Помоги проекту - поделись книгой:
Стрекоза хотела рассказать подробно про разные крылья, но мне не терпелось узнать, как она увидела меня на полянке.
Я, конечно, должен был не спрашивать, а просто посмотреть на два огромных глаза своей собеседницы, занимающие у нее почти всю голову, и догадаться, что такими глазами можно увидеть все сразу. Но оказалось, что это и так и не так.
Действительно, стрекоза очень хорошо и очень многое видит благодаря своим глазам. Но их у стрекозы не два, и не четыре, и не десять, и даже не сто. А целых 20 или иногда 30 тысяч. Глазки эти — их называют фасетками — совсем маленькие и сидят так близко друг от друга, что кажутся одним большим глазом. На самом же деле каждый смотрит отдельно. Правда, один глазок-фасетка видит очень немного, но все вместе они видят прекрасно — и то, что впереди, и то, что сбоку, и то, что сзади. Стрекоза видит не очень далеко — метра на полтора-два. Однако больше, чем наша комнатная муха: та дальше чем на полметра почти ничего не может увидеть. А вот ее дальняя родственница африканская муха цеце видит на 135 метров! Но стрекоза не завидует мухе цеце: глаза стрекозы приспособлены для того, чтобы лучше ловить насекомых во время полета.
Фасетки, из которых состоит глаз стрекозы, разного размера: верхние — более крупные и различают только синий цвет, нижние — поменьше, но зато различают и другие цвета. Стрекозе это очень удобно. Вот летит она и видит добычу, пускается в погоню, догоняет насекомое. Тут уж надо смотреть как следует, чтобы насекомое не скрылось, не потерялось на фоне земли. Для этого стрекозе служат фасетки, расположенные в нижней части глаза.
Глаза у стрекозы удивительные. Но не у нее одной такие необыкновенные глаза.
Вот послушайте, например, историю, которую мне тоже рассказала стрекоза.
Одна пчела как-то услыхала разговор людей о кино. То ли какую-то картину они расхваливали, то ли просто разговаривали, но, в общем, очень захотелось пчеле побывать в кинотеатре. Для пчелы это дело не хитрое: подлетела к двери и — мимо контролера — в зал. Села тихонько на стенку и ждет. Погас свет, заиграла музыка, осветился экран. Люди смотрят, смеются, а пчела ничего не понимает: какие-то картинки и так медленно сменяются — ну прямо скука, хоть спи! А людям интересно, весело. Пчелка еле дождалась конца сеанса, прилетела в улей и рассказала о своем путешествии подружкам. Еще несколько пчел слетали в кино и тоже ничего не поняли. Но ведь людям-то интересно, а они уж наверное не глупее пчел. В чем же дело?
Не знаю, сами люди догадались или им кто-нибудь рассказал, что пчелам не нравится кино, но только они решили выяснить, в чем дело. И выяснили! А заодно узнали очень интересные вещи.
Однако сначала немножко о кино. Каждый, наверное, видел киноленту. На ней маленькие кадрики с почти одинаковым изображением. Но — почти. Если приглядеться, то можно заметить разницу: на одном кадрике, например, у человека рука опущена, на другом уже чуть-чуть приподнята, на третьем еще немножко приподнята, на четвертом — еще, и так далее. Если эту пленку пропускать через киноаппарат медленно, то получится прыгающее изображение — человек поднимает руку рывками. Если же ее пропустить со скоростью 24 кадров в секунду, то получится нормальное изображение. Но так видим кино мы, люди. Пчелы видят совсем иначе. А чтоб они могли увидеть нормальное киноизображение, надо пропускать пленку со скоростью 300 кадров в секунду, то есть в 12 с половиной раз быстрее, чем для людей.
Чтоб убедиться в этом, люди проделали такой опыт: взяли мух, ос и пчел и посадили в круглый цилиндр. Внутри цилиндр был выкрашен в черный и белый цвет — полосками. Насекомые сразу сели на белые полоски — им белый цвет больше нравится. Стали вращать цилиндр. Насекомые держались около белых полосок. Стали быстрее вращать цилиндр — то же самое. Еще быстрей — опять то же. Люди уже давно не различали цвета — для них они слились в сплошной серый, а пчелы, осы и мухи различали. Раскрутили цилиндр так, как если бы шел кинофильм со скоростью 300 кадров в секунду. И только тогда насекомые перестали различать цвета — для них они слились в один, как сливаются для человека кинокадры, пропускаемые через аппарат со скоростью 25 кадров в секунду.
Так люди поняли, какие «кинотеатры» нужны пчелам.
Да, насекомые отлично видят быстро движущиеся предметы. Человек и не заметит, что промелькнуло мимо, а муха, стрекоза или оса успевают разглядеть как следует даже детали.
Впрочем, не у всех такие глаза. Например, таракан может смотреть кино, если лента будет двигаться в два раза медленнее, чем это нужно было бы людям.
Не знаю, слышал ли Мишка Крышкин про кальмаров, но вы, ребята, наверное, читали про них. Это хищные морские животные очень странной формы — у них есть голова и длинные, наподобие щупалец, ноги. Поэтому их, как и осьминогов, называют головоногими. Много интересного можно рассказать про этих животных, но самое любопытное у них — способ передвижения.
Ракету люди изобрели недавно, а природа создала ее сотни тысяч лет назад. Как действует ракета, знаешь? В особой камере, в конце летательного аппарата, происходит взрыв, от взрыва образуются газы и с силой вылетают в отверстие. Вылетают наружу. Но снаружи-то ведь не пусто, снаружи воздух. Газы «стукаются» о воздух, и ракета получает толчок. В зависимости от количества газов и силы их выхода из камеры толчок может быть сильным или слабым. Если взрыв очень сильный, то и ракета может полететь очень далеко.
Вот такая ракета, только живая, существует в природе. Конечно, никакого взрыва внутри не происходит, и все-таки кальмар — настоящая живая ракета…
У кальмара имеется специальное приспособление — большой мускульный мешок. В мешок кальмар набирает воду и с силой выталкивает ее. Струя воды «ударяется» о воду, окружающую кальмара, и он делает быстрый «скачок», как настоящая ракета.
Вот об этих кальмарах я и подумал, когда услышал от стрекозы, что сейчас она покажет мне живую ракету.
«Но откуда в лесу кальмары?!» Мне и в голову не пришло, что «живой ракетой» может быть не только кальмар. Почему-то всегда, если речь идет о «живой ракете», обязательно думают о кальмарах. Кальмар живет за тридевять земель, и все его знают. А у нас под боком живет «ракета» не хуже кальмара, а многие даже не подозревают об этом!
Пока я думал о кальмарах, стрекоза вспорхнула с ветки. Я двинулся за ней. Но легко сказать — двинулся. Стрекоза, по-видимому, не понимала, что мы, люди, не можем продираться сквозь густой кустарник, что нам надо обходить колючие заросли. Стрекоза летела, поблескивая на солнышке крыльями, и, казалось, совершенно не замечала меня. Но я ошибся — стрекоза, хоть и летела впереди меня, прекрасно видела, что творится сзади. Вот тут-то я и убедился, какие необыкновенные у нее глаза! Не поворачивая головы, она вдруг круто свернула и полетела над тропинкой. И скоро мы очутились у лесного прудика, похожего, скорее, на большую непросыхающую лужу. Стрекоза села на травинку, торчавшую из воды, и я понял, что вот тут и надо искать «живую ракету».
Лужа была мелкая, и солнечные лучи пронизывали ее до дна. И чего-чего только не увидел я в луже! Больших жуков-плавунцов, маленьких черных, быстро-быстро кружащихся вертячек, личинок комаров-дергунчиков — мотылей, водяных клопов, головастиков. И среди всего этого плавающего и ползающего мира — еще крупные, сантиметров пяти, насекомые, медленно ползавшие по дну. Что-то знакомое показалось мне в них. Но что? Пожалуй, глаза. Глаза! Точно такие же, как у моей знакомой стрекозы.
Стрекоза по-прежнему сидела на травинке, и я никак не мог понять, куда она смотрит — на меня или в воду.
Я опять посмотрел в воду. Да, конечно, ошибки быть не может — это личинки стрекозы. Ведь у стрекоз, как и у многих насекомых, две жизни. И первая проходит в воде. Из отложенных родительницей яичек появляются личинки. Сначала они маленькие, но за два года — а личинки стрекозы проводят в воде два года, они раз десять линяют — вырастают до 4–5 сантиметров. Потом личинка поднимается по какому-нибудь водному растению — камышу, тростнику, осоке — на поверхность и здесь, на этом растении, торчащем из воды, происходит чудо: шкурка личинки лопается и «рождается» взрослая стрекоза. Правда, крылья у нее еще слабые, но это уже настоящая стрекоза. Пройдет несколько часов, крылья окрепнут, стрекоза поднимется в воздух, и начнется ее вторая жизнь.
Я думал об этом, наблюдая за личинками. Наблюдать за ними было не легко: если личинки не двигались, то на фоне дна они были почти незаметными. Видимо, головастики и мотыли их тоже не замечали — они спокойно к ним приближались. Вот один мотыль оказался совсем рядом с личинкой стрекозы. И тут… Что это? Я не поверил своим глазам! Мне показалось, что личинка стрекозы схватила мотыля рукой. Да, самой настоящей рукой! Я стал внимательно следить за личинками. Вот головастик подплыл к другой личинке стрекозы. Раз!.. Длинная узкая пластинка быстро выдвинулась вперед, два больших подвижных крючка схватили головастика, пластинка снова сложилась пополам, и добыча оказалась у самого рта личинки. Но ведь у стрекоз нет рук. Нет рук и у их личинок. Тогда, может быть, головастик был схвачен ногой? Но все шесть ног у стрекозы оставались неподвижными, я это заметил. А седьмой ноги быть не может. Тогда что же это? Оказалось, она хватает добычу… нижней губой, которая у нее очень сильно вытянута. В спокойном состоянии, когда губа эта сложена, она покрывает переднюю часть головы личинки (отсюда и ее название — «маска»). А когда надо схватить добычу, личинка, не двигаясь с места, выбрасывает вперед свою губу, потом убирает ее, и добыча оказывается у самого рта хищницы. Да, пожалуй, имея такую губу, можно и не двигаться. Теперь я, как мне показалось, понял, почему личинки такие медлительные. Но оказывается, личинки стрекозы вовсе не медлительные. В этом я убедился, увидев, как большой черный жук-плавунец ринулся на одну из личинок. Казалось, личинка неминуемо погибнет — ведь губа может помочь охотиться, но она не спасает от врага.
Жук был уже у самой личинки. Еще секунда, и он ее схватит своими грозными челюстями. Но где же личинка? Там, где она только что была, клубилось лишь маленькое облачко поднятого со дна мелкого песка. Какое-то мгновение личинка висела в воде неподвижно и вдруг снова сделала резкий рывок, будто прыгнула сантиметров на десять. Потом еще и еще несколько раз. Но вот прыжки личинки стали короче, и постепенно она стала опускаться на дно.
Я видел, что у личинки крыльев нет, плавников — тоже, ноги во время этих «прыжков» оставались все время неподвижными. Как же она двигалась? И тут я все понял. Так вот она, «живая ракета»! Значит, не только у кальмаров есть «реактивный двигатель», но и у личинок наших стрекоз тоже. Я посмотрел туда, где только что сидела моя знакомая стрекоза, но ее уже не было на травинке. Она улетела, очевидно, на охоту — ведь стрекозы целые дни проводят в поисках пищи, а моя стрекоза долго разговаривала со мной и все это время ничего не ела. Я, конечно, понимал, что она должна была улететь. И все-таки мне было жалко, что она улетела. Когда-то я еще встречу ее? А у меня оставалось еще немало вопросов. И у вас, ребята, наверное, тоже. Поэтому я сейчас прерву рассказ о том, что произошло со мной в лесу, и расскажу, что я узнал уже в другом месте.
Глава первая, дополнительная.
О том, чего я не мог узнать в лесу
Задумывались ли вы когда-нибудь, как животные получают имена, кто им дает их?
Первое имя животных — так сказать, неофициальное. Вот, например, большая синица. Ты хорошо знаешь эту птичку. У нее множество неофициальных имен. Только в России ее называли, да и сейчас еще иногда называют, и слепух; и зинька, и зинзивер, и большая синька, и кузнечик, и слепушок, и джинжурка. А ее близкую родственницу — синичку белую лазоревку — называют и белый слепух, и голубая синичка, и князек, и сибирская синица. А в других странах у нее другие имена. Пока люди не стали серьезно изучать животный мир, такое разнообразие имен у одного животного не очень мешало. Но вот возникла наука зоология, и появилась нужда в строгой классификации. Ведь если у животного несколько имен, то даже ученые одной страны не всегда поймут, о ком идет речь. Нужны были официальные имена, известные и понятные всем.
Первый человек, который дал животным официальные имена, был шведский ученый Карл Линней. В середине XVIII века он описал 4208 животных и дал им названия. Линней ввел обязательные имена, состоящие из двух слов — как бы из имени и из отчества. Вот та же синица. Ты уже знаешь, что синиц много, и просто сказать «синица» — непонятно, о какой птице идет речь. Ясно только, что о группе птиц, объединенных в один род. Этому роду Линней дал имя «парус». А чтоб знать, о какой птице конкретно идет речь, ей дается второе имя. В частности, у большой синицы есть имя «майор». Значит, она называется «парус майор». («Отчество» пишется впереди имени.) Но все синицы и похожие на них внешне или по образу жизни птички объединяются еще и в семейства. (По-латыни семейство и значит фамилия.) Вот и получается, что наша большая синица будет именоваться так: синица большая из семейства синицевых. А лазоревка — лазоревка белая из семейства синицевых.
К семейству синицевых относятся и другие птицы. Например, корольки. Но корольки — это целая группа (род) птиц. Среди них есть разные виды — желтоголовые и красноголовые. «Имена» у них разные (желтоголовые, красноголовые), а «отчества» — одинаковые (корольки). «Фамилии» же — такие, как и у их сестер-синиц. Значит, полностью называются корольки так: королек красноголовый из семейства синицевых (по «фамилии» синицын). Или королек желтоголовый из семейства синицевых.
Однако «фамилии» животных пишутся редко — ученые и по «имени-отчеству» уже понимают, о ком идет речь. Но зато часто рядом с именем животного встречается фамилия человека. Например, рядом с именем большой синицы мы можем увидеть фамилию Линнея (парус майор Линнея, то есть синица большая Линнея). А рядом с лазоревкой — фамилию Палласа (лазоревка белая Палласа). Это фамилии ученых, впервые описавших этих птиц.
Давать имена животным — не легкое дело! Если Линней в XVIII веке знал четыре тысячи двести животных, то всего через тридцать лет их уже было больше восемнадцати тысяч, в конце XIX века ученые знали почти полмиллиона животных, а сейчас — значительно больше миллиона. И всем даны «имена» и «фамилии». Иногда это фамилии в честь того, кто открыл животное. Иногда новое животное получает имя благодаря своей внешности (например, жук-карапузик), окраске, величине или по местности, где было найдено.
Остается еще добавить, что названия эти пишутся по-латыни — так договорились ученые всего мира. И правильно: ведь если одни названия животных будут писаться на одном языке, другие — на другом, третьи — на третьем, начнется невыразимая путаница.
Не знаю, ребята, кто виноват — скорее всего, я сам, но на странице 8 имеется ошибка. Там написано, что Мишка Крышкин несколько дней охотился за стрекозами на одной поляне. Не верьте этому, ребята. Этого быть не могло. Не могло потому, что на одной полянке несколько стрекоз не может жить. На одной полянке живет только
«Летали и другие стрекозы» — написано на странице 8. А какие? Стрекоз во всем мире очень много — не меньше 5000 видов. Только в нашей стране больше двухсот видов стрекоз. Их можно увидеть и в лесу, и в поле, и даже в городе. А некоторых только у воды. Летают эти стрекозы очень плохо и не решаются улетать далеко от «дома». Если хочешь знать, как называются встречающиеся тебе стрекозы, посмотри на рисунок, помещенный между страницами 64 и 65. Здесь, наверное, есть и такие, которых ты не встречал никогда. Но может быть, когда-нибудь ты их все-таки увидишь.
Бывает ли такое время? В это трудно поверить, глядя на удивительного летуна — стрекозу-коромысло. И все-таки такое время бывает. С наступлением темноты, то есть когда становится прохладно, стрекозы устраиваются на ночь на ветках деревьев или кустов. А рано утром, до восхода солнца, они совершенно беспомощны и не могут летать — стрекозы оцепенели от холода и их можно взять просто руками. Оцепеневают от холода не только стрекозы. Может быть, тебе приходилось видеть, как пчелы или шмели, если неожиданно налетает туча, будто засыпают на цветках. А пройдет туча, выглянет солнышко — и они снова «оживают». Оцепеневают от холода и майские жуки. Вот если бы Крышкин на рассвете не стрекоз ловил, а занялся уничтожением майских жуков, большое бы дело сделал! Если майских жуков весной много — это очень плохо для растений. Жук — вредитель, объедает листья деревьев. Но особенно вредит его толстая белая личинка, живущая в земле. Она портит корни растений, да так сильно, что десять личинок майского жука могут уничтожить растительность на квадратном метре. Эти личинки — очень опасные вредители, и бороться с ними трудно — ведь живут они в земле. А вот не допустить появления личинок, то есть уничтожить майских жуков, пока они не отложили в землю свои яички, можно. Один из самых простых способов борьбы с майскими жуками такой: рано утром, до восхода солнца, под деревьями, на которых замечено много жуков, расстилают полотнища и начинают трясти ветви. Даже от легкого колебания жуки начнут сыпаться на разостланное полотнище — они оцепенели от холода и ни удержаться на ветке, ни полететь не могут.
За утро можно много деревьев потрясти и много опасных вредителей уничтожить. Это — настоящее дело. А погубить даже одну стрекозу — все равно что взять и выпустить на волю несколько тысяч вредных насекомых. Вот как!
— Не может! — решительно сказал мне очень седой и очень уважаемый профессор. — Не может быть у стрекозы семи ног! И восьми не может быть, и пяти, и четырех. Только шесть!
— Но почему, профессор?
— Потому что стрекоза — насекомое. На-се-ко-мое! — повторил он по слогам.
Но это слово мне ничего не говорило, и тогда профессор терпеливо стал объяснять:
— На земле очень много всяких насекомых. Они разнообразны и по внешнему виду, и по величине, и по образу жизни. Но при всем их разнообразии, при всей их несхожести у всех насекомых есть общие признаки. Их три.
Первый. Тело насекомого разделено на отдельные членики. И тело жука, и тело бабочки, и тело кузнечика, и тело мухи состоит из отдельных члеников, как бы насечено. Отсюда и название — насекомые!
Второй. Тело насекомого разделено на три части: голову, грудь и брюшко. Обязательно. Иногда это деление сразу заметно, иногда нет.
Третий. Ног у насекомых всегда шесть, и только шесть. Все же остальные, как бы они ни были похожи на насекомых, если у них не шесть ног, — не насекомые. У пауков восемь ног, и они не насекомые. У сороконожек…
— Сорок! — быстро подсказал я.
Профессор снял очки и укоризненно покачал головой.
— Должен вам заметить, — сказал он, — что название сороконожка произошло вовсе не потому, что у нее сорок ног. Сороконожками называются и такие, у которых всего шестнадцать пар ног, то есть 32, и такие, у которых 48 ног. В нашей стране многоножек с очень уж большим количеством ног нет, а на островах Индийского океана живет многоножка с 278 ногами. В Южной Америке найдено живое существо — многоножка с 700 ногами! И все-таки в России они бы назывались сороконожками. Потому что в России слово «сорок» раньше обозначало не только число — четыре десятка, — но и понятие — «много». Существовало даже такое выражение — «сорок сороков», то есть много-много. А у стрекозы может быть только шесть ног, потому что она — насекомое. И ни одной больше, ни одной меньше!
Глава вторая, основная.
Что умеют бабочки
Я еще некоторое время побродил вокруг лужи, в которой увидел живую ракету, надеясь, что стрекоза вернется. Но стрекоза не возвращалась, и я решил ехать домой. Но только собрался, как вдруг услыхал тихие голоса:
— А мы! А нас? А про нас?
Теперь я не стал никого разыскивать за кустами и деревьями — посмотрел на ветки и сразу же увидел бабочек, сидящих в ряд. Они наперебой повторяли: «а нас», «а про нас», «а мы», «а у нас», и, наверно, от волнения то складывали крылышки над головой, то снова раскрывали их.
— И нас обижают! — сказала красивая, черная с широкими красными полосками, бабочка-адмирал. — И нас, как и стрекоз, обижают!
— Подожди-ка, — перебил я бабочку-адмирала, — дай-ка я на тебя посмотрю. Уж больно чин у тебя высокий.
— А как же! — важно ответила бабочка. — Дали нам это звание не зря, а за красные полосы на крыльях. Они похожи на адмиральские лампасы и на ленты, которые когда-то в старину носили через плечо адмиралы. — И бабочка широко раскинула свои крылья, чтоб я мог лучше разглядеть эти полосы, пересекавшие верхние (будто и правда ленты через плечо) и окаймлявшие нижние крылышки, словно лампасы.
— Ну, теперь рассказывай, в чем дело, кто вас обижает? Наверное, тоже Мишка Крышкин?
— И Мишка Крышкин тоже, — согласилась бабочка, — и еще многие другие.
— Он не понимает, что мы — чешуекрылые! — едва уловил я совсем слабенький голосок.
Я посмотрел в ту сторону, откуда он доносился, и увидел маленькую голубую бабочку.
— Мы же чешуекрылые! — повторила она. Бабочке, наверное, казалось, что она громко кричит, но слышно ее было еле-еле.
Поделиться книгой: