Помоги проекту - поделись книгой:
Адмирал сердито посмотрел на нее и махнул крылом: мол, подожди, голубянка, я сам. И начал рассказывать.
Бабочки сидели молча, лишь иногда медленно поднимали или расправляли крылышки да кое-что подсказывали адмиралу, если он запинался или путался. Видимо, все бабочки хорошо знали эту грустную историю.
Вам, ребята, тоже неплохо бы узнать ее.
Однажды Мишка Крышкин, поохотившись час или два за стрекозой и так и не поймав ее, решил поймать бабочку. Мимо как раз пролетал красивый махаон. Взмахнул Мишка сачком — раз! — и бабочка забилась в марле. Засунул Мишка руку в сачок, зажал в кулаке бабочку и, радостный, побежал домой. А во дворе стал кричать, что поймал очень красивую бабочку. Собрались ребята, Мишка разжал кулак, а в кулаке — какой-то жалкий уродец. Сидит этот уродец, мелко-мелко трепещет своими крылышками и даже взлететь не может. Ребята засмеялись, а Мишка со злости швырнул бабочку-уродца на землю и побежал ловить другую. Поймал, зажал в кулак и снова прибежал во двор. И опять повторилась та же история. Разозлился Мишка и побежал опять на охоту. Сколько он наловил бабочек, даже трудно сосчитать, — набил ими целую консервную банку. А когда пришел во двор, в банке вместо красивых махаонов, адмиралов, траурниц, голубянок, перламутровок сидели уродцы с поломанными, порванными, обтрепанными и бесцветными крыльями. Только у немногих сохранилась их окраска…
— А все потому, что мы — чешуекрылые, — опять услышал я слабенький голосок голубянки.
«Почему чешуекрылые? — подумал я. — Ведь чешуя бывает у рыб, да еще у змей и ящериц. А бабочки…»
Я внимательно разглядывал их крылья — темные, светлые, украшенные разными полосками, точками, кругами и треугольниками, но никаких чешуек разглядеть не мог. И все-таки чешуйки у бабочек есть — не зря они названы чешуекрылыми. Только увидеть эти чешуйки я не мог, потому что они очень и очень маленькие. Потом уж, рассмотрев сильно увеличенное крыло бабочки, я увидел эти чешуйки. Они были разной величины и разной формы, но все плоские, у всех на наружной стороне узкие ребрышки, и все они прозрачные.
Но самое интересное, что чешуйки эти — пустые внутри, похожи на мешочки. А в мешочке — крошечное цветное зернышко. От этих зернышек и зависит цвет и рисунок крыльев. А от самих чешуек…
Бабочки, сидящие передо мной, то чуть-чуть поворачивались, то шевелили крылышками, и они переливались на солнце. На некоторых даже менялись цвета — синие становились зеленоватыми и наоборот.
Всего этого не знал Мишка Крышкин. Не знал он и того, что чешуйки эти не очень прочно прикреплены к крыльям бабочек. То есть они прикреплены достаточно прочно, чтобы держаться при полете, но если зажать бабочку в кулаке или взять ее пальцами за крылья, они сотрутся.
— Ты обещал стрекозе-коромысло рассказать о ней и о других стрекозах Мишке Крышкину. Расскажи, пожалуйста, и про нас, — сказал адмирал.
— Про то, что мы — чешуекрылые, — едва слышно пискнула голубянка.
Я пообещал.
— Вот и хорошо, — сказал адмирал, — пусть знает. Однако жарко, — добавил он, помолчав. — Одну минутку, я сейчас вернусь. Только попью.
Он слетел с ветки и опустился на землю, под куст. Я видел, как бабочка села на листок, и вдруг что-то очень красивое сверкнуло на листке. Драгоценный камень! Я чуть было не протянул руку к этому камню, но вовремя остановился. Никакой это не драгоценный камень, а обыкновенная капля. Капля утренней росы, не высохшей на солнце, потому что очутилась в густой тени. И солнечный луч не попал на нее. Но он, этот луч, был совсем рядом, и когда бабочка качнула лист, луч упал на каплю. И она засверкала в солнечном луче всеми цветами радуги. А я вспомнил знаменитого ученого Исаака Ньютона.
Исаак Ньютон уже сделал много открытий, он уже был знаменит и очень уважаем, когда вдруг…
— Что случилось с господином Ньютоном? — спрашивали одни.
— Может быть, он нездоров? — беспокоились другие.
А недоброжелатели открыто торжествовали, громко издевались над ученым. Подумать только — Ньютон объявил, что белый солнечный свет состоит из разных цветов: красного, оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего и фиолетового. Как доказательство, он демонстрировал линзу, которая разлагает солнечный свет на семь цветов.
Даже друзья не верили Ньютону и удивлялись, почему он, такой осторожный человек, обычно обнародующий свои открытия лишь после тщательной проверки, так поторопился.
Люди миллионы раз видели радугу, то есть солнечные лучи, прошедшие через мельчайшие водяные капельки и «распавшиеся» на отдельные цвета. Они тысячи раз видели радужные круги вокруг стакана или графина. И все-таки они не верили Ньютону, который через призму разложил солнечный луч на отдельные цвета и таким образом создал искусственную радугу…
В конце концов люди все-таки поняли, что Ньютон прав. А когда поняли, сами научились создавать искусственные цвета, оттенки. Сейчас различают около шестидесяти видимых цветов. Но основных все-таки семь. А чтоб запомнить, в каком порядке основные цвета располагаются, выучи вот такую фразу: «Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны». При чем тут охотник и фазаны? — удивишься ты. А вот приглядись к этой фразе внимательно, и ты увидишь, что каждое слово начинается с той же буквы, что и один из основных цветов.
Каждый (красный) охотник (оранжевый) желает (желтый) знать (зеленый), где (голубой) сидят (синий) фазаны (фиолетовый).
Почему я вспомнил об этом, увидев крошечную радугу в капельке росы? Может быть, потому, что рядом пролетела пчела. Совсем близко от росинки. Пролетела, даже не взглянув на нее. Наверное, ее не интересует росинка — она видит ее каждый день. Впрочем, видит ли?
Я посмотрел вслед пчеле и пожалел ее. Не видит она радуги, не видит многих цветов. Вообще глаза пчелы различают только желтый, сине-зеленый цвет и невидимые человеком ультрафиолетовые лучи.
Этого ей вполне хватает, чтоб находить пищу, видеть цветы. Но любоваться красотой природы она не может.
Об этом я сказал адмиралу, который, напившись, снова уселся на веточку рядом со мной.
— Конечно, — радостно воскликнул адмирал, — ни у кого из наших шестиногих родственников нет таких глаз, как у нас, у бабочек! Даже у стрекоз. Всеми своими двадцатью или тридцатью тысячами фасеток они не увидят того, что видим мы.
— Так что же вы видите? — не вытерпел я.
— Мы видим красный цвет! — крикнул адмирал.
И все бабочки хором подхватили:
— Мы, бабочки, единственные из насекомых, видим красный цвет!
И вдруг они, как по команде, поднялись в воздух и закружились передо мной в каком-то удивительном танце. Как маленькие синие звездочки, мелькали голубянки; рядом, будто красные огоньки, — такие же маленькие огневки; солидно плясали адмиралы, и их черно-бархатные крылья с красными полосками то вспыхивали, то гасли на солнце. Медленно и степенно кружились могучие красавцы аполлоны, складывая и раскрывая молочно-белые с ярко-красными и синими пятнами крылья. Как легкие крошечные облачка, носились в воздухе капустницы и брюквенницы, а над ними, трепеща своими длинными хвостами, исполняли танец махаоны.
Хвостатые бабочки! Разве может быть такое? Нет, конечно, хвоста у них нет. Просто сзади на крыльях у махаонов длинные выросты. И когда бабочки летают, похоже, что они с хвостами.
Я смотрел на удивительный, фантастический, такой яркий, такой блестящий танец и думал: хорошо, что человек может различать много цветов. Хорошо, что он может видеть всю эту сказочную красоту.
Прошла всего минута или две, и вот уже все бабочки снова сидят на ветке и смотрят на меня своими выпуклыми глазками.
— А теперь хочешь, я задам тебе вопрос, на который заранее знаю, как ты ответишь? — опять заговорил адмирал.
— Ну задавай.
— Я спрошу тебя: у кого самый лучший нос, то есть самый чуткий к запахам? И ты ответишь: у собаки.
— Конечно, — согласился я. — Ученые установили, что собаки различают два миллиона запахов.
— Да, это, конечно, много, — согласился адмирал. — И все-таки ты не угадал. Самый лучший нос у нас, у бабочек!
Я промолчал.
— Жил-был на свете очень хороший человек и очень хороший ученый. Звали его Анри Фабр, — продолжал адмирал. — Он всю жизнь посвятил изучению нашего, шестиногого мира. Много тайн открыли мы ученому, потому что он был настойчивым, терпеливым и внимательным.
Фабр хорошо знал жизнь насекомых. Но в одном он ошибся — это как раз касается нас, бабочек. Точнее, нашего чутья. Фабр никак не мог поверить, что на расстоянии многих метров мы можем узнать друг о друге по запаху.
— Многих метров? — не выдержал я.
— И ты не веришь? Как бы тебе доказать?.. — Адмирал секунду подумал. — Послушай, поверишь, если я тебе скажу, что на другом конце полянки, за толстой березой, на кустике ежевики, сидит бабочка?
Я посмотрел на другой конец поляны, увидел толстую березку и еще несколько деревьев. За ними рос какой-то куст. Какой, разглядеть я не мог. Тем более не мог заметить бабочки на этом кусте.
— А ты ее видишь? — спросил я адмирала.
— Не вижу, но знаю точно — она там. На крайней ветке, справа, у самого конца…
Я решил проверить. Пересек поляну, обогнул березу и осторожно подошел к кусту. На крайней ветке справа, на самом ее конце, сидела бабочка. Удивительно! Видеть ее адмирал не мог. Слышать, конечно, тоже. Значит, он узнал о ее присутствии по запаху. Но это ведь просто невероятно! Это было похоже на фокус: как будто бабочки заранее сговорились, и одна спряталась за березу, а другая «угадывала», где она.
Но на самом деле никакого фокуса не было — бабочки действительно могут находить друг друга, не видя одна другую. И не только на небольшой полянке, а за два-три километра. Находят они друг друга по особому запаху. Запах крошечной капельки жидкости, которую и разглядеть-то невозможно, бабочки чувствуют на расстоянии нескольких километров. Вот какой у них удивительный нос! Хотя нет, не нос. Если осторожно отрезать бабочке усики, она этот запах не почувствует даже рядом. Значит, все дело не в носе, а в усах?
Да, в усах!
И даже не в самих усах, а во множестве микроскопических — их несколько тысяч — выростов-волосков на этих усах. Вот что делает бабочку такой чуткой к запахам.
Я решил, что разговор с бабочками окончен. Они, наверное, тоже так думали и если сразу не улетели, то, очевидно, просто из вежливости. Через минуту-другую они снимутся с веточки и полетят в разные стороны… Я еще раз посмотрел на бабочек и тут вдруг заметил у некоторых очень странные пятнышки на нижней стороне крыльев. Пятнышки были какие-то неестественные: у одной бабочки зеленые, у другой, того же вида, красные, у третьей желтые. И похожи они были на точки и тире, как в азбуке Морзе. Конечно, я поинтересовался этими пятнами.
— Светло-голубые точки и тире появились у той бабочки, которая побывала в Германской Демократической Республике, — ответил мне адмирал. — Зеленые — у той, которая прилетела из Западной Германии; желтые — у той, что была в Австрии. А вот у меня точки и тире красные — я побывал в Швейцарии… Как? Ты ничего не знаешь о перелетах бабочек? — воскликнул адмирал, увидав мое удивленное лицо.
— Нет, — признался я, — о птичьих перелетах знаю, а вот о бабочках…
— Птицы? Подумаешь!.. — услыхал я тихий голосок голубянки.
Адмирал сердито повернулся к ней.
— Тебе бы следовало помолчать. Ведь это к вам, голубянкам, не относится.
— Так я же не за себя… — совсем-совсем тихо, так, что я скорее догадался, чем услышал, ответила голубянка.
Пока они разговаривали, я старался вспомнить что-нибудь о перелетах бабочек. И вспомнил! Вспомнил, что в Америке живет красивая большая бабочка — монарх. Эта бабочка ежегодно улетает зимовать на юг, причем преодолевает расстояние почти в четыре тысячи километров! Но то — в Америке. А про наших я ничего подобного не слыхал.
— Ну так вот, — опять обратился ко мне адмирал. — О наших перелетах люди знали очень давно. Еще тысячу лет назад в летописях были отмечены массовые перелеты бабочек. Об этом писали и итальянцы, и французы, и немцы, потому что огромные тучи бабочек проносились и над Италией, и над Францией, и над Германией, пугая суеверных людей…
— Кто же из вас путешественники? — не выдержав, почти закричал я. Мне очень хотелось посмотреть на перелетных бабочек.
— Ну хотя бы олеандровый бражник. Его присутствие уже говорит о многом.
Услышав свое имя, большая бабочка с крыльями, похожими на крылья реактивного самолета, чуть-чуть пошевелилась.
Я знал, что это — ночная бабочка, и днем она почти неподвижна. Зато ночью — это настоящий реактивный самолет! Бражник — самый быстрый летун среди насекомых, быстрее стрекозы. И не только самый быстрый, но и самый выносливый. Ученые определили, что за сутки бражник может пролететь 1200 километров! Как уж он летит, с какой скоростью, сколько времени отдыхает, этого пока не знает никто. Но точно установлено — за сутки он пролетает больше тысячи километров. Возможно, и этот вот бражник к нам под Москву прилетел с Кавказа? Я с уважением посмотрел на бражника, на его сильные крылья. Такой, конечно, может путешествовать, подумал я, но остальные, с их слабыми крылышками…
— Посмотрите сюда, — услышал я голос адмирала, — среди наших бабочек есть гости: несколько махаонов, капустниц и траурниц, недавно прилетевших с юга. Но настоящий кочевник — это вот кто. — Он указал крылом на коричневатую бабочку, похожую на крапивницу.
— Репейница? — вырвалось у меня.
— Она самая, — подтвердил адмирал. — Эти бабочки каждый год улетают на юг, многие зимуют в Африке…
А весной многотысячные стаи снова отправляются в полет. Они прилетают в Европу и расселяются по всему материку. Тут откладывают яйца и умирают. Новые бабочки — их легко отличить и по величине и по яркости окраски (у их перелетных родителей крылья как бы выгорели на солнце и сильно обтрепались в полете, а у этих — яркие) — живут у нас до конца и улетают зимовать на юг. Весной они возвращаются, и все повторяется сначала. Оказалось, и адмиралы путешествуют. Они тоже улетают зимовать на юг, за сотни, а то и тысячи километров, причем летят не стаями, а в одиночку. Не зря их, видно, назвали адмиралами — отважные бабочки!
Поделиться книгой: