Старый дом (сборник)

— Дядя Сабит, едем с нами! — кричит он. — Картошку будем на костре печь! Смотрите, у меня сколько, всем хватит!

Гришка торопливо полез в карман, но вместо картофелины вытащил какой-то грязный сверток.

— A-а, посмотри, Сабит, что я нашел! Мы за огородом Петыр-агая купались, там самое глубокое место. Можно даже с берега нырять. Я нырнул, — и смотри, что нашел. Правда, это от трактора?

— Ну-ка, кидай сюда, посмотрим.

Гришка бросил сверток через реку. Сабит ловко поймал его на лету, развернул тряпицу. Олексан с любопытством заглянул: там лежали четыре свечи. Целый комплект, совсем новые свечи. Олексан сразу узнал их.

— Гришка, а ты в воде трактор не нашел? — засмеялся Сабит. — Какой шайтан прячет в воду свечи? Аликсан, совсем ничего не понимаю, а?

Гришка для друга был готов на все: пусть Сабит берет свечи! Махнув рукой, он повернул лошадь.

— Дядя Сабит, бери их себе насовсем. Я себе, может, еще найду. — И ускакал догонять своих друзей.

Олексан стоял в замешательстве. Что делать? Сказать или не надо? Конечно, Сабит тогда всем расскажет, и Андрею тоже. Вот тебе и будет — "молодец, Кабышев"!

— Н-не-е знаю, Сабит… как это они попали в воду. Может, потерял кто…

— Чудак ты, Аликсан! Кто же может потерять свечи в воде?

— Ну… случайно упали…

Сабит покачал головой.

— Ай-яй-яй, плохой человек, если свечи в воде потерял! На, Аликсан, возьми их себе, пригодятся. Мне сейчас не нужны. Бери, бери, почему так на меня смотришь?

Потом Сабит вдруг заторопился, побежал в поле. Олексан смотрел ему вслед: "Пошел, наверно, к своему трактору. Там сейчас Дарья пашет. Ну конечно, он не догадался. И надо же было, чтоб этот Гришка их выловил!" А теперь они снова у него, лежат в кармане, и он даже чувствует какой-то неприятный холодок. Проклятые свечи!

Олексан резко повернулся и зашагал домой. Какой нехороший сегодня день! Коля, собрание, а теперь вот — эти свечи.

В доме было темно: Макар и Зоя не зажигали огня, сумерничали. Отец сидел у стола, на своем месте, мать стояла, прислонившись к печке. На вошедшего Олексана не взглянули. Молчали. Мать как-то скорбно, глубоко вздыхала. Олексан постоял немного возле двери и стал раздеваться. Неожиданно Зоя громко всхлипнула, плаксиво закричала:

— Зачем пришел? Иди на квартиру! Если они тебе дороже, зачем сюда идешь?

Олексан не успел повесить одежду, — рука остановилась в воздухе. Сердце сжалось: "Вот, начинается. Мало еще…"

— Подожди, мама…

— Чего годить-то, чего? Драться лезет! А знаешь, что делаешь? Нас позоришь!

— Подожди ты, мама! Если этого рыжего раз ударил, то не зря! Пусть не ворует! Это он меня позорил, да и вас тоже.

— А тебе что за дело! A-а, больно хороший, умный стал! Дома керосина нет даже в лампу налить, а он…

Раз уж сам не догадался принести, другим не мешал бы…

Это было уже чересчур. Подойдя к матери, Олексан встал перед ней, протянул к ней руки;

— Мама! Ну зачем так говоришь? В погребе, в большой бутыли — там что? Наворованное! Рыжего не так за это надо бить!

Зоя оторвалась от почки, подалась вперед, грудью на Одексана, визгливо крикнула:

— И мать бей! Ну, чего не бьешь? Ой-ой, сердце мое! Ой, сердце мое! Одного избил, теперь матери черед!

Олексан растерялся, отступил, не зная, что сказать. Попробуй поговори с ней: не понимает, свое твердит.

— Тебе всегда всего мало, мама! Почему другие ворованный керосин не берут?

— А тебе какое дело! — все больше распаляясь, кричала Зоя. — Ешь, что на столе, не спрашивай, откуда! Красивым быть захотел! Гляди, как бы совсем голеньким не остался! С людьми-то хорош, а дом пусть хоть сгорит, да?

До сих пор молчавший Макар встал, с грохотом отшвырнул стул, шагнул к Олексану:

— Олексан! Видно, тебе с нами не жить. Уходи, слышишь! Живи как хочешь, уходи из дома! Не доводи нас до плохого!

Обернувшись к плачущей Зое, заорал:

— Перестань ты, баба!.. — И закрыл лицо руками. — Что это за жизнь, а?..

Зоя сразу замолчала, словно подавилась. В доме стало очень тихо, тихо, будто в яме. Олексан с минуту стоял ошеломленный. Медленно до сознания доходило: "Ага, из дома гонят. Отец сказал: "Уходи, по-хорошему уходи". Ну что же…" Каким-то чужим голосом проговорил, еле выдавливая из себя слова:

— Гоните? Я… уйду, сейчас же… Верно, не жить мне тут… Нехорошо мы здесь живем, я-то ведь понимаю… Не любят нас люди. Никто не любит! Я слышал это, сколько раз слышал! Прогонят нас, как Микту Ивана тогда прогнали…

Макар отнял руки от лица, пошатываясь, вышел на середину избы. Было уже совсем темно, только из бокового окна еле струился сумеречный свет. В этой полутьме Макар казался большим, лохматым. Махнув рукой, крикнул:

— Ты нас не учи, как нам жить! Молод еще! Уходи, живи, как хочешь…

Сорвав с гвоздя фуфайку, Олексан торопливо натянул ее на себя, рванул фуражку, глубоко натянул на голову. "Ну что ж, кому дома жить, а кому уходить. Теперь все понятно. Ничего, не пропаду!" Мысли обрывками мелькали в голове. Ясно было одно: надо уходить!

Сильно хлопнув дверью, бегом бросился к воротам, откинул запор и выбежал на улицу. Лусьтро бросился было за ним, но цепь отбросила его назад; и он остался, жалобно скуля, мечась взад-вперед на проволоке.

Глава XV

Олексан ушел, а Макар, остыв, уже пожалел: зря погорячился. Надо было сдержаться, промолчать. Про себя надеялся: Олексан скоро вернется. Куда же ему, как не домой? Разве проживешь долго у чужих, когда есть родной дом? А то — и подумать страшно: вся деревня будет тыкать в Макара пальцами: "Вон, Макар столько съел, что теперь обратно изо рта лезет — родного сына из дома выгнал". Будто без того мало разговоров: дескать, Кабышевы такие да сякие, жадные, скупые…

Во всем, что случилось, винил Зою. Из-за все в деревне ходят про них нехорошие слухи, из-за нее в семье неполадки, из-за нее теперь ушел Олексан. И кто надоумил ее менять самогон на керосин? Хотя бы его спросила. Благо, если бы не было керосина, или неоткуда достать, а то — пожалуйста, поезжай в Акташ и вези хоть целую бочку!

Стиснув зубы, Макар исподлобья зло глядел на жену, на ее подвижную сухонькую фигуру. И в чем только у нее душа держится! Не хотел бы ее видеть, не хотел бы ее слышать, да глаза видят, уши слышат. Со смиренным видом зря обиженного человека Зоя возится около печи, гремит ухватами, горшками, ступает мягко, словно большая кошка. Спать ложится отдельно, в женской половине стелет себе шубу, и, прежде чем лечь, долго молится, в темноте размахивает руками и шепчет, шепчет: "Осто, великий, светлый боже… пошли здоровья… не оставь в милости своей…" Макар слышит ее шепот и, скрипя зубами, тяжело ворочается на своей койке, думает угрюмо: "И без бога еще долго протянешь: говорят, скрипучее дерево долго стоит… Эх, жизнь! Жили до сих пор — все было ничего, а раз началось, — и все рушится… Как плотина: сверху смотреть — все хорошо, а в один день взяло да прорвало. Вода ее размывала помаленьку, пробила да развалила!.. А здесь — где пробило, когда началось?"

Олексан не вернулся. Прошел день, второй, вот уже неделя прошла — не вернулся Олексан. Макар и Зоя, каждый про себя, ждали: вот-вот сын откроет ворота, стуча сапогами поднимется по лестнице, откроет дверь… Макар готовился: только сын вернется, спокойно, ладком поговорить. Пусть на отца обиду не держит — в жизни всякое бывает, Пусть поймет, не маленький. Если в их семье не будет согласия, люди совсем засмеют. Скажут, что Макар единственного сына от себя отделяет, А чего Олексана отделять? Ведь ему все нажитое принимать, свое наживать! А как же иначе?

А Зоя думала: "Вот вернется Олексан домой, будет виниться перед матерью: "Мама, я виноват, не сердись, вперед умнее буду". А она скажет: "Ладно уж, я-то на тебя не сержусь. В семье надо жить в согласии да в мире. Знаешь, когда пчелиная семья сильная и дружная, ее никакая болезнь не берет, никакие враги ей не страшны".

Чтобы не было лишних разговоров да расспросов, Зоя и Макар на людях о сыне не заговаривали, не расспрашивали. Знали, что Олексан ночует в своей бригаде, у Петыр-агая. Но люди сами, будто невзначай, то и дело спрашивали: "Говорят, вы сына своего отделили? Правду говорят али нет?" Макар ничего не отвечал или обрезал сразу: "Врут"… А Зоя растягивала губы в улыбке: "Осто, за что нам Олексана отделять? Была бы семья большая, а то ведь трое живем! Уж мы его как нежим, прямо на руках носим…" Говорила с улыбкой, а в груди ворочалась злоба: "А вам-то что за дело? Проклятые, чужому горю радуются!"

Но, видно, над их домом злой ворон прокаркал: несчастье за несчастьем пришло.

Спустя несколько дней после ухода Олексана стали роиться пчелы. Вышли сразу два роя, и один из них Зоя тут же впустила в свободный улей, нарочно припасенный для такого случая. А другой, выйдя из улья, вдруг поднялся и привился на тополе, что рос у забора на улице. Растерявшаяся Зоя забегала по двору:

— Ах, бог ты мой, улетит ведь, сейчас улетит! О, господи, хоть бы снять успеть!

Рой привился высоко, без длинной лестницы никак не достать — даже водой не спрыснешь. Причитая, Зоя, славно курица, металась со двора на улицу, с улицы на двор. Потом догадалась, что нужна лестница, кое-как приволокла ее, стала приставлять к тополю. Лестница была дубовая, пяти метров длины — Макар сам делал, — и Зоя никак не могла ее поднять. Оглянулась, — кого бы попросить? Не Марью же — та, верно, и так уж посматривает в окно да радуется чужой беде. Еще бы — ведь в деревне все завидуют Кабышевым, радуются, когда у них горе. И другие соседи не придут. Улица пустая — все на работе.

И тут откуда ни возьмись Марья подбежала к ней, не сказав ни слова, взялась за лестницу, стала помогать. Вдвоем кое-как поставили, теперь легко было достать до ветки, где привился рой. Марья молча ушла, а Зоя даже не поблагодарила ее.

Теперь как же рой снять? Не иначе, придется отпиливать ту ветку. Зоя бегом кинулась к амбару, схватила ножовку Макара, только начала взбираться по лестнице, — глянула вверх и ахнула: клубок пчел начал разматываться. Пчелы летали вокруг матки, множество крылышек гудело обеспокоенно.

— Ах, бог ты мой, уходят, уходят! — шептала Зоя, не сводя глаз с роя. — Где теперь привьются? Ах ты, изъян какой…

Рой поднялся, сильно гудя, оторвался от тополя — улетел. Зоя кинулась за ним, причитая тонким голосом:

— Ай-ой, боже-е, рой уходи-ит.

Добежав до Акашура, остановилась. А рой, перелетев через реку, медленно стал удаляться, пока, наконец, совсем не скрылся из виду…

Когда Макар пришел, Зоя рассказала ему о случившемся. Но Макар ничего не сказал, как будто это его и не касалось. Зоя обиделась: "Что же это такое? Как будто мне одной нужно".

Прошло еще несколько дней. Однажды Зоя вышла в садик и всплеснула руками:

— Осто, да что это за несчастье такое!

Вокруг одного из ульев валялись пчелы, и возле летка еле-еле ползало еще несколько, — но, видно, такие слабые, что уже не могли взлететь. На глазах у Зон они свалились и замерли. Какой-то мор напал на них! "И как раз рой-то молодой. Или улей плохой? Да чего ему быть плохим — еще отец в нем пчел держал. Должно быть, сглазили. Завистливых людей много…"

Назавтра стали гибнуть пчелы и в других ульях, и на земле валялось уже много маленьких коричневых трупиков. Одна и та же болезнь косила их: сначала слабеют, не могут подняться с летка, будто ушибленные, крутятся на одном месте с бессильно опущенными крылышками. Потом падают, переворачиваются и замирают. "Сглазили, — решила Зоя. Поджав губы, вздохнула. — Чтоб им на свою голову тьфу, тьфу!"

Макар клал мертвых пчелок на свою загрубевшую ладонь и подолгу рассматривал, почти не чувствуя прикосновения маленьких мохнатых телец. "Вот летала-летала, а теперь лежишь… мертвая. Должно быть, много меду переносила в свой улей — ишь крылышки как обтрепались. Бедняжечка… Видно, и в дальних полях побывала. Старательная была… А что толку? Работала, работала, а теперь вот — мертвая. Эх ты, малышка!.."

Но пчелы продолжали гибнуть. Пришлось идти к соседке, попросить Галю пойти посмотреть на пчел.

Галя пчеловодство знала очень слабо, — что могли дать несколько часов лекций в институте? Так считалось: для агронома-полевода этого вполне достаточно. Но отказать Макару было неудобно, и Гале пришлось зайти в соседский садик. Надев лубяную шапочку с мелкой проволочной сеткой, она с опаской приблизилась к ульям. Макар стоял среди ульев с непокрытой головой, руки тоже были голые, но пчелы его не трогали.

Галя увидела мертвых пчел.

— Макар Петрович, а как по-вашему, что с ними случилось? — смущаясь своего незнания, Галя решила сама спросить Макара. Он должен лучше знать — не первый год возится с пчелами.

Макар поднял на нее глаза, медленно отвел; сказал нехотя:

— А кто их знает… Бывает, понос губит. У этих будто не то. Откуда заразе этой взяться? Свои семьи здоровые, в округе тоже не слыхать, чтобы пчелы болели. Не знаю…

Галя наморщила лоб, стараясь припомнить немногие сведения по пчеловодству, полученные в институте. "Понос? Что-то не помню… А еще этот — гнилец американский и европейский. Инфекция может сохраняться очень долго, даже в старых ульях. Но здесь другое — не похоже, чтобы был гнилец. К тому же им заражается только молодь. Похоже, они отравились, характерные признаки интоксикации… Но чем, откуда?"

Макар нарушил молчание.

— В тот, крашеный улей недавно молодую семью пустили. Сильная была семья, а пропали все, ни одной не осталось…

— С того улья и начался падеж?

— Как раз с того. Я его недавно выставил, почитай, всего неделя. Нынешний рой туда пустили, подкармливали модом… — Макар помолчал, пожевал губами… — Улей этот в сарае валялся. Когда-то у тестя стоял… Много пчел держал, весь сад был ульями заставлен. А потом пчелы пропали, да и хозяева… тоже пропали. С концом…

Вдруг замолк: для чего это он рассказывает девчонке о Камае? Ей-то все равно — был Камай или совсем его не было на свете.

Галя чувствовала себя неловко: стоит человек намного старше ее, ждет ее совета.

— Ну, Макар Петрович, я не знаю, как тут помочь… Посмотрю в книгах, а кроме того… Давайте, Макар Петрович, я сдам на анализ в районную ветлабораторию несколько погибших пчел! Это будет самое верное.

Обрадованная найденным решением, Галя вышла из садика и сняла сетку. Она направилась уже к воротам, но Макар ее остановил:

— Галина Степановна, погоди-ка. Поговорить надо…

"Что еще? Опять затащат к себе, станут разворачивать полушалки да отрезы? Нет, ни за что не пойду!"

— Что такое? — Галя нетерпеливо обернулась к Макару.

Макар опять пожевал губами, почему-то погладил щеку. Видно, трудно ему было начинать этот разговор.

— Олексан… Он не приходит к нам. Ушел… — Макар помолчал, не глядя на Галю. — Как он… там?

Галя прикусила губу. В первую минуту она не могла попять: почему Кабышев спрашивает у нее об Олек-сане? Внимательно посмотрела на Макара и почему-то сразу ясно заметила, как он сильно постарел с того времени, что она приехала в Акагурт.

— Да, я слышала. А Олексан… как вам оказать… по-прежнему работает. Я давно не была у трактористов, и с тех пор, как он… ушел от вас, наверное, виделись раз, не больше. Он ничего мне об этом не говорил. А… почему он ушел?

Макар стоял, упрямо разглядывая носки своих сапог. Покачав головой, сказал с заметной дрожью в голосе:

— Не гнали мы его… сам ушел. Не захотел с нами жить. Люди, может, разное говорят, а я… не гнал его. Коли увидите его там, скажите: мол, зря ушел… отец на него обиду не держит.

В эту минуту у Макара был такой униженный и жалкий вид, что Гале стало тяжело, и она согласилась:

— Хорошо, хорошо, я ему передам. Поговорю с ним…

— Вот, вот, поговорите, — облегченно вздохнул Кабышев, видимо радуясь, что Галя поняла его.

А в это время в доме, у окна, за сдвинутой занавеской, стояла Зоя, прислушиваясь к разговору. С обидой думала: "A-а, сына выгнал, а теперь сам же и обратно? Только не старайся, не отдам я тебе сына. Не отдам, мой он, Олексан!"

С треском распахнула она створки окна:

— Макар, ты чего там людям банки рассказываешь? Заходи, суп остынет!

А Гале — ни слова, будто и не было ее. Всем своим существом теперь она ненавидела и Галю, и всех трактористов этой проклятой бригады. Была уверена: это они испортили Олексана, учат жить по-своему. Оторвали сына от матери, шайтановы дети!

Галя обернулась, посмотрела на Зою. Взгляды их встретились. Зоя торопливо, со стуком закрыла окно.

Глава XVI

В конце загона стоит запряженная лошадь. Это дежурит лошадь Параски. Сама Параска куда-то ушла. На телеге — полная бочка с керосином. Чтобы не свалилась, Параска подложила под нее с обеих сторон по кирпичу. Лошадь стоит уже давно, спокойно дремлет, чуть шевеля ушами: одолевают мухи. Но вот она насторожилась: в чуткую дремоту проник новый звук. Подняла голову и снова равнодушно опустила: ничего нового, всего-навсего трактор спускается с холма.

Доехав до конца загона, Олексан направил трактор прямо к телеге. Лошадь, испугавшись, отпрянула, телега накренилась, и бочка, перекатившись через кирпич, упала на землю.

Трактор остановился возле самой телеги: Как раз в эту минуту из рощи, с охапкой зеленых веток, показалась Параска. Она что-то кричала, но из-за шума трактора ничего нельзя было разобрать. Олексан заглушил мотор, и тогда донеслось: