Оборотная сторона НЭПа. Экономика и политическая борьба в СССР. 1923-1925 годы

Взяв же слово во второй раз, не преминул ударить Сталина по самому больному месту. Ехидно заметил:

«Сказано (четыре республики. — Ю.Ж.), заключают договор об одном союзном государстве — Союзе социалистических советских республик. Это одно государство или союз советских государств? Скажите мне, пожалуйста, если мы станем действительно подходить с формальной точки зрения, нельзя ли сказать, что это абсурд? Где вы видели государство, части которого могут отделяться, как у нас сказано в одном пункте (статье 4-й проекта конституции. — Ю.Ж.)?.. Части, которые могут выделяться, как предусмотрено в конституции, скажите, товарищ Сталин, где имеется такое государство?»{163}.

Сталин не стал напоминать Раковскому, что тот участвовал 6 октября 1922 года в заседании пленума ЦК РКП. Том самом, на котором и предполагалось утвердить предложение генсека о вхождении независимых республик в состав РСФСР как автономных. Однако из-за внезапного выступления Каменева, сославшегося на непреклонную волю Ленина, членам ЦК пришлось отвергнуть план «автономизации». Принять решение образовать СССР, то есть конфедерацию, да ещё с непременным правом союзных республик на свободный, ничем не обусловленный и не оговоренный выход из нового государственного образования.

Лишь после реплики Скрыпника о том, что «суверенность республики», точнее — СССР, «не отнимет суверенности республик» союзных, иначе на смену «единой неделимой России» придёт «единый неделимый» Советский союз{164}, Сталину пришлось вмешаться. Напомнить и Раковскому, и Скрыпнику, и всем участникам совещания давнее объяснение. Данное ещё на 1-м всесоюзном съезде Советов: РСФСР, УССР, ЗСФСР и БССР «объединяются в одно союзное государство». Тем самым исключил все дальнейшие возможные толкования термина «Союз»{165}.

Гринько поспешил поддержать своих земляков. Также обратился к конституционным вопросам, практически повторив требования Раковского. «Если мы, — сказал Гринько, — на опыте трёх лет подходим к необходимости оформить наши конституционные взаимоотношения, то не из любви к конституционной чёткости, а из-за необходимости облегчить развитие хозяйственной инициативы, которой такая большая республика, как Украина, должна обладать 'полностью и реально. Мы будем настаивать на конституционном закреплении наших конституционных прав»{166}.

Противоположную точку зрения, то есть поддержали Куйбышева, высказали глава СНК Крымской АССР С. Саид-Галиев; председатель ЦИК Башкирии Г. Шамигулов; слушатель Коммунистического университета им. Свердлова, а незадолго перед тем секретарь компартии Туркестана А. Икрамов; председатель комиссии ВЦИКа и СНК РСФСР по делам Крыма Ш. Ибрагимов; секретари Башкирского обкома Б.Н. Нимвицкий, Закавказского крайкома С. Орджоникидзе, Юго-восточного бюро ЦК, охватывающего Северный Кавказ и Донецкую область, А.И. Микоян, член ПБ компартии Украины Д.З. Мануильский.

Так, Саид-Галиев, не смущаясь присутствия в зале заседания членов ПБ РКП, потребовал «то место в резолюции, где говорится о реакции (национальном уклоне. — Ю.Ж.) как ответе на великорусский шовинизм, если его неудобно выбросить, то во всяком случае здесь, на совещании, необходимо подчеркнуть, что это не реакция, а результат природного национализма, который без всякого великодержавного шовинизма был бы всегда таким же национализмом, ибо пантюркистское движение, которое хочет создать Тюркскую федерацию, это движение есть, его отрицать нельзя, оно связано с панисламизмом». А затем попытался дать ещё одно объяснение — жестокого противостояния на совещании. «Сейчас на местах, — указал Саид-Галиев, — как раз те люди, принадлежащие к течению, возглавляемому Султан-Галиевым, и активно с ним вместе участвовавшие во всех его делах, заявляют, что теперь их защитник — это товарищ Троцкий, и что теперь они будут поддерживать всюду и везде товарища Троцкого»{167}.

Вот так, впервые вслух была произнесена фамилия наркомвоенмора как главного защитника интересов «униженных и оскорбленных» национальных меньшинств. Видимо, подразумевалось — нуждавшегося также, в свою очередь, в самой активной поддержке в борьбе за лидерство в стране и партии.

Ибрагимов согласился с Куйбышевым в главном. Напомнил: пантюркизм и панисламизм впервые заявили о себе в России в ходе революции 1905 года. Заявили как о форме национального самосознания. Правда, осознаваемого лишь предельно узкими кругами интеллигенции Татарии и Башкирии, тесно связанными с религиозными деятелями. Теми, кто отнюдь не испытывал какого-либо притеснения со стороны самодержавия. И тут же Ибрагимов поспешил смягчить своё заявление. «Необходимо, — сказал он, проводить… борьбу с великодержавным шовинизмом и местным национализмом, ни налево, ни направо не пересаливая». И пессимистически заключил: «национализм в окончательном виде ликвидируется тогда, когда будет экономическое равенство на окраинах»{168}.

Шамигулов также углубился в прошлое. Сказал для забывчивых: «создание единого мусульманского государства» на территории бывшей Российской империи обсуждалось РКП не раз — и в 1918, и в 1919 году. Поэтому предупредил, что «если в дальнейшем нам придётся встретиться с тем же положением, то оно примет гораздо более широкий масштаб, может охватить все восточные окраины»{169}.

В поддержку резолюции, предложенной Куйбышевым, прозвучали голоса представителей не только поволжских и среднеазиатских республик, но и Украины, Кавказа.

Один из них, Мануильский, раскритиковал позицию Рыскулова, Халикова, Енбаева, чётко сформулировав позицию их противников: «Решение XII партийного съезда, которое все мы приветствуем, которое сейчас на местах проводим, развязало у нас национальную стихию… Очередная боевая задача, стоящая перед нами, окраинными коммунистами, это борьба со своим национализмом»{170}.

Столь же бескомпромиссно выступил и Орджоникидзе. «Те товарищи, — заявил он, — которые хотят объяснить выступление Султан-Галиева только нашими ошибками в национальной политике или хотят сказать просто, что это плод великодержавничества, упускают из виду то обстоятельство, что в борьбе за влияние на мусульманские массы мы имеем очень сильного конкурента — кемалистскую Турцию, которая при всякой нашей политике будет бороться против нас». Подтвердив высказанное далеко не одним примером событий в Бухаре, Туркестане, Азербайджане, Дагестане, Чечне, заключил:

«Совершенно и своевременно указание и резолюция товарища Куйбышева, что нам абсолютно необходимо выращивать на окраинах действительных и преданных партии коммунистов-интернационалистов… Мы ясно и определённо должны сказать, в особенности те из нас, которые вышли из мелких национальностей и работаем среди них, что если товарищи великороссы имеют полное право и должны бичевать великорусский шовинизм.., мы должны бить своих националистов. Пример султангалиевщины ещё раз подтверждает нам, куда мы пришли бы, если бы мы в этом отношении предоставили полную свободу нашим националистам»{171}.

…Расколовшиеся с первых же часов работы на две противостоящие группы, участники совещания, «несомненно, ожидали выступления членов ПБ — Троцкого, Зиновьева, Сталина. Их чётко выраженная позиция должна была поддержать одну из сторон, окончательно определив, что же является главным врагом партии: русский шовинизм или местный национализм. Однако поначалу ответа на этот вопрос не последовало. Выступившие по первому пункту повестки дня — «Дело Султан-Галиева» — и Троцкий, и Сталин, попытались пока ограничиться оценкой выступлений, сделанных до них. И всё же так и не смогли не проявить суть своих взглядов по главной проблеме.

Так, Троцкий, в привычной для него назидательной манере объясняя, почему Султан-Галиев «дошёл до измены», отметил две причины. Во-первых, ею стало «старое положение татар, вообще тех национальностей, которые были унижены». А во-вторых, «он не встречал необходимого сопротивления». Почему? Да потому, что его окружение «реагировало на одну беду, которая есть, несомненно, подавляющая, преобладающая и основная — великодержавничество, но не развили в себе чуткость по отношению к другой опасности… туземному национализму». Однако не предложил радикальных мер борьбы с теми коммунистами, которые и потворствовали «изменнику». Счёл вполне достаточным направление их на работу «в другие районы». Иными словами, рекомендовал тем расширить пределы возможной пропаганды пантюркизма и панисламизма.

Но как бы Троцкий поначалу не сдерживал себя, всё же он не смог по-учительски оценить выступавших перед ним. Отрицательно отозвался о сказанном Саид-Галиевым, Шамигуловым и положительно — Хидыралиевым, Икрамовым, Ходжановым. И обрушился с критикой только на одного — на Мануильского. Скорее всего, сознавая, что за тем стоит Сталин.

«Что говорит Мануильский? — риторически вопросил Наркомвоенмор аудиторию. — Резолюция XII съезда прекрасна сама по себе, но вы (ею) развязали крестьянскую стихию. Эта стихия давит, видите ли, даже на это собрание. Кроме того, говорит он, если резолюция XII съезда не будет проводиться руками великороссов, то всё рушится. Я говорю, товарищи, что нельзя больше скомпрометировать резолюцию XII съезда, чем это сделал сам Мануильский».

В качестве же доказательства своей правоты Троцкий привёл весьма странный пример. «На окраинах, — заявил он, — есть прекрасные рабочие, те же железнодорожники, например, которые через своих жён, тёщ и прочих связаны с русскими кулаками, захватившими большие площади и борющимися с туземным населением. И потому «пролетарское (русское. — Ю.Ж.) руководство и старое колонизаторство переплетаются иногда и завязываются в тяжкий узел».

Словом, по Троцкому даже самый сознательный, но русский пролетарий остаётся врагом на национальных окраинах. Выступает, как и при царизме, колонизатором. А кто может ему противостоять? По мнению Троцкого — «для нас… в любой из национальных республик коммунист искренний, хотя бы сегодня ещё малосознательный, но вышедший из низов (то есть, из крестьянской среды. — Ю.Ж.) и связанный с ними, в десять раз важнее, чем, скажем, железнодорожный рабочий в том же районе»{172}.

И это произнёс человек, считавший себя твердокаменным марксистом, один из руководителей пролетарской партии, должной защищать интересы прежде всего рабочего класса! Произнёс, сознательно забывая марксистскую оценку крестьянства как мелкобуржуазного класса.

Поднявшись на трибуну ещё раз, для обсуждения второго пункта повестки дня — «Практические мероприятия по проведению в жизнь резолюции XII съезда партии по национальному вопросу», Троцкий продолжал развивать уже высказанные им положения, внося в них незначительные коррективы.

Не вспомнил о своём предложении перемещать коммунистов сторонников Султан-Галиева на работу в другие регионы страны, Но вдруг заговорил о необходимости чистки партии. Мол, без неё, «проведённой под углом зрения XII съезда нашей партии (то есть от великорусских шовинистов. — Ю.Ж.), мы, конечно, ни к каким реальным последствиям не придём… Нам нужен перелом в практике, в повседневной работе. Смешно думать, говорю, что этого можно достигнуть без чистки и даже без ряда показательных процессов».

Вслед за Рыскуловым заговорил об экономике как причине всех бедствий. «Мы ещё будем бедны в течение долгого ряда лет — растолковывал Троцкий. — Наша промышленность ещё убыточна, а в наших руках только промышленность. Сельское хозяйство в руках крестьян, поскольку сельское хозяйство — совхозы — у нас тоже убыточно… Наш бюджет насквозь дефицитен, ибо наша промышленность и наш транспорт дефицитны».

Тем исподволь незаметно подвёл участников совещания к мысли о неизбежной уступке крестьянству. Необходимости сделать ещё один шаг на пути пересмотра собственных недавних взглядов. Своего чуть ли не ультимативного требования передать Госплану руководящую роль в жизни страны. «Конечно, — продолжал Троцкий, — социализм это централизованный план, и мы на этом стоим. Но централизованный план.., хозяйственный централизм опирается на известный уровень техники, а там, где горная страна и в ней ослиные тропинки.., необходимо упразднение всяческого излишнего бюрократически-централистического зажима». Уточнил: «Национальное сознание есть тоже хозяйственный фактор, который должен войти в социалистический план. И если этот фактор… требует сегодня уступок, то приходится централизм созидать, считаясь с национальным фактором».

Наконец, ещё раз прямо возражая Мануильскому, Троцкий сформулировал свой вариант задачи партии: «найти смычку с крестьянской стихией, а в отношении крестьянской стихии иных национальностей национальный вопрос есть первое звено смычки». Именно так — не товарообмен с наращиванием производства необходимого деревне, а потворство в национальном вопросе. Словом, предложил сделать шаг назад уже от НЭПа не только на экономическом, но и на идеологическом фронте. Настойчиво посоветовал внести в проект резолюции совещания следующую поправку: «Партийная организация должна считаться не только с национальными, но даже с националистическими настроениями, поскольку они захватывают широкие народные круги»{173}.

Трудно сказать, как бы прошло совещание, если бы резкие русофобские заявления Троцкого не предвосхитил Зиновьев. Загодя, до выступления того, не согласился бы с ним по всем пунктам. «В советском аппарате, — первым признал глава Коминтерна необходимость чистки, — очень много осталось от старого, от великодержавного шовинизма… Действительно, нужно обследовать наш советский аппарат сточки зрения борьбы с великорусским шовинизмом». И продолжил уже заверением от имени всего руководства РКП: «Мы можем ручаться за то, что ЦК после решения XII съезда сделает всё от него зависящее, чтобы против основной беды — против великодержавного шовинизма — повести длительную, систематическую и серьёзную борьбу». И зачем-то поспешил подвести итоги работы, заявив: «На этом совещании мы расчистили почву на счёт великодержавного шовинизма, а вы должны расчистить её у вас».

Не довольствуясь откровенно русофобскими высказываниями, Зиновьев ещё и открыто подыграл националистам. «Тяжёлый инцидент с Султан-Галиевым, — заверил он часть аудитории, — ни в коем случае не должно использовать для того, чтобы ревизовать саму линию XII съезда». Объяснил такое утверждение, повторив один из пунктов проекта резолюции — о невозможности механически переносить методы партийной работы, присущие промышленным регионам России, на республики. Положение вполне справедливое, если бы Зиновьев не поспешил предложить «идти на уступки тем местным национальным элементам, которые хотят и могут лояльно работать в рамках советской системы»{174}. Но не оговорил, насколько далеко могут пойти такие уступки.

Все такого рода высказывания поставили Сталина в весьма сложное положение. Поначалу, участвуя в дискуссии, он ещё позволил себе говорить откровенно: «Только через националистическое прикрытие может проникнуть в наши организации на окраинах всякое буржуазное, в том числе меньшевистское, влияние… Борьба с этим врагом в республиках и областях представляет ту стадию, которую должны пройти наши национальные организации. Другого пути нет»{175}.

Однако после двух выступлений Троцкого, и особенно речи Зиновьева, он не мог пойти на открытый конфликт с членами ПБ. Вынужден был, как и в конце 1922 года, искать с ними компромисс. И нашёл весьма своеобразную его форму. Соглашался со своими идейными противниками, предлагая одновременно такие конкретные предложения, которые позволяли ему отстаивать собственные позиции.

Повторил мысль Троцкого. Сказал, что «стоящая у власти партия нуждается в том, чтобы иметь на окраинах марксистски надёжные кадры из местных людей». И тем всего двумя словами — «марксистски надёжные», против которых никто возразить не мог, — отверг формулировку Льва Давидовича. Ведь Сталин подчеркнул: опираться следует не на «малосознательного коммуниста, всего лишь вышедшего из низов и связанного с ними. Искать опору следует только в членах партии «марксистки надёжных», что исключало у тех даже ничтожный уклон к национализму.

Так же поступил Сталин, раскрывая основные положения проекта резолюции, прошедших редактору Троцкого, Зиновьева и Каменева, о приближении партийного и советского, то есть государственного, аппаратов, к коренному населению. Прежде всего решительно отверг политику уступок, просто не упомянув о ней. Сталин при этом не отказывался от несомненного — необходимо «обязательно привлечь более или менее лояльные элементы вплоть до октябристов… к работе в национальных областях и республиках». Но опять же всего несколькими словами отверг ту трактовку, на которой настаивали Троцкий и Зиновьев. Подчеркнул, что поступать так следует лишь для того, «чтобы переварить и советизировать (местные кадры. — Ю.Ж.) в ходе самой работы». Иными словами, превратил «национализацию» партийных и государственных учреждений из цели во всего лишь средство.

Не менее своеобразно, хотя и строго по тексту, одобренному ПБ, характеризовал Сталин и вопросы экономики, вернее отсталось национальных окраин, поднятых Рыскуловым и развитых Троцким. Сосредоточил внимание для начала на земельных отношениях. Призвал незамедлительно заняться урегулированием отношений между коренными жителями — земледельцами узбеками и таджиками, кочевниками казахами и киргизами, с русскими переселенцами периода столыпинской реформы. Но выселять переселенцев только оттуда, «где требуется», а не вообще из Туркестана и Бухары, Татарии и Башкирии. Более значимым счёл Сталин проведение ирригационных работ, которые позволили бы значительно расширить площади для земледелия, одновременно устранив причину весьма опасного национального противостояния, ставшие питательной почвой для движения басмачей.

Остановился Сталин и на иных проблемах, требующих своего решения, — предоставлении доступного крестьянам сельскохозяйственного кредита, оказание помощи в создании промысловых кооперативов. Но подчеркнул: «Развитие не может пойти по старому пути несмотря на условия НЭПа, несмотря на возрождение 1 частного капитала. Едва ли правы товарищи, утверждающие, что ввиду развития НЭПа мы будто бы вынуждены повторить старую историю выращивания кулака за счёт массового разорения большинства крестьянства. Этот путь — не наш путь».

В отличие от Троцкого Сталин твёрдо поддержал — как одно из средств вовлечения пролетарского и полупролетарского «элемента» республик и областей в советское строительство — немедленное создание национальных частей численностью в 20–25 тысяч человек. Частей, которые стали бы дополнением Красной армии, но не заменили бы её.

Кроме того, Сталин выступил за перевод государственных учреждений на «языки, понятные широким массам населения», открытие беспартийных клубов и иных культурно-просветительных учреждений, начальных и средних школ с преподаванием на местном языке, а также ликвидацию неграмотности взрослого населения окраин. Всего этого он счёл вполне достаточным для решения национального вопроса{176}.

А в заключительном слове Сталин говорил совершенно свободно, раскованно. Уже без оглядки на мнения Троцкого и Зиновьева, ибо должен был отстоять наиважнейшее — Советский Союз как единое государство, пусть даже в форме федерации. Потому-то избрал главным объектом критики требования Раковского, настойчиво пытавшегося отстоять за Украиной максимум возможного суверенитета. Даже за счёт общих интересов остальных республик. Генсек должен, обязан был указать ту линию, за которую он не отступит ни при каких обстоятельствах.

Для начала Сталин напомнил о существующем вопиющем неравном уровне развития республик. О том, что и вынуждало его, как он полагал, лишь временно мириться с существованием территориального деления Союза по национальному принципу. Прежде всего отметил культурную отсталость большинства окраинных регионов. Ту самую, которую националисты использовали как весомый повод для обвинения русских в великодержавном шовинизме и якобы потворству тому со стороны центральных властей, Москвы.

«Нередко отсталость культурную, — объяснял Сталин, — а значит, и отсталость государственную, стараются отнести за счёт ошибок партии». Только тем и отвергнув попытки взвалить всю вину на центр, ЦК, продолжил. «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия её государственности, — обращаясь не только к Раковскому, говорил Сталин, — подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, — остальное приложится».

Отметил, что «положение в Туркестане, нынешнее состояние там является наиболее неблагополучным, наиболее тревожным… Вторым слабым местом, — безжалостно укорил теперь уже представителей УССР, — нужно считать Украину. Положение дел в смысле культуры, грамотности и так далее здесь такое же или почти такое же, как в Туркестане».

Лишь затем перешёл к самому для него важному, всё ещё остававшемуся предметом нескончаемых острых разногласий. «Украинцы, — упорно повторял Сталин то, о чём уже говорил в прениях, — рассматривая известный проект конституции.., вычеркнули фразу о том, что республики объединяются в одно союзное государство… Украина в своём контрпроекте предложила НКВТ (Наркомат внешней торговли. — Ю.Ж.) и НКВД (Наркоминдел. — Ю.Ж.) не сливать… Где же тут единое государство, если у каждой республики остаются свои НКВД и НКВТ? Чем это не конфедерация?.. Все эти поправки товарища Раковского зафиксированы и разобраны комиссией пленума ЦК и отвергнуты. Так зачем же здесь ещё повторять их? Я усматриваю в этой настойчивости некоторых товарищей украинцев желание добиться — в смысле определения характера Союза — чего-то среднего между конфедерацией и федерацией с перевесом в сторону конфедерации. А между тем ясно, что мы создаём не конфедерацию, а федерацию республик — одно союзное государство»{177}.

А во вновь вспыхнувшей дискуссии, перед самым закрытием совещания, Сталин счёл крайне важным ещё раз настойчиво повторить: «Я — за федерацию, то есть против конфедерации. То есть против предложения товарищей Раковского и Скрыпника»{178}.

И всё же главным, что никак не могли не заметить участники совещания, оказалось иное. Сталин, выступая и с докладом, и с заключительным словом, и в дискуссиях, ни разу не упомянул о великодержавном шовинизме. Просто проигнорировал его.

…Несмотря на жаркие дебаты, диаметральное расхождение мнений, совещание завершилось практически ничем. Приняло две резолюции, которыми попыталось совместить непримиримое.

В первой, по «Делу Султан-Галиева», определило уклон к национализму как «реакцию против великорусского шовинизма, который нашёл своё выражение в целом ряде ошибок русских товарищей на местах». Но вместе с тем отметило и отсутствие у «местных работников систематической и решительной борьбы с уклоном к национализму».

Столь же противоречивым оказался и ещё один пункт этой же резолюции. Гласивший: «Партийная организация должна считаться не только с национальными, но даже с националистическими настроениями, поскольку они захватывают широкие народные круги, но, с другой стороны, она не должна допускать, чтобы какая-либо часть её растворялась в этих настроениях»{179}.

Вторая резолюция — «Практические предложения», в силу своей сути, оказалась менее теоретизированной и потому в большей степени лишена внутренних противоречий. И вобрала в себя прежде всего почти всё, о чём говорил Сталин.

Повторила его предложение о создании второй палаты — Совета национальностей — ЦИК СССР из представителей союзных и автономных республик. О слитных, общесоюзных наркоматах, коими непременно должны стать — иностранных дел, внешней торговли, по военным и морским делам, путей сообщения, почт и телеграфов, а союзно-республиканскими — финансов, ВСНХ, земледелия, труда, снабжения (внутренней торговли). О расширении бюджетной самостоятельности союзных республик, но только в пределах предоставляемой им доли.

Но пошла резолюция на уступки и Зиновьему с Троцким. Наметила проведение чистки государственного и партийного аппаратов, сделав при этом уступку Куйбышеву и Сталину: избавляясь не только от русских, а и от «антирусских и иных националистов». Учла и предложение Сталина о «национализации» государственных и партийных аппаратов в республиках «в смысле постепенного ввода в делопроизводство местных языков», «привлечение более или менее лояльных элементов местной интеллигенции» опять же «при одновременной работе по выработке кадров советских и партийных работников из числа членов партии», поднятии культурного уровня местного населения, а также создания национальных войсковых частей Красной армии{180}.

…Параллельно с совещанием работала ещё и конституционная комиссия, образованная в мае пленумом ЦК. Та самая, о которой упомянул Сталин, обрушившись с критикой на Раковского. Включавшая формально 32 человека, из которых только десять (секретарь президиума ВЦИКа А.С. Енукидзе, М.И. Калинин, Л.Б. Каменев, председатель Союзного совета /аналог ЦИКа/ Закавказской Федерации Н. Нариманов, Х.Г. Раковский, председатель Малого Совнаркома РСФСР /комиссия СНК для предварительного рассмотрения вопросов, выносимых на разрешение правительства/ Т.В. Сапронов, Г.Я. Сокольников, И.В. Сталин, М.И. Томский, Г.В. Чичерин) участвовали на всех заседаниях. Кроме них, ещё девять человек (Н.И. Бухарин, Г.Е. Зиновьев, первый секретарь компартии Украины Э.И. Квиринг, нарком юстиции РСФСР Д.И. Курский, К.Г. Мухтаров, Я.Э. Рудзутак, С. Саид-Галиев, М.В. Фрунзе, М.Д. Халиков) присутствовали только на одном из заседаний.

Как и на совещании по национальному вопросу, возмутителями спокойствия работы комиссии ЦК оказались всё те же рьяные борцы за самостоятельность Украины, Раковский и Фрунзе. Так, украинский премьер посчитал, что «в конструировании президиума союзного ЦИКа равноправие национальностей и отдельных республик нарушено». Требовал непременно сделать НКИД и НКВТ не союзными, а союзно-республиканскими наркоматами. Выступил против 18-й статьи, согласно которой «все декреты и постановления, определяющие общие нормы политической и экономической жизни Союза советских социалистических республик, а также вносящие коренные изменения в существующую практику государственных органов», должны вноситься на рассмотрение и утверждение ЦИКа СССР. Посчитал и излишним включать в конституцию Договор об образовании СССР.

В свою очередь, Фрунзе всякий раз настойчиво поддерживал Раковского, когда обсуждался один из ключевых вопросов, определявших степень самостоятельности УССР. Настаивал на необходимости оставить в ведении союзного правительства лишь три наркомата — НКВД, НКВТ, НКВоенмор, ну, а если то невозможно, то хотя бы именовать уполномоченным по ним в республиках наркомами{181}.

Однако два голоса против восьми, а то и пятнадцати изменить что-либо не могли. И потому 25 июня комиссия завершила окончательное согласование всех статей основного закона, а 28 июня его текст одобрил и пленум ЦК. Но ещё за неделю перед тем, 21 июня, ПБ решило нарушить законную процедуру, значительно ускорив её. Согласилось с неожиданным предложением Енукидзе утвердить проект конституции не на 2-м Всесоюзном съезде Советов, что входило только в его полномочия, но созвать который удалось бы не раньше чем месяца через два-три, а гораздо раньше. На очередной сессии ЦИКа СССР, который могли провести практически в любое время{182}.

Так и поступили. Уже 6 июля вторая сессия ЦИКа Союза ССР приняла следующее постановление, хотя и не имела на то никаких юридических прав:

«I. Основной закон (конституцию) Союза советских социалистических республик утвердить и немедленно ввести его в действие… 2. До образования президиума — ЦИКа Союза ССР… все полномочия, предоставляемые ЦИКу Союза конституцией, возложить на президиум ЦИКа Союза ССР, выбранный на 1-й сессии ЦИКа Союза ССР»{183}.

В свою очередь, старый президиум ЦИКа 13 июля утвердил обращение «Ко всем народам и правительствам мира», известив, таким образом, об образовании СССР, принял постановление о создании помимо уже имевшегося Наркомата по военным и морским делам, ещё четырёх слитных, то есть общесоюзных — иностранных дел, внешней торговли, путей сообщения, почт и телеграфов, сформировал правительство СССР во главе с Лениным и предложил ему «немедленно приступить к своей деятельности»{184}.

Только теперь стало очевидным: так поступили только для того, чтобы предотвратить возможность продолжения обсуждения текста конституции и, вполне возможно, внесения в него поправок. О том же свидетельствовало и решение ПБ от 21 июня назначить Раковского полпредом в Лондон вместо Красина, который был оставлен наркомом внешней торговли, а главой правительства УССР — Чубаря{185}.

Так, наконец, воплотилась в жизнь мечта тех, кто грезил о скорой победе мировой революции. Той самой, во имя которой первый раздел конституции завершался такими словами:

«Доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем». В таком случае СССР станет «решительным шагом на пути объединения трудящихся всех стран в Мировую социалистическую советскую республику».

То же страстно говорил Карл Радек, только что вернувшийся в Москву из Германии. Выступая 13 июля на сессии бюро Коммунистического интернационала молодёжи (КИМа), он так сказал о возникшем новом государстве: «Слово Россия в названии отсутствует, кое-кому из товарищей по этому поводу, пожалуй, взгрустнётся. Мы же надеемся, что новое название широко открывает двери для присоединения других социалистических государств, не расположенных на территории бывшей России (выделено мной.— Ю.Ж.) и лишает нас необходимости видоизменять название социалистической государственной системы. Разумеете, для того, что бы это присоединение имело место, вы должны совершить революцию в паре стран»{186}.

Глава восьмая

Как ни судили в Москве, что более опасно — великорусский шовинизм или местный национализм, как ни конструировали СССР таким образом, чтобы облегчить вступление в него Советской Германии, оттого положение в стране к лучшему не менялось. Хотя всё же одно событие тех недель следовало признать бесспорным успехом.

12 июня в Аяне, небольшом посёлке на западном берегу Охотского моря, экспедиционный отряд Красной армии, возглавляемый заместителем командира 2-й Приамурской стрелковой дивизии С.О. Вострецовым, принял капитуляцию «Сибирской добровольческой дружины» (340 штыков) генерал-лейтенанта А.Н. Пепеляева. В недавнем прошлом командующего 1-й Сибирской армии Колчака, в октябре 1922 года прибывшего из Владивостока на помощь Временному Якутскому областному управлению — последнему на территории РСФСР белогвардейскому правительству.

О капитуляции Пепеляева центральные газеты сообщили несколькими строчками, набранными петитом, хотя такое событие заслуживало иной подачи. Ведь только теперь с полным основанием следовало говорить: гражданская война в стране завершилась. Всё. Точка. И всё же более важное, определяющее, экономика оставляла желать лучшего. Нет, нельзя сказать, что всё было абсолютно плохо. Имелись и положительные сдвиги.

— На пяти заводах Украинского треста сельскохозяйственного машиностроения выпустили 2500 плугов, 1500 борон, 770 сеялок.

— На Мариупольском металлургическом заводе пустили вторую домну, что позволило увеличить число рабочих мест с трёх до пяти тысяч.

— После шести лет бездействия дала чугун домна Алапаевского завода.

— В Хиве начали работать семь хлопкоочистительных заводов.

— 29 июня состоялось учредительное собрание общества «Добролёт» (Всесоюзного общества добровольного воздушного флота). Призванного после закупки самолётов в Германии, у фирм «Фоккер» и «Юнкере», а также используя первые отечественные машины — их на двух московских заводах, № 1 («Дукс») и № 5 («Москва»), к концу года выпустили 173, открыть три внутренние воздушные линии: Москва — Иваново-Вознесенск — Нижний Новгород; Нижний Новгород

— Астрахань — Баку; Москва — Петроград. Региональное отделение «Добролёта», Укрвоздухпуть, получило приобретенные в Германии шесть самолётов для обслуживания ещё трёх линий: Москва — Орёл

— Харьков — Екатеринослав — Одесса; Харьков — Киев; Харьков — Екатеринослав — Симферополь. Ими дополнились открытые еще в мае авиалинии Ростов — Харьков — Москва, Ростов — Новороссийск, Баку

— Тифлис.

— 19 августа в Москве открылась Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка, должная наглядно продемонстрировать успехи смычки города и деревни, способствовать продвижению продукции крестьянских хозяйств на внутреннем и внешнем рынках{187}.

Если судить по официальным сообщениям, то и сельское хозяйство продолжало демонстрировать успехи. Хотя посевные площади из-за засухи, продолжавшейся в Закавказье, на Северном Кавказе, в Поволжье, Киргизии (Казахстане), Туркестане, Крыму несколько уменьшились по сравнению с 1922 годом — с 66,7 млн. десятин до 58,4 млн., валовой урожай зерновых возрос почти вдвое — с 1,9 млн. пудов до 3,2 млн., подсолнуха — с 996,5 тысячи пудов до 8 млн., сахарной свёклы — с 25 тысяч пудов до 1 млн.{188}. Лишь животноводство оставалось на прошлогоднем уровне.

Подобные сообщения вдохновляли, вселяли уверенность в то, что кризис в конце концов удастся вскоре преодолеть. Но иная информация, а её оказывалось гораздо больше, свидетельствовала о противоположном. К примеру, на прошедшем в июне VI съезде металлистов с горечью констатировали: производство всё ещё составляет 13,8% от довоенного, а производительность труда за тот же период упала вдвое{189}.

Более детально характеризовала безрадостное положение в промышленности государственная статистика. В 1913 году в стране добыли 2 150 млн. пудов угля, 561 млн. пудов нефти, а десять лет спустя — 659,5 млн. и 315,4 млн. пудов соответственно. Выплавили в 1913 году 256 млн. пудов чугуна и дали 214 млн. пудов проката, а в 1923–18,3 млн. и 28 млн. пудов. И как неизбежное следствие того — столь же резкое падение промышленной продукции, прежде всего сельскохозяйственных машин, в которых всё более и более остро нуждалась деревня. В 1923 году заводы страны выпустили 190,9 тысячи плугов (30,9% довоенных показателей), 26,8 тысячи борон (21,1%), 10,7 тысячи сеялок (15,6%), 11,7 тысячи жаток и сенокосилок (10,6%), 26 тысяч молотилок (23,6%){190}.

На продолжавшуюся стагнацию повлияло, среди прочего, и то, что с весны 1923 года из 13 697 государственных предприятий треть бездействовала, треть была сдана в аренду частникам и только 4212 работало{191}. При этом число предприятий рудной промышленности за десять лет сократилось со 122 до 23, ткацких фабрик-с 214 до 110. В этих и других отраслях был занят 1,4 миллиона человек, или 56% от численности в 1913 году. Их средняя зарплата составляла 49,2% довоенной (у металлистов 39,7%, горнорабочих — 37,7%){192}.

Результатом того стало продолжавшееся обнищание трудящихся, снижение уровня потребления. Если до войны среднегодовое потребление сахара составляло 20 фунтов (фунт = 307,7 г), то в 1923 лишь 4,4 фунта, соли — 33 и 17,7 фунта, спичек — 25 и 11 коробков, ситца — 18 и 4 метра{193}.

Были и иные следствия кризиса. Рост безработицы: всего за год число зарегистрированных на биржах труда возросло с 318.7 тысячи человек до 709,2 тысячи{194}; не стихало забастовочное движение — за 1923 год было отмечено 444 стачки со 164.7 тысячи участников{195}.

Экспорт, на который так надеялось руководство партии, также оставался в пределах общих неутешительных показателей. Вывоз хлеба осенью 1923 года не превысил 46 млн. пудов, или 6,3% всего экспорта; леса — 11%; пушнины — 15%; льна, кудели, пеньки — 18,5%; нефти и нефтепродуктов — 49,2%. В целом государство заработало продажей на внешнем рынке чуть более 150 млн. золотых рублей, которые так и не покрыли затрат по импорту, что привело к отрицательному сальдо в 15 млн. золотых рублей{196}.

Окончательно завязла и финансовая реформа. Червонец так и не стал единственным средством платежей. Поэтому в январе 1923 года снова пришлось прибегнуть к эмиссии «совзнаков», курс которых за двенадцать месяцев упал от 175 рублей за червонец до 31 тысячи{197}.

О катастрофическом положении в стране свидетельствовали и иные данные. Те, что содержались в совершенно секретных ежедневных «Спецсводках» и ежемесячных «Обзорах политико-экономического состояния СССР, готовившихся информационным отделом ОГПУ для сверхузкого круга лиц — для членов ПБ, наркомов и замнаркомов НКИД, НКВоенмор, председателя ОГПУ. Сводки и обзоры бесстрастно уведомляли:

Апрель — май. «Для отчётного периода характерно свёртывание промышленности в значительной части губерний… Основной причиной… является финансовый кризис, обусловленный отсутствием сбыта продукции производства — следствие того тяжёлого экономического положения, какое в настоящее время переживает деревня… Рост материальной необеспеченности рабочих вызывает увеличение числа забастовок… Материальное положение крестьянства (кроме кулаков) в настоящий момент достаточно печально… Беднота устремляется в город, где увеличивает кадры безработных».

Июнь. «Экономическое положение республики в июне не вполне благоприятно… Промышленность продолжает переживать кризис». Сельское хозяйство «будет нуждаться в государственной помощи уже для посева озимых и частично — в продовольствии».

Июль — сентябрь. «Среди рабочих рост недовольства обусловлен, главным образом, задержкой выплаты зарплаты и низкими ставками. Настроение крестьянства понизилось по сравнению с прошлыми месяцами ввиду создавшегося вследствие неурожая и стихийных бедствий тяжёлого экономического положения, а местами и частичного голода… Несмотря на отсутствие в июле массовых кампаний, недовольство (крестьян) на почве налогов ввиду их чрезмерности, крайней разновидности и краткосрочности, отмечается на значительной части губерний»{198}.

Каждый месяц приносил всё новые и новые свидетельства полного провала НЭПа, однако никто в партийном руководстве не отваживался то признать открыто. Никто не предлагал радикальных мер для выхода из кризиса. Из того тупика, в котором оказалась страна.

Единственная попытка такого рода, да и то частичная, связанная с необходимостью наполнения бюджета средствами, поступавшими бы от населения в значительном размере — возобновление выпуска и продажи водки — крепостью в 30° — была сделана в июне, на пленуме ЦК, но тут же её пресёк Троцкий.

Даже находясь в отпуске, он поспешил изложить членам ЦК и ЦКК своё категорическое отрицательное мнение. «Для меня, — писал Лев Давидович, — совершенно бесспорно, что наш бюджет может держаться только на успехах сельского хозяйства, промышленности и внешней торговли (экспорт хлеба, леса и т.д.). Попытка перенести бюджет на алкогольную основу есть попытка обмануть историю, освободив государственный бюджет от зависимости от наших собственных успехов в области народного строительства… Решительно протестую против этого предложения»{199}.

Высказав в принципе совершенно верную оценку, Троцкий почему-то не захотел принимать во внимание лишь одно — истинное положение в стране. Не некие успехи экономики, предполагаемые в некоем будущем, а продолжавший углубляться кризис. Голод в деревне, спад промышленного производства, инфляцию, рост забастовочного движения, безработицу. Мало того, не довольствуясь обращением только к членам ЦК и ЦКК, Троцкий решил сделать свою точку зрения достоянием всей партии. 12 июля «Правда» опубликовала его статью «Водка, церковь, кинематограф», в которой алкоголь был отнесён к тем вещам, которые более всего затуманивают сознание трудящихся.

Поступая таким образом, Троцкий не учёл одного. Дискуссия за или против сухого закона решительно ничего не меняет. Послужит только возбуждению нездоровых страстей. Потому-то ПБ в тот же день предложило «Правде» в дальнейшем воздержаться от продолжения обсуждения данного вопроса{200}. А это, в свою очередь, вызвало протест Преображенского. Давнего верного соратника Троцкого и в те дни — замещавшего Бухарина в должности ответственного редактора «Правды».

15 июля Преображенский направил в ПБ письмо, в котором указал: «Никакое новое решение в направлении возврата к продаже водки, не может быть проведено без всестороннего и публичного обсуждения вопроса и без твёрдого большинства в партии за эту меру. Поэтому, не касаясь вопроса по существу (я лично против продажи водки), я нахожу совершенно ошибочным решение Политбюро от 12.7 и прошу об его отмене»{201}.

ПБ, из членов которого в Москве находились Сталин, Каменев и Рудзутак (четверо пребывали в отпусках), несмотря на явное отсутствие кворума всё же приняли 27 июля решение, подтверждавшее прежнее, от 12 июля. Кроме того, признали письмо Преображенского «недопустимым по тону и непозволительным по содержанию», почему и отстранили его от дальнейшей работы в «Правде»{202}. Несколькими днями позже, в письме Зиновьеву, отдыхавшему в Кисловодске, Сталин так объяснил действия ПБ: «Видимо, некоторые товарищи ищут «удобного» повода для очередного шума»{203}. Явно намекал тем на стремление Троцкого развязать очередную дискуссию по любому возможному поводу.

В меру ироничном письме Сталин не стал уточнять, что же скрывается за словами «очередной шум». Его адресат так же, как и он сам, отлично понимал: обостряется, нарастая, борьба за власть. Точнее, борьба за право стать преемником тихо угасавшего в подмосковных «Горках» Ленина. Состояние вождя, не скрываемое от народа (бюллетени о его здоровье публиковались с 13 марта 1923 года), хорошо знали в ПБ. Знали, что Ленин давно уже неработоспособен, и его смерть — всего лишь дело времени. Весьма непродолжительного. А потому и стремились подготовиться к ней, загодя определив его преемника.

К тому стремился Троцкий. Ещё бы, ведь всем очень хорошо известна его роль в октябрьские дни 1917 года на посту председателя Петроградского военно-революционного комитета, и «осуществившего переход власти к большевикам. Столь же известна и его роль в гражданскую войну как организатора всех побед в должности председателя Революционного военного совета республики (РВСР), наркома по военным и морским делам.

Троцкий считал, что за ним — чуть ли не весь командный состав Красной армии, включая его заместителя Э.М. Склянского, начальника Политического управления РККА В.А. Антонова-Овсеенко, членов РВС теперь уже, СССР, командармов, комдивов… За ним, наверняка верил Троцкий, и комсомольская молодёжь, к которой он в последнее время и обращал свои пламенные речи, саркастические статьи. Не меньше оснований считать себя потенциальным преемником было и у Зиновьева. Ещё бы, ближайший товарищ Ленина и даже соавтор в нескольких важных теоретических работах. Вместе с ним скрывался от полиции в Разливе… Ну, а теперь глава Коминтерна, этой своеобразной мировой коммунистической партии, в которой РКП всего лишь одна из секций. И руководитель партийной организации крупнейшего в стране промышленного центра, Петрограда, одновременно занимая пост и председателя Петроградского городского и губернского советов.

Несмотря на столь значимые посты, Зиновьев в силу природных слабоволия и нерешительности, испытывал определённую робость по отношению к Троцкому. Самоуверенному, постоянно демонстрировавшему своё превосходство над всеми. Вот потому Зиновьев и стремился заручиться поддержкой большинства членов ПБ. Прежде всего старого товарища по партии Каменева — заместителя главы правительства сначала РСФСР, а теперь СССР, а вместе с тем и председателя столичного, Московского совета.

Рассчитывал Зиновьев и на поддержку Сталина. Но не в силу дружеских отношений или полного единомыслия. Лишь потому, что тот вот уже несколько лет служил Троцкому «мальчиком для битья» Объектом постоянных нападок, зачастую несправедливой, подчёркнуто уничижительной критики. Столь своеобразное отношение к Сталину породило у Зиновьева, скорее всего, восприятие генсека как своей креатуры, человека временного в партийном руководстве, необходимого лишь в силу сложившихся, далеко не простых обстоятельств.

Своё пренебрежение к Сталину Зиновьев не очень-то и скрывал. 30 июля 1923 года в письме Каменеву выразил «глубокое возмущение» действиями генсека. Мол, тот, оставшись в ПБ втроем, прямо издевается» над отсутствующими. Как? Принимая решения, не согласует с ним, Зиновьевым. Назначив секретаря Бакинского комитета РКП Р. Ахундова уполномоченным ЦК в Закавказье по национальным делам. Рассматривая позицию СССР по вопросу о черноморских проливах, обсуждавшемуся на международной Лозаннской конференции, ПБ, согласился подписать конвенцию. Поддержал Радека, высказавшего пессимизм по поводу скорой революции в Германии. Вывел из состава редколлегии «Правды» Преображенского.

«Продолжать ли примеры? — задался риторическим вопросом Зиновьев. — Кажется, довольно. Мы этого терпеть больше не будем. Если партии суждено пройти через полосу (вероятно, очень короткую) единодержавия Сталина — пусть будет так. Но прикрывать все эти свинства я, по крайней мере, не намерен. Во всех платформах говорят о «тройке» (Зиновьев, Каменев, Сталин. — Ю.Ж.), считая; что и я в ней имею не последнее значение. На деле нет никакой «тройки», а есть диктатура Сталина… Либо будет найден серьёзный выход, либо полоса борьбы неминуема»{204}.