И пусть наступит утро

Сон не приходит к Богданову, несмотря на крайнюю усталость. «Нервное напряжение, — думает майор, — а уснуть просто необходимо. Нужно использовать небольшую передышку…»

Вот уже месяц воюют богдановцы, как ласково их называют пехотинцы. Богданов ловит себя на мысли, что ему приятно это название. Он знает: бойцы гордятся им. Слово «богдановцы» еще больше сплачивает людей, заставляет драться еще яростнее. Полк все время в бою или движении. Они не отошли ни на шаг. Вода Прута, казалось, покраснела от вражеской крови. На наши батареи фашисты бросают все большее число самолетов. Но орудия неуязвимы. Секрет прост: полк маневрирует вдоль реки. Каждая батарея имеет несколько хорошо оборудованных огневых позиций. Это результат бессонных ночей, изнурительного труда бойцов. Но зато люди живы. Полк несет незначительные потери. Это кажется невероятным, но это так. А бои становятся все ожесточеннее. Враг любой ценой стремится переправиться через Прут. На многих участках огромного советско-германского фронта неблагополучно. Войска Западного фронта вынуждены отходить. Острой болью отдается в сердце каждая новая сводка Совинформбюро.

Прошел только месяц, а кажется, что война идет уже долго-долго. Подтянулись, возмужали люда. Богданов гордился ими сейчас больше, чем когда-либо.

Николай Васильевич подумал о том, что давно не было писем от жены: «Как там Манечка с Борей в Днепропетровске, куда их эвакуировали?..»

Грохот снаряда, разорвавшегося рядом с землянкой, заглушает звонок телефонного зуммера. Богданов быстро вскакивает.

— Вас к телефону, — докладывает связист.

— Противник форсировал Прут?! — повторяет майор. — Быть не может!

Но, к сожалению, это факт. Спустя час полк снова на марше. Богданов думает, что к утру они обязательно вступят в бой, но ни к утру, ни к вечеру, ни на следующий день этого не происходит.

Да, враг силен, он понимает это. Фашисты здорово продвинулись, особенно на западе… Иващенко, назначенный 16 июля комиссаром полка, говорил ему, что в гитлеровском генеральном штабе хвастливо утверждали, будто бы «кампания против России будет выиграна в течение четырнадцати дней». Богданов криво усмехнулся: «Не слишком ли быстро вы похоронили нас, голубчики?! Мы еще покажем вам, где раки зимуют!» Он верил, что их отход не может продолжаться долго. Бойцы рвались в бой.

И все же утром они снова отошли, а днем по колонне вдруг разнесся крик:

— Танки!

Майор приказал полку развернуться. Предстояло преградить путь крупной группировке наступающих войск врага. Через двадцать минут артиллеристы заняли боевой порядок. Рядом с майором находился Березин. Он по решению Богданова выполнял обязанности командира подручной батареи.

Отсюда, с высоты, были видны как на ладони раскинувшиеся внизу домики, за ними наша пехота. Какие-то темные точки двигались по диагонали, приближаясь к ней.

— «Барс»! Ускорить готовность! — требует командир полка.

— «Волга»! «Орел»! «Дон»! Доложить о готовности — повторяет Ерохин.

Богданов понимает, что точки, которые увеличиваются в размерах, это и есть фашистские танки.

— «Барс», огонь! — скомандовал Богданов.

Но огня нет. «Сейчас танки атакуют пехоту и начнут утюжить окопы», — подумал майор.

Танки приближались, окутанные облаками пыли.

— Связь, где же связь! — рассердился Богданов. Он обернулся назад и чуть не вскрикнул от радости, встретившись с глазами Раджабова, подключавшего телефонный аппарат.

— Огонь! — повторил майор, и сразу позади них громыхнул выстрел. В левой, ближней, группе танков, с ходу открывших огонь по пехоте, разорвался снаряд.

Один из танков вдруг круто развернулся и застыл. Из открывшегося люка стали выпрыгивать гитлеровцы.

— Подбит! — радостно воскликнул кто-то.

На высоту, где они разместились, обрушился шквал огня.

Вражеский снаряд разорвался почти у окопа. На планшет и карту Богданова посыпался мелкий песок. Второй, снаряд разорвался чуть дальше.

— «Барс»! — снова скомандовал Богданов. — Огонь!

Третий разрыв — и снова рядом с окопом. Враг пристрелялся или просто усилил огонь. Можно подумать, что разрывы ищут именно его наблюдательный пункт.

«Выйти из окопа сейчас просто невозможно, — лихорадочно соображал Сергей, — но вместе с тем нужно. Да, очень нужно, вот-вот прекратится огонь, и на пехоту снова поползут танки».

Богданов увидел, как с соседнего пункта выполз боец и, припадая к земле, побежал по линии связи. «Подвиг начинается тогда, — подумал майор, — когда человек перестает думать о себе…»

Через минуту Раджабов уже полз по линии, прижимаясь к земле под смертоносным дождем осколков. Много раз за этот месяц цриходилось Хамре восстанавливать связь под огнем врага. Цолзком и мелкими перебежками он преодолевал первые сотни метров. Противник буквально засыпал минами. Раджабов старался не думать о них. Вспомнилась известная поговорка: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». И он снова ползет, прижимаясь как можно плотнее к земле. Огонь будто немного слабеет… Вдруг какая-то сила подняла в воздух связиста, сухие комья земли заколотили по лицу. «Связь!» — мелькнуло и угасло в сознании.

Березин заволновался не на шутку. Богданов требует огня, пехота молит о том же, а связи нет. И нет Раджабова. Неужели погиб?

Но связист жив. Вот он снова ползет вперед. Огонь действительно стихает. Это дурной признак, нужно спешить. Где же обрыв? Наконец-то! Вот он. В руках Хамры конец провода. Где же другой конец? Как он сразу не увидел его?! Провод здесь, совсем рядом. Пальцы уверенно делают сросток, сверху на него наматывается изоляционная лента. Хамра подключает аппарат.

— Да, да… Сейчас… Второй обрыв где-то… Сейчас. Отключаюсь.

Раджабов удлиняет перебежки. Он понимает: сейчас от быстроты его действий зависит жизнь многих людей. Найти обрыв связи. Второй обрыв оказался метрах в шестидесяти — семидесяти. Хамра быстро оголяет провод, но бстрая боль вдруг обжигает бок.

«Ранен? Сейчас потеряю сознание… Где этот провод? Его еще нужно соединить… — Каждое движение теперь дается с неимоверным трудом. — Нет, нет, — шепчет Хамра и, превозмогая боль, всем телом тянется туда, где должен быть второй конец отсеченного осколком провода. — Нашел!» Хамра зачищает блестящий кончик и одним, едва заметным и известным только связисту движением делает сросток. На это уходят последние силы, проверить линию он уже не в состоянии. В глазах у него рябит, все плывет и кружится. Нестерпимо хочется пить… Но сделанный им сросток уже оживил линию связи. Огневая позиция и наблюдательный пункт вызвали друг друга одновременно.

— Огонь! — радостно кричит Богданов.

Поздно ночью, описывая этот бой в журнале боевых действий полка, Богданов назвал его боем под Ларгуцей, по имени населенного пункта, расположенного невдалеке. В конце он написал фамилии двух погибших бойцов — Мираков и Раджабов. Богданов хорошо знал обоих. Оба были отличниками РККА, и он предоставлял им в сороковом году как поощрение краткосрочный отпуск. И вот их нет…

Богданов задумался. Опять мысли его перенеслись к семье. Он получил от Марии Ивановны два письма. Первое — о том, что она вместе с Боренькой благополучно прибыла в Днепропетровск, и второе — о том, что они хорошо устроились. Эвакуация семей командиров и сверхсрочников из Гнаденталя была проведена организованно, в точном соответствии с планом, разработанным им, Богдановым, еще в мирное время. Богданов был очень рад этому. Но вот уже более десяти дней писем не было, хотя первые два письма были написаны с перерывом в три дня и Маня обещала, что будет писать часто и обо всем. Богданов не знал, что и думать. Ему казалось, что болеет Боренька. В голову лезли и более страшные мысли. Ведь фашисты бомбили Днепропетровск…

Не получали писем, правда, и другие командиры, его соседи по дому в Днепропетровске. Но это отнюдь не было утешением. Так хоть они могли бы передать какуюнибудь весточку о том, как там Манечка и Боря…

«Родная моя! — писал Богданов жене. — Что случилось? Здоровы ли ты и Боренька? Меня очень волнует ваше молчание.

У нас горе — первые потери. Убиты мой адъютант Марков и два красноармейца. Если бы ты зиалал какие это были замечательные люди!.. Все переживают их гибель. Нас утешает только одно: они пали героями и за каждого из них враг поплатился сотнями жизней».

А ниже приписка: «Нас называют богдановцами. Расскажи об этом Боре».

Одесса вступает в бой

Выполняя приказ, майор Богданов отвел полк за Днестр. Третий дивизион, с которым был и командир полка, занял боевой порядок против населенного пункта Кицкань. Противник, занявший Кицкань, активных действий не предпринимал, но на колокольне церкви установил наблюдательный пункт. Даже появление одной повозки вызывало огневой налет вражеской артиллерии. Боеприпасов гитлеровцы не жалели. Передвигаться в светлое время стало невозможным.

— Уничтожить! — приказал Богданов командиру третьего дивизиона. Командир дивизиона возложил выполнение этой задачи на Свитковского. Командир седьмой батареи не замедлил открыть огонь. Стрельбу наблюдали все. Он красиво провел пристрелку и перешел на поражение. Разрывы снарядов снова и снова опоясывали церковь, но позолоченный купол колокольни продолжал вызывающе сверкать.

— Прекратить стрельбу, — распорядился Богданов. — Придется, видимо, ночью подвести орудие и разрушить купол прямой наводкой… Это, конечно, рискованно, — вслух рассуждал Богданов, — но другого выхода нет.

Однако через несколько минут справа сзади вновь ухнуло. Третий дивизион снова открыл огонь.

— «Дон», — запросил Богданов, — доложите, куда, по чьей заявке открыли огонь? — Но тут он увидел, что разрывы ложатся у церкви.

Богданов хотел остановить стрельбу и сделать внушение, но после четвертого выстрела позолоченный купол колокольни скрылся в огне и дыму. Когда густой черный дым рассеялся, все увидели, что купол исчез, словно его и не было.

— Молодец, «Дон»! — передал Богданов. Он вспомнил весну тридцать второго в Днепропетровске. Половодье затопило улицы. От проспекта Маркса до Дома Красной Армии переправлялись на лодках. Льдины громоздились одна на другую и угрожали железнодорояшому мосту. Положение становилось критическим.

— Разрешите разрушить лед? — предложил Богданов.

— Ты что, в тюрьму захотел? — спросил его приятель, работник особого отдела. Своими орудиями ты все сено на той стороне спалишь. Шутка ли, артиллерия большой мощности — и вдруг по льду. Не бери на себя такую ответственность. Это молодость, Богданов, бравада, учти…

— Разрешите, — убеждал командира полка старший лейтенант Богданов, тогда еще командир батареи.

— Попрощаемся, Манечка, — шутил он, уходя из дому, — иду разрушать лед. — Поцелуй меня, может быть, долго не увидимся.

Тяжелые бетонобойные снаряды разметали толстый лед. Угроза мосту была ликвидирована.

Богданов улыбнулся, вспомнив, как удивились они с женой, когда ему выдали денежную премию…

— Молодец, Свитковский, — повторил он, но ему доложили, что огонь вел Березин. «Без разрешения», — отметил про себя Богданов, но промолчал.

…Еще два дня полк стоял у Кицкани. Каждый час приходили тревояшые вести: выше по течению противнику удалось форсировать Днестр. Ночыо полк снялся со своих позиций.

Наблюдательйые пуйкты зайймали утром. Й вдруг неожиданность: на обратных скатах высоты, куда поднялись Богданов с командирами и бойцами, оказались… гитлеровцы.

Пули вражеских автоматчиков поднимали фонтанчики ныли.

— Живее, живее, — торопил майор, готовя ручной пулемет к бою. Бойцы поползли под огнем.

Березин остался лежать рядом с Богдановым, положив перед собой две гранаты и зажав в руке пистолет. С ними оставалось уже не более двадцати человек, когда Сергей увидел, что гитлеровцы на мотоциклах устремились на них, ведя на ходу огонь. «Пора отходить, чего он медлит?» — подумал Березин, глядя на припавшего к пулемету командира полка.

— Отходите! — крикнул Богданов, словно угадав его мысли, и полоснул нападавших короткой очередью.

Несколько вырвавшихся вперед мотоциклистов кувырком покатились вниз.

— Отходите! — повторил майор, на миг повернув к Сергею возбужденное лицо.

Сергей оглянулся. Рядом с ним были Кирдяшкин и Гасанов, чуть левее стрелял из карабина Пронин.

Фонтанчики снова запрыгали вокруг головы Сергея.

— Отходите! — еще раз уже зло крикнул Богданов. И, встав во весь рост, он положил ручной пулемет на сломанные перила моста и в упор стал расстреливать нападавших.

Когда они отошли, дорога через мост была уже отрезана.

Богданов, Кирдяшкин и Пронин поползли по левой стороне, а Сергей и Гасанов — по правой. Сергей переполз через какие-то валуны и едва добрался до воды, как несколько вражеских мотоциклистов выскочили на мост.

— Хенде хох! — услышал Сергей лающий оклик. — Рус, сдавайсь!..

С другой стороны моста раздалась пулеметная очередь. «Богданов?!» — рванулся было Сергей, но увидел майора и Кирдяшкина уже на другом берегу речушки. Пронина с ними не было…

За мостом снова застрекотал пулемет. «Пронин?!» — Березин в нерешительности застыл на месте и вдруг увидел, как к мосту перебежками подходила наша пехота. Пронин с пулеметом подошел последним. Новый адъютант Богданова лейтенант Веселый передал Сергею, что ручной пулемет останется в батарее.

— Майор сказал, что и пулеметчика даст.

Скоро Березину действительно представился уже немолодой, краснощекий усач с широкими плечами.

— Пулеметчик, еще с гражданской… — доложил он. — А сам одессит. С судоремонтного, слыхали про такой?

Березин не успел поговорить с ним, как вызвали в штаб. Здесь он узнал, что основная масса войск отходит на Николаев, прикрывая пути на Донбасс, к которому рвался враг, а меньшая часть войск прикроет Одессу. На карте жирными синими стрелами были обозначены направления ударов третьей гитлеровской армии.

С наступлением темноты, оставив небольшой заслон, наши части двинулись к Одессе. Полк Богданова выступил на час раньше пехоты. Отход на Одессу означал, по мнению Богданова, что отступление кончилось. Позади было море. «Там, видимо, уже организована оборона», — думал он, зная, что в Одессе размещался до войны штаб округа.

Газик с открытым верхом, в котором ехал Богданов, двигался впереди колонны. Майор волновался: рация, оставленная вместе с заслоном, не отвечала.

— «Верба»! «Верба»! — настойчиво повторял радист.

— Странно, — озабоченно произнес Богданов, обернувшись к адъютанту, сидевшему рядом с радистом на заднем сиденье. — По времени они должны быть уже на приеме…

— Может, питание село, — предположил лейтенант Веселый и, помолчав, добавил: — «Верба» ведь докладывала, что фашисты бомбят оставленные нами позиции, значит все в норме. Еще и двух часов не прошло…

— «Верба»! «Верба»! — снова заговорил радист. — Слышу вас плохо, даю для настройки: раз, два, три…

— Ответила! — оживился майор. — Ну, что там у них?

Через несколько минут Богданов расшифровал полученную радиограмму.

— «Преследуют, заслон сбит», — прочел он первую строчку. — Остановитесь там, вон за тем леском, — тронул майор за плечо шофера. И, обернувшись к Веселому, негромко сказал: — Дайте сигнал — командиров дивизионов ко мне.

Богданов вспомнил показания пленного офицера-эсэсовца, взятого третьего дня. «…Германское командование уверено, что русские войска потеряли способность к сопротивлению. Еще одно усилие, — хвастливо заявлял офицер, — и вас отбросят к морю, обойдут ваши фланги, и на плечах советских дивизий армия фюрера ворвется в Одессу. Вы охвачены тисками брони и огня. Сопротивление бесполезно».

«Что ж, — зло подумал Николай Васильевич, — надо бы. показать этим фашистским хвастунам, что русские войска отнюдь не потеряли способности к сопротивлению».

Богданов отошел на несколько шагов от дороги, где неподвижно застыли автомашины и штабной автобус, и углубился в карту. До заданного рубежа осталось не менее двух часов движения, а танки врага могли появиться и через час… Их нужно задержать хотя бы на три-четыре часа. «Но кто займет оборону на этом рубеже?» Богданов знал, что позади, не считая сбитого гитлеровцами заслона, никого уже нет. Не с одними же пушками принимать бой с рвавшимися к городу танками.

Но что-то все же следовало предпринять. Двигаться дальше но шоссе означало ожидать, пока враг раздавит полк гусеницами. Можно свернуть на проселочную дорогу и продолжать движение к городу. Казалось, это и есть решение. Но оно открывало врагу дорогу на Одессу, ставило под удар идущих впереди наших людей… Богданов потер виски. Что делать? Никто не мог потребовать от него, чтобы фашистским танкам был противопоставлен артиллерийский полк. Он и думать об этом не имеет права. Ни на одном учении никогда полку не ставились такие задачи, он даже не слышал о подобном…

Майор снова развернул карту. Неслышно подошел лейтенант Веселый.

— Командиры дивизионов прибыли! — доложил адъютант.

«Да, это можно назвать как угодно, нО другого решения нет». Богданов написал несколько строк и, вырвав листок из блокнота, протянул адъютанту.

— Отправьте полковнику Рыжи, срочно! — сказал он и подошел К командирам дивизионов.

— Заслон сбит! — объявил командир полка. — Танки врага идут, на Одессу. Они могут быть здесь раньше чем через час. Я решил: первый и второй пушечные дивизионы развернуть у Благоево с задачей не допустить прорыва танков в направлении Свердлово, Одесса. Третий дивизион прикроет оба дивизиона с закрытых позиций, воц из-за того бугра, — показал майор. — Мой наблюдательный пункт — йместе с командиром третьего дивизиона. — Богданов сделал паузу и, обведя взглядом сосредоточенные лица командиров, добавил: — Вооружите людей гранатами и бутылками с горючей смесью. Танки не должны пройти.

— Я, стало быть, поеду с первым дивизионом, — как нечто само собой разумеющееся сказал Богданову старший политрук Иващенко.

Майор бросил быстрый взгляд на комиссара. Значит, Иващенко не только принимает его, командира, решение, но и одобряет его.

Сорок минут спустя Богданову доложили, что полк готов к бою.

— Теперича и закурить мояшо, — услышал Богданов и, обернувшись, увидел Пронина, свернувшего громадную козью ножку. — Держи, — сказал Пронин и передал кисет с махоркой Морщакову.

Морщаков дежурил у стереотрубы и первым на наблюдательном пункте доложил о танках. Освещенные лучами заходящего солнца, танки отчетливо выделялись на фоне оранжевого закатного неба. «Вот бы накрыть!» — подумал Сергей, глядя на них. Несколько минут прошло в напряженном молчании.