Старый дом (сборник)

Коля сел. После него говорил Ушаков, затем Андрей, Галя. Коля молчал, казалось, даже не слышал, о чем говорили. Лишь когда стала говорить Параска, поднял голову, слушал ее, криво усмехаясь. Параска почти кричала, — она вообще не могла говорить тихо, спокойно, — потрясала перед самым его носом маленькими, сухими кулачками.

— Стыда у тебя нет, Коля! Вишь, как он жить надумал — воровать, пьянствовать! Хорошее дело, нечего сказать! В тюрьму, видно, захотелось? Дурак ты, глупее меня, бабы. Правильно Дарья сделала, что тебя не захотела!

Коля дернулся, замотал головой.

— А ты не крути головой-то! Я все вижу, да только помалкиваю. Что девка не полюбила, так кумышку надо пить, да?

Снова стало очень тихо. Неприятная тишина. Каждый в эту минуту думал: вот жили с человеком вместе, за одним столом ели, пили, разговаривали. А теперь сидит один — всем чужой…

Неожиданно слова попросил Сабит. Говорил путаясь и сбиваясь, сильно волновался. В другой раз посмеялись бы нал ним, но сейчас было не до смеха, слушали напряженно, не прерывая.

— Параска-апай[7] про Дарью говорила, слышали все. Правильно говорила, совсем правильно. Я знаю, Коля хотел за Дарьей ходить. Дарья сама не захотела, ко мне пришла. Валла, так было! Зачем против сердца ходить? Дарья ко мне пришла, дорогу нашла. Валла, Коля, если бы Дарья к тебе пошла, я ничего не говорил! У каждого своя голова. Ты, Коля, за это на меня сердитый, собакой назвал, да?

Коля проглотил слюну, сдавленно проговорил:

— Э, да что теперь говорить!

Он встал и, ни на кого не глядя, направился, к двери. Люди посторонились, дали ему дорогу. Споткнувшись о порог, он вышел; недобрый знак — неудачная будет дорога. Но кто знает, может, Коля споткнулся в последний раз…

Коля ушел, и никто его не остановил. С тех пор в Акагурте его больше не видели. С работы его сняли, но в суд не подали. Так и ушел Коля снова бродить по земле, искать свое потерявшееся где-то счастье. И кто знает, может, он много раз проходил совсем близко от него, да мешал ему кривой глаз, а главное — вороватый его характер. Кое-кто из акагуртских девушек с грустью вздохнули: как-никак жених был. А вскоре и совсем о нем забыли.

После собрания тс, кто должен был заступить в ночную смену, отправились в поле, другие вышли погулять на — Глейбамал. В избе за столом остались Ушаков, Андрей и Галя. В сторонке, будто чего-то выжидая, неловко переминался Олексан.

Мошков выбрался из-за стола, подошел к Олексану и крепко пожал его руку.

— Ну, Кабышев, вот тебе моя рука! Не хотел, но заслужил ты, брат. А за прежнее ты на меня не дуйся. Кто старое вспомянет, тому глаз вон, слыхал? Правильно шуганул этого рыжего черта. Таких давить надо, понял? Эх, жаль, меня там не было!

Смущенный Олексан не нашелся, что сказать.

— Ну, чего уж там. Просто не вытерпел…

— Ладно, ладно, знаем, слышали. Правильно дал ему! И вообще, давай, Кабышев, не будем. Хоть ты и казался мне хреновым парнем… Думал, рвач, подзаработать хочет, а чуть что — в кусты. А оказалось, ты — ничего, нашего полка. Такого при случае и в разведку можно взять, не подкачает, а, Павел Васильич?

Олексану было и очень приятно и почему-то неловко от похвал Мошкова. А бригадир тоже одобрительно кивал ему, соглашаясь с Андреем.

Наконец Олексан виновато сказал:

— Ну, меня дома ждут. Пойду. — И вышел.

Ушаков крикнул вслед:

— Кабышев, завтра подтяжку сделайте, не забыл?

— Нет. С утра начнем.

— Да-а, дела… — вздохнул Мошков, когда за Олек-саном закрылась дверь. — Странный парень. На курсах был дикарь дикарем, сядет в своем уголке и сидит, точно сыч. За котомку свою дрожал. Раз мы с ним здорово сцепились. Я кулаком его обозвал. В нем это есть. А вообще он молодец.

Галя согласно закивала головой.

— Он другой раз как во сие живет. Натворит глупостей, а проснется — самому стыдно. Знаете, он похож на воск: в какие руки попадет, такую форму и примет.

— Ого, уж не думаешь ли взять его в свои руки? — усмехнулся Андрей. — Если кого брать, так это меня. Любую форму приму!

Галя засмеялась.

— А вот и возьму! Кабышев парень неплохой, только молчун. Видимо, у домашних научился.

— Во-во, как раз попала в точку! — вмешался Ушаков. — Мать у них — чисто репей. Не язык у нее — чистое шило. Сравнить, Параска и то лучше. Вредная женщина, эта Кабышева. Муж без нее шагу не может ступить, слова не скажет, вот и сынок тихий.

Галя вспомнила, как Зоя затащила ее к себе, смеясь, рассказала об этом своем посещении. Андрей нахмурился, буркнул:

— А чего к ним ходить? Думаешь, так это она, по доброте? Как же, жди! Вот увидишь, сватов пошлют…

Галя удивленно посмотрела на Андрея.

— Да ты что?.. Мне замуж спешить нечего. Одна проживу!..

И вдруг заспешила, торопливо попрощавшись, вышла.

Оставшись вдвоем, мужчины помолчали, думай каждый о своем. Ушаков взглянул на Андрея, кивнув на дверь, подмигнул.

— Хорошая девчонка?

— Хорошая, — вздохнув, просто согласился Андрей. С усилием проговорил: — Хорошая, да не про нашего брата. Она институт кончила, а мы что? Неучи… Эх, подучиться бы мне! — с тоской добавил он.

Ушаков" прищурившись, наблюдал за ним, будто соглашаясь, кивал головой.

— Так-так, неучи, темнота… Верно говоришь. А больше все-таки прешь! Дурак ты, Мошков! Счастье-то само в руки лезет, а ты… Э-эх, гвардия! И водь вижу, какими глазами она на тебя посматривает. Хорошая она девчонка, смотри, не упусти — хороший товар, говорят, не залеживается! Да цену себе подкинь, попил? А то — "неучи"!..

Глава XIV

Весной у Зон прибавляется забот по хозяйству. В середине зимы ягнятся овечки, у коровы ждут теленка, гусыня и куры садится на яйца. Всех надо накормить, напоить.

В этом году корова отелилась поздно. Зоя выносила ей пойло, ласково гладила по большому животу: "Скоро ли теленочка принесешь, Милка?"

Родился бычок — черный как ночь, только на лбу белая отметина, будто серебряный рубль. Дня три-четыре Зоя не трогала корову — все высасывал бычок. Потом стала понемногу доить, собрала и сварила целое ведро желтого, густого молозива. Получилась творожистая, комковатая каша — чожи. С незапамятных времен повелось: родился теленок — варят чожи. Дети очень любят чожи, и когда появляется теленок, тормошат мать: "Мама, когда сваришь чожи? Скорей бы, мама…" Попробовать свежее варево садятся всей семьей. А когда едят, отец стукает ложкой детишек по лбу: "Бычок бодается!" Если больно — терпи: ведь это бычок бодается!.. Была еще и другая, тоже давняя привычка: только сварят чожи, обязательно несут соседям или близким родственникам. А когда у них будет теленок, они принесут угощение. Старинные это обычаи, дедов и прадедов тоже стукали по лбам деревянными ложками: "Бычок бодается!" Ведь деды тоже были когда-то детьми и тоже очень любили чожи…

Зоя сварила чожи и немного взгрустнула: Олексана нет, Макар тоже еще не вернулся. Олексан, маленький, очень любил чожи, каждую весну с нетерпением ждал, когда мать сварит любимое кушанье. А нынче его и дома нет…

Макар пришел под вечер. Сели за стол, вдвоем молча пообедали. Зое нынче чожи не удался — пересолила. Раньше Макар обязательно бы стал ворчать. А сейчас не проронил ни слова.

После недавней ссоры он глубоко затаил обиду на Зою. Обида не проходила, тлела, как сухой трут. Гаснуть — не гаснет и пламенем не горит. В жизни Макара, как в старых часах, что-то проржавело, испортилось. Еще молчаливее и угрюмее стал Макар. Казалось, на все махнул рукой: живите как хотите, мне наплевать. По-прежнему работал в колхозе, плотничал. Но нетрудно было заметить: за каких-нибудь несколько дней Макар как-то постарел, сильно сдал. Спина еще больше сгорбилась, вокруг рта легли глубокие морщины. Теперь он, придя с работы, не возится по хозяйству, а, сбросив верхнюю одежду, ложится на широкую лавку с видом сильно уставшего человека, которому уже никогда не придется отдохнуть. Так он молча лежит до глубоких сумерек, не спит — все о чем-то думает, думает… А ночью ему, видно, снятся нехорошие сны: тяжело вздыхает, стонет.

Зоя не беспокоила его, ни о чем не спрашивала. Лучше рану не бередить — боль утихнет, рана затянется, заживет. Поэтому Зоя не тревожила Макара, о прошлой ссоре не напоминала, как будто ничего и не было. Но от мысли женить Олексана не отказалась. Про себя решила так: пусть Макар делает, что хочет, а она своими руками принесет сыну счастье. Если не мать, кто о сыне позаботится? Макар, видно, этого не понимает. Да, он всегда — и в молодости — был такой, непонятливый… Все Зоя сама делала, — и теперь все заботы на ее плечах.

Охваченная одним желанием, Зоя уже не могла откладывать, не останавливалась ни перед чем. Прежде была осмотрительная, осторожная, теперь ее нельзя узнать.

Зоя решила понести угощение свежее чожи — соседке Марье. Заглушила неприязнь — не до старых ссор теперь ей было.

Сначала она решила отнести полное педро. Ладно уж, пусть угощаются, нынче корона у Марьи осталась яловая. Но тут же раздумала. Куда им столько, хватит и половины. Ведь даже спасибо не скажут, — такие люди. Сколько ни давай — добра не поймут.

К соседке Зоя пошла задами — подальше от людских глаз. Проходя через огород Марьи, заметила грядки с луком, подумала с завистью: "А у нее-то лук лучше, хорошо ей, когда в доме агроном свой…"

В сенцах она прокашлялась. Зайдя в дом, певуче спросила:

— Хорошо ли живете?

Марья отозвалась из-за печки.

— Хорошо, слава богу. Кто это там? Захлопоталась я, ужинать готовлю.

Зоя села на скамейку возле печки и, пока Марья не вышла из-за перегородки, успела несколько раз оглядеть комнату. Будто ощупывала глазами, — зорко осмотрела Галин угол, отметила: "Одеяло не новое. А наволочки красиво расшиты. Сама, что ли, вышивала? Наверно, в чемодане еще кое-что есть…"

Вытирая руки передником, из-за перегородки вышла хозяйка. Неласково взглянула на Зою, встала около перегородки, скрестив на груди руки: "Что тебе нужно? — спрашивала она всем своим видом. — Зачем пришла? Или что забыла здесь?"

Но Зоя другого и не ждала. Потому она сразу стала ласковой, уступчивой.

— Я уж сама села, без приглашения, Марьек. Давно в вашем доме не была. Гляжу, ой как у вас красиво стало! Раньше вы тоже чисто жили, а теперь еще чище. Не домик, а куколка, и только!

Не говорила, а пела, голос приторный. Она бы и дальше так продолжала, но суровый взгляд Марьи остановил ее. Пришлось вспомнить, зачем сюда пришла. Схватив ведро с чожи, протянула его Марье:

— Марьек, мы варили чожи, решила вам принести. Думаю, у вас теленочка нет, попробуйте. Видно, нынче ваша корова яловая?

— Да.

— Наша, слава богу, на той неделе отелилась. Макар с Олексаном уже поели, очень им понравилось. Думаю, пока все не съели, снесу-ка Марье. Возьми ведерочко, опорожни куда-нибудь.

Со стороны посмотришь — прямо добрые соседи!

— С коровушкой-то хорошо, что и говорить. Слава богу, корова во дворе — еда на столе…

Марье пришлось принять Зоино угощение. Освободив ведро, она положила в него горбушку ржаного хлеба: этого требовал обычай.

— Скорми своей корове, пусть много молока даст.

— Ой, спасибо, Марьек! Слишком ты большой кусок положила. — И, будто только сейчас заметив, повернулась в сторону Галиного угла, запела еще слаще. — Осто, как хорошо вы ее устроили! Век бы жила в такой красоте: и цветочки, и вышивки… А сама Галина Степановна где же, на работе?

"С каких это пор она тебе Галиной Степановной стала? — ревниво подумала Марья. — Ан нет, наша голубушка не для вашей клеточки!"

— Галя на собрании, у трактористов.

— Э-э, видно, собрание у них? А Олексан ничего мне не сказал. Должно быть, снова хвалить его будут, говорят, самый лучший он у них в бригаде. Галина Степановна уж так его хвалила, и рыжий Коля говорил: "Ну, Зоя-апай, не сын у тебя — золото!"

Не сводя глаз с Зои, Марья медленно сказала, — и каждое слово было, как пощечина Зое:

— Твой Олексан поймал Колю, когда тот керосин воровал, и избил его! А сейчас их там обоих судят.

Зоя сначала побледнела, затем густо побагровела. Рывком схватила ведро, кинулась к двери, выскочила причитая:

— Ох, господи, господи, что за напасть, господи!..

— Не забудь скормить корове хлеб! — крикнула ей вслед Марья.

Оставшись одна, рассмеялась:

— Эхма, наверно, приходила невесту смотреть, только не сумели мы тебя добром встретить. Поделом же вам: шире ног шагаете!

Выйдя после собрания на улицу, Олексан не пошел домой. Не спеша направился к Акашуру.

— Аликсан, подожди, пожалуйста! — послышалось сзади. К нему подбежал Сабит. — Аликсан, ты уж очень быстро ходишь, валла! Догнать совсем трудно!

Олексан молчал, а Сабит пошел рядом, не переставая говорить:

— Ты, видно, к реке пошел, Аликсан? И я как раз туда шел. Говорят, вечером пешком ходить надо, хорошо спать будешь. Валла, мой дедушка так говорил; видно, потому долго жил.

Олексан искоса посмотрел на Сабита: татарин будто бы хочет что-то сказать, — и чего хитрит? Что ему надо? Неужели из-за свечей? Теперь каждый раз, разговаривая с Сабитом, Олексан невольно вспоминал эту проклятую историю со свечами. Палец у Сабита давно зажил — должно быть, он сам уже забыл об этом. А вот Олексан никак не может забыть…

Сабит засмеялся:

— Ай-вай, дорогой Аликсан, как ты Колю проучил! Я никогда так не смог бы, правду говорю, валла!

Олексан смутился, махнул рукой:

— Да что там… Я ударить не хотел. Сам не знаю, как получилось. Сильно рассердился я тогда, Сабит!

— Молодец, Аликсан, сердитым надо быть! Таких людей не надо хлебом кормить. Потом, хорошо сделал, что бригадиру сказал. Коля плохой человек. В руке небольшая заноза будет — все тело болит. Валла, так!

Дошли до речки, остановились. Стаи галок, гнездившиеся на старых ивах, встревожились расшумелись.

— Валла, смешные птицы! — рассмеялся Сабит. — Почему испугались?

Постояли молча на берегу.

Сабит набрал плоских камешков, стал кидать в воду — "печь блины". "Блинов" получилось много, и Сабит смеялся.

— Смотри, Аликсан! Видел, а? Валла, хорошо идет!..

Олексан смотрел в воду, но думал о другом. "Почему у Сабита так легко, просто все получается, а у меня нет? Он может и с галками разговаривать, и камни в воду кидать, а я не могу. Почему? Ничего он ни от кого не скрывает, все у него на виду. Наверное, поэтому ему и легко живется. А я?.. Все не так — и дома и в бригаде. Почему? Мать самогонку на ворованный керосин меняет, а я с Колей подрался… Может, не надо было? Коля матери керосин носил. Мать ведь мне не чужая… Она хочет как лучше, — говорит, со всеми добрым не будешь. Пот сегодня я так сделал, что бригаде лучше, а матери — хуже. Мать мне родная, а они кто, из бригады?"

— Аликсан, ты вчерашний день ищешь, видно, а? Зову, зову — не слышишь? Попробуй, вода теплая, купаться уже можно, валла!

Галки на деревьях привыкли к людям, успокоились. На том берегу ребятишки вывели с конного двора коней, собирались в ночное. Каждый из них сейчас был по крайней мере Чапаем, лихо скачут, кричат. Лучше всех слышно Гришку, сына Параски, — здесь он за главного. Олек-сан вспомнил, как он когда-то ездил в ночное. Мать отпускала неохотно, твердила свое: "Чего ты там не видел, мальчишки еду отберут…"

Гришка их заметил и ударил каблуками в бока лошади, лихо поскакал к берегу. Он давно, с самой весны, дружит с Сабитом — недаром же Сабит катает его на настоящем тракторе.