26 и 27 мая 1923 года. —
Разъяснение Троцкого выглядело маловразумительным. С одной стороны, статья имеет для партии огромное значение, с другой — он почему-то скрывал от той же партии, точнее от ПБ и ЦК, не только её саму, но и даже факт её существования, беззастенчиво используя для собственных работ.
Странная по времени инициатива Фотиевой порождала и куда более серьёзные вопросы. Во-первых, где хоть какие-нибудь доказательства авторства Ленина? Ведь то, что получил 5 марта Троцкий, как и то, что она хранила в секретном архиве, не было рукописью Ленина. Являлось машинописью, якобы надиктованной Владимиром Ильичём. Не имела ни подписи, ни иных доказательств причастности Ленина. Во-вторых, почему два человека, знавшие о статье, молчали вплоть до кануна съезда? До того дня, когда тезисы Сталина уже утвердил ЦК, а «Правда» их опубликовала, когда до выступления Сталина на съезде осталось всего шесть дней?
Наконец, вызывала вопрос, самый главный, шумиха после возникновения работы Ленина из небытия. Та, о которой написал Сталин членам ЦК в тот же день, 16 апреля:
«Об этих статьях (подразумевались две части статьи «К вопросу о национальностях или об «автономизации». —
Сообщая о странном вбросе информации, Сталин категорически настаивал: «статьи тов. Ленина следовало бы опубликовать». Правда, вынужден был оговориться — «как это ясно из письма Фотиевой, их, оказывается, нельзя опубликовать, так как они ещё не просмотрены тов. Лениным»{118}. Поэтому, уходя от решения, в тот же день направил членам ЦК письма Троцкого, Фотиевой и саму статью Ленина.
Троцкому пришлось 17 апреля снова давать объяснения, повторившие в общих чертах данные накануне. Мол, статья прислана ему Лениным «в секретном и личном порядке», он хотел было передать её членам ПБ, но Ленин «категорически высказался против», а так как «через два дня после получения мною статьи положение т. Ленина ухудшилось, то дальнейшие сношения с ним по этому вопросу, естественно, прекратились»{119}.
Такое объяснение должно было бы насторожить. Уж слишком удачно всё совпадало по времени. Статью Троцкий получил 5 марта, когда Ленин ещё мог, хоть и с трудом, говорить. Ну, а мысль спросить её автора, можно ли сообщить о ней членам ПБ, возникла у него только 8 марта, когда Ленин окончательно потерял речь. Тем не менее президиум съезда, в который входили среди прочих Бухарин, Ворошилов, Зиновьев, Калинин, Каменев, Молотов, Орджоникидзе, Раковский, Рыков, Сталин, Томский, Троцкий постановил прочитать статью Ленина по национальному вопросу делегатам съезда, но конфиденциально, а также познакомить их с решением пленума по грузинскому вопросу.
Так что же содержала статья Ленина (или приписываемая ему), появившаяся столь загадочно и вызвавшая сразу же «слухи и легенды»? Оказывается, и ничего нового, и вместе с тем слишком много неожиданного.
В работе «К вопросу о национальностях или об «автономизации» её автор прежде всего ломился в открытую дверь. Упоминал об октябрьском и декабрьском пленумах, но вместе с тем ничего не знал о решении, принятом 6 октября ЦК, о провозглашении 30 декабря Первым Всесоюзным съездом Советов образования СССР.
Автор статьи не скрывал, что «вопрос миновал меня почти совершенно». Оговаривался так, но твёрдо настаивал на необходимости отвергнуть сталинский план автономизации, то есть вхождения независимых Белоруссии, Украины, Закавказской Федерации в РСФСР на правах автономных республик. Требовал образовать конфедерацию, их союз.
Но не это порождало и слухи, и легенды. Иное. Через обе части статьи красной нитью проходила ранее не свойственная Ленину русофобия. Открытая, навязчивая. Опровергавшая им же написанную в конце 1914 года статью «О национальной гордости великороссов». Содержавшую, в частности, такие слова: «Мы (русские. —
Статья же, предъявленная Фотиевой и Троцким 16 апреля, оказалась до предела насыщена такими выражениями, как шовинистическая русская шваль», «русский держиморда», «великоросс-шовинист, в сущности подлец и насильник», «русское рукоприкладство». Мог ли Ленин отказаться от прежней оценки русского народа после того, что тот совершил в революцию и гражданскую войну? Вряд ли. И потому столь оголтелая русофобия должна была заставить членов ЦК задуматься либо об авторстве статьи, либо о состоянии душевного здоровья Ленина в момент диктовки.
Насторожить членов ПБ и ЦК должна была и ещё одна деталь полученной от Фотиевой статьи. Злобные выпады против Дзержинского («обрусевший инородец»), Орджоникидзе и особенно против Сталина. Последний получил такие характеристики: «строптивость и администраторское увлечение», «озлобление против пресловутого (? —
Выводы же, к которым приходил автор статьи, оказывались такими, что требовали незамедлительного вмешательства ЦК, самых жёстких кадровых решений — «Политически ответственными» за всю эту великорусско-шовинистическую кампанию (грузинское дело в интерпретации комиссии Фотиевой.—
Имелась в статье и ещё одна настораживающая деталь. Конец её опровергал её же начало: «Вернуться на следующем съезде Советов (всесоюзном? —
…Не столько сам доклад Сталина, сколько слишком уж вовремя вброшенный Фотиевой материал, без какой-либо проверки приписанный Ленину, разделил тех, кто сразу же вступил в дискуссию. Шедшую на заседаниях как съезда — 23 и 24 апреля, так и секции по национальному вопросу — 25 апреля. Дискуссию острую, нелицеприятную, ничем не отличавшуюся от той, что совсем недавно велась на полосах «Правды». Все её участники знали, что работа над конституцией СССР вскоре завершится, почему и стремились не упустить возможности успеть определить её основы, конструкцию Союза исключительно в собственных интересах.
Первыми проявили себя старые противники Сталина. Те, кто почти полтора года враждовали с ним, требуя для своих юридически пока независимых республик предельно возможной самостоятельности даже в составе Союза. Мдивани, Махарадзе, Цинцадзе — для Грузии; Скрыпник, Раковский, Фрунзе — для Украины. Беря слово, все они непременно с нескрываемой иронией нападали на Сталина. Вели полемику только с ним, а не с ЦК, и утвердившим тезисы. Твёрдо, безоговорочно отстаивали свою позицию, зная о незримой поддержке авторитета Ленина, и написавшего о «великороссах-шовинистах, подлецах и насильниках».
«Нам нужно то, — заявил Мдивани, — чему нас учил всегда товарищ Ильич, к чему нас призывал в последних своих письмах, известных съезду только через отдельные делегации». «Все знают, — вторил ему Махарадзе, — кто первый сказал о великорусском шовинизме, и кто первым поднял именно против этого знамя борьбы. Это был товарищ Ильич». А Раковский с гордостью заявил: «Если у меня есть уклон, так этот уклон является ленинским уклоном»{122}.
Обозначили свою своеобразную позицию и те, кого условно следовало бы назвать «центристами». Вроде бы поддерживавшие Сталина, но вместе с тем восхищённо говорившие о статье, по их мнению, написанной Лениным.
Я.А. Яковлев (Эпштейн), заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды, выразил твёрдую уверенность в том, что единственной гарантией решения национального вопроса станет «самое широкое распространение тех идей и мыслей, которые развиты в последних письмах товарища Ленина». В чиновничьем рвении опередил Зиновьева, просто констатировавшего: «Мы имеем от него (Ленина. —
В ходе дискуссии заявили о своих взглядах и те делегаты съезда, которых условно можно объединить в ещё одну группу. Не только не подпавших под слепое обаяние статьи Ленина, но и нашедших в себе мужество отрицать безусловную правильность её положений. Начал контратаку С.Г. Саид-Галиев, председатель СНК Крымской автономной республики, входившей в состав РСФСР.
«Мелкобуржуазные беспартийные шовинисты, — начал он выступление, — и отчасти даже партийные молодые силы, вышедшие из среды национального меньшинства, монополизируют национальный вопрос и склонны извращать его сознательно и бессознательно. В последнем случае надо подразумевать партийных… Общее руководство в целом из рук наших парторганизаций переходит в руки небольших групп. Не вполне стойких, не вполне испытанных, и из этих небольших групп плюс беспартийная интеллигенция нацменьшинств образуется единый фронт».
«Статья товарища Троцкого и известное письмо товарища Ленина, — прозорливо соединив имена двух лидеров, продолжал Саид-Галиев, — истолковываются таким образом, что, мол, вы, классовики (сторонники классового подхода к национальному вопросу. —
А.С. Енукидзе, секретарь президиума ВЦИКа, высказался более резко. «Товарищ Мдивани, — смело заявил он, — в своей речи ежесекундно склонял имя товарища Ильича. Он хотел создать впечатление, что товарищ Ленин будто специально написал это письмо, чтобы поддержать товарищей-уклонистов и оправдать их политику (Бухарин: «Конечно, с этой целью!»). Не с этой целью, товарищ Бухарин… Ленин сделался жертвой односторонней, неправильной информации»{125}.
Ну, а Сталин вынужден был пойти ещё дальше. «Товарищ Ленин, прокомментировал он пресловутую статью, — забыл, он много забыл в последнее время. Он забыл, что вместе с ним мы принимали основы Союза. Товарищ Ленин забыл резолюцию, принятую на октябрьском пленуме о создании Союза… Это товарищ Ленин принял и утвердил. А затем это внесли в ЦК, который это тоже утвердил»{126}.
Но сколько бы участники дискуссии не ломали копий в спорах о статье Ленина, она служила всем им только для подтверждения авторитетом вождя собственных позиций. Требовалась для доказательства либо сохранения Союза в том виде, в каком он был создан всего четыре месяца назад, либо для разрушения его конструкции.
Наиболее радикальные предложения по ломке уже сложившегося СССР внесли Мдивани и неформальный лидер политического течения, основанного на пантюркизме, член коллегии наркомата по делам национальностей М.Х. Султан-Галиев.
Мдивани утверждал: «Нечего смущаться тем, что есть отдельные республики, которые назывались независимыми, и были другие, которые назывались автономными. Абсолютно никакой опасности нет в том, что данная республика, заключающая в себе данную национальность, объявляется равноправной и федерируется в общесоюзном масштабе, И автономные, и независимые республики объединяются в одни Союз».
Тем Мдивани не ограничился и предложил свой вариант формирования органов власти СССР. «Союзный совнарком, — соглашался он, вынужденно смягчая свою прежнюю категорическую позицию, — объединяет шесть наркоматов: индел, Внешторг, почто-телеграф, путей сообщения, военно-морской и финансов… Все остальные комиссариаты остаются в пределах (подчинённости. —
А ещё, но как бы между прочим, Мдивани в который раз призвал согласиться с ликвидацией Закавказской Федерации, якобы утратившей свой смысл с созданием СССР, высказался за избрание союзного ЦИКа на съездах Советов республик, и составивших новое государство на «равных пропорциональных началах», за отказ от второй палаты, совершенно излишней по его мнению{127}.
Султан-Галиев, выражая интересы узких политических кругов тех национально-территориальных образований, которые пока никак не могли претендовать на уравнение в правах с Украиной, Белоруссией, Закавказской Федерацией, высказал, как был уверен, более достижимое. Как и Мдивани, счел своевременным отделение от РСФСР всех её автономий и их прямое вхождение в Союз. Но, не очень рассчитывая на поддержку такого пожелания, сразу же предложил и альтернативу ему. Создание, но в рамках Российской Федерации, значительных по территории и населению автономных республик. Северо-Кавказской, основанной на религиозной (ислам) общности населявших регион народов. И еще одной, Башкиро-Киргизско (Казахско)-Туркестано-Бухарской{128}. Последняя должна была стать воплощением давних замыслов пантюркистов, лидера башкирских националистов в 1917–1920 годах Валидова и генерала Оттоманской империи Энвер-паши, возглавлявшего басмачей Средней Азии до своей гибели осенью 1922 года.
Делегаты съезда от Украины, но далеко не все, постарались перевести национальную проблему в административно-экономическую.
«Мы видим, — объяснял Раковский общую позицию, — что центральные синдикаты, тресты стараются уничтожить развитие местных предприятий, кооперативов, что идёт борьба за сосредоточение богатств всех республик в руках центральных органов… Против этого нужно противостоять. Каким образом? Только одним, если мы сократим права центральных органов и усилим права местных органов»{129}. Под словом «местные» подразумевал республиканские, а «центральные» — общесоюзные.
Ту же позицию занял и Фрунзе. Поначалу вроде бы согласился со Сталиным в главном. В признании «разнообразия экономических и других условий, в которых живут различные национальности». И ещё в том, что, разумеется, наиболее «реальным средством укрепления пролетарской линии в этих отсталых хозяйственно районах» является «создание очагов местной промышленности».
Правда, почему-то к таким отсталым, то есть сельскохозяйственным, районам отнёс не западные и центральные губернии Украины, а всю республику. Потому и высказался за установление полного контроля украинского СНК над промышленностью восточных губерний с их шахтами и рудниками, металлургическими заводами. Признал Фрунзе правоту Сталина, предложившего создание второй палаты, но с существенной оговоркой. Формировать её должны были не все национальные образования страны, а лишь четыре республики, и образующие СССР. Завершая же выступление, как и Раковский, счёл единственно правильным «путь увеличения прав хозяйственных и административных отдельных членов Союза», для чего съезду следует решительно «заявить, что все отдельные республики — члены Союза совершенно равноправны»{130}.
Предложения Раковского и Фрунзе поспешил поддержать Троцкий. Напомнил, что из России уже переводятся в Грузию и Туркестан несколько текстильных фабрик. И уверенно высказался за дальнейший перенос «предприятий поближе к источникам сырья, энергии и так далее». Пояснил — «здесь затрагиваются, с одной стороны, вопросы районирования, а с другой — национальный вопрос»{131}. Но не пожелал даже упомянуть, что, таким образом, в России число безработных, и так чрезвычайно высокое, возрастёт многократно, а сами предприятия на новом месте будут простаивать не один месяц, а может быть, и годы из-за отсутствия на национальных окраинах квалифицированных рабочих.
Эти выступления — Мдивани (второе) и Султан-Галиева, Раковского и Фрунзе, Троцкого — прозвучали на заседании секции по национальному вопросу. Как бы закрытому, ибо всё, что говорилось на нём, в общую стенограмму съезда не включалось. Потому только на нём Сталин перестал сдерживать себя. Ответил оппонентам зло, выплеснув всё негодование и раздражение, копавшиеся на душе с начала работы над тезисами.
Для начала напомнил сказанное им ещё три года назад, на Втором конгрессе Коминтерна. Напомнил о своей позиции, отделившей его от всех остальных лидеров партии. О неверии в близком будущем победы пролетарской революции на Западе и объединении проблематичных советских республик Европы с СССР. Объединении в той форме, которую планировали Ленин и Зиновьев, Каменев и Троцкий, Радек и Бухарин. Даже Раковский с Фрунзе. Объединении, под которое и создавалась конфедеративная конструкция Советского союза.
«Если вы думаете, — бросил в зал Сталин, — что Германия когда-либо войдёт к вам в федерацию на правах Украины, вы ошибаетесь».
Раскритиковал и политику партии в целом как противоречивую, непоследовательную, и последнюю статью Ленина, ставшую на съезде новым святым писанием, использовал для того всего одну фразу из неё — «у нас третируют инородцев… поляка не называют иначе, как «полячишкой», грузина и других кавказских инородцев — как «капказский человек»{132}.
Поделиться книгой: