Старый дом (сборник)

— Сдурел, что ли?! Куда лезешь на телегу! Вот возьму да стяну за ногу!

Олексан не стал ждать, пока Параска шисполнит свое намерение, живо соскочил с трактора и миролюбиво улыбнулся Параске.

— Ну, не ругайся, Параска-апай! Я просто хотел проверить, привыкла ли к трактору твоя лошадь…

— "Проверить"! Бочку вон свалил. Эк-кий, право, молодо-зелено, не ум, а яйца всмятку, — проворчала Параска уже более дружелюбно. Потом, улыбнувшись, прибавила. — Тебе, Олексан, пора за ум браться, теперь ты сам себе хозяин — одна голова, две ноги.

Олексан сразу помрачнел.

— Ладно уж, Параска-апай, не надо…

— Как же так — не надо? Заварил кашу, а расхлебывать боишься? Горячо, а? Эх ты… Где теперь живешь-то? У Петыр-агая?

— У него.

Параска помолчала, задумавшись.

— Что ж, век так не проживешь. Не мыкаться же одному, когда своя семья есть. Что ни говори, а родители — мать и отец, — хороши ли, нет ли, а свои. Семья, так уж пусть семья и будет. А так что? Один тянет сюда, другой туда.

— Это верно, Параска-апай. Только ведь я никуда не тяну. Просто хочу жить, как все живут. А мать с отцом хотят… по-другому. Плохо мне там…

— Подожди! Отец-то у тебя работящий, с детства ведь мытарился. А мать в кулацкой семье выросла, привыкла все для себя. Вышла… за бедного. Потом поправились, а колхозом стали жить — и вовсе на ноги стали. Отец твой хороший человек, это мать его испортила, У ихней родни, если кулак сжимался, не скоро разжимался…

Олексан молча слушал Параску и не мог понять, для чего она ему все это говорит, Он и раньше слышал, как жили отец с матерью, — прислушивался к разговорам, а иногда мать сама рассказывала, только к чему это сейчас?

— А ты, молодец? Ушел от отца-матери, а подумал? Может, по молодости — обиделся, да и все? Дескать, вы так, а я — вот так. Из упрямства.

Олексан, поглаживая медленно остывающий радиатор, трогал пальцем медную пластинку, и она жалобно звенела: дзинь-дзинь…

— А может быть, и в самом деле с ними не можешь?

Насильно мил не будешь. Тогда не живи, только хорошо подумай. И людей не сторонись, у тебя товарищи хорошие.

Пластинка под рукой Олексана тоненько звенела: дзинь-дзинь. Остывающий радиатор тихонько шипел, точь-в-точь как самовар, когда мать ставит его на стол.

— Ну, ну, Олексан, чего раскис! — нарочито бодрым голосом окликнула его Параска. — Голову себе не очень забивай. Давай, заправляйся, работу-то забыли.

Вдвоем налили в бак керосин, сменили в радиаторе воду. Олексан схватил заводную ручку; все знали — это был его козырь: заводить мотор с полуоборота. В бригаде никто так не мог. Медвежья сила у парня! Говорят, если человек в детстве много меду съест, обязательно сильным будет, а Олексан маленьким хлебал мед большой деревянной ложкой.

Трактор, грохоча, тронулся с места, вошел правыми колесами в борозду, лемеха врезались в землю. Грачи, галки садятся на борозды, чуть ли не под плуг: давно привыкли к трактору. А когда они прыгают в борозде за плугом, торопясь обогнать друг друга, их совсем не видно: Олексан пашет глубоко, выворачивая подпочвенный слой. Время от времени он оборачивается: все ли в порядке? Крепко запомнился случай, когда из-за "клиньев" пришлось краснеть перед Ушаковым.

Трактор гудит ровно, иногда, будто рассердившись, попыхивает, выбрасывая кольца дыма, и прибавляет обороты — видно, попался твердый участок. Человеку непривычному кажется, что трактор очень уж гремит: грохот бьет по голове, соседа не слышно, если даже он кричит в самое ухо. Но привычному человеку мотор совсем не мешает. Больше того — в беспорядочном шуме ухо улавливает подобие какого-то мотива. Об этом может рассказать любой шофер, тракторист, комбайнер. Опытный человек даже понимает "язык машины". Он слышит, как ходят в цилиндрах поршни, как крутится на подшипниках коленчатый вал, визжат шестерни в коробке передач и в дифере. Трактор неторопливо ползет по полю, а тракторист озабоченно прислушивается: "Пальцы износились, надо сменить…", "подшипники стучат, пора делать подтяжку".

Вначале Олексан удивлялся, как это Ушаков безошибочно узнает на слух, какую деталь нужно сменить, где и что подтянуть. А теперь и сам стал различать "инструменты в оркестре". Недавно сказал Ушакову: "В коробке зубья шестеренки покрошились. Сменить придется". Бригадир не поверил: "Почудилось тебе, Кабышев". Олексан все-гаки сиял крышку коробки и показал Ушакову осколки металла. Ушаков развел руками: "Да-а, полсмены стоять придется. Хорошо, вовремя обнаружили, а то бы еще больше простояли". Бригадир сказал "обнаружили", а надо бы — "обнаружил", — уж очень хотелось Олексану, чтобы похвалили его одного.

Впереди показался пень — большой, старый, но еще крепкий. Каждый год его обходили сеяльщики, жнецы и комбайнеры. Олексан уже собрался его объехать, но вдруг решил: "Будь что будет, не сверну. Попробую своротить!" Из выхлопной трубы вырвались черные клубы дыма, мотор надсадно завыл, трактор напряг все свои тридцать две лошадиные силы. На одно мгновение он остановился, что-то затрещало — и вот машина снова рванулась вперед. Олексан оглянулся: раскинув в стороны уродливые руки-корни, пень лежал на боку. "Ого, какой ты уродина! — подумал он. — Выставил наружу головку и сидишь себе, а главное-то у тебя, оказывается, под землей спрятано".

Только потом Олексан почувствовал, что все еще крепко держится за руль, а пальцы побелели. На лбу выступили капельки пота, будто это он сам выворотил пень из земли.

Дневная смена давно уже вернулась — только Олексана еще нет. Трактористы поужинали и разбрелись кто куда: одни — в сарай отдыхать, другие — прогуляться на Глейбамал. Андрей и Сабит, несмотря на позднюю пору, поехали на велосипедах в Акташ смотреть новую кинокартину. В Акагурте кинопередвижка бывает раз-два в неделю, — и то привозят все старые фильмы, которые по воле райкультпросветотдела совершают по колхозам несколько круговых маршрутов. Андрей то и дело ругается: "Я в газете читал: фильм в Москве еще в прошлом году люди смотрели, а к нам только привезли. Да что, мы от Москвы на год отстали, что ли? Вот возьму да напишу ихнему министру!"

Дедушка Петыр, разнеся свою почту, сразу полез на печь и заснул. Трудно старому в такую погоду.

В темном углу около двери сидит Очей, подвязавшись платком бабушки Одок. У него разболелись зубы.

Днем он на стенку лез, но в больницу так и не пошел: боится, что вырвут зуб. И такая прыть появилась у вечно сонного, неторопливого парня: из избы мчался во двор, со двора в огород, с огорода обратно в избу, посидев минутку, с глухим мычаньем снова рвался к двери. Наконец сжалилась над ним бабушка Одок, — дала свой платок, завязав в него горячую золу. Теперь он сидит в углу и время от времени жалобно стонет: "Бабушка, зола остыла, сменить бы…" Сабит ему посочувствовал: "И почему это как раз нужного человека болезнь нашла? Попробуй положи на больной зуб горчицу или табак, беда как помогает. Валла! Не хочешь? Тогда обязательно помрешь, Очей". Только Очею не до смеха. Попробуй, посмейся, когда челюсть набок сворачивает.

Ночь темная. Небо сплошь затянуто тучами. Тихо и сонно по листьям шуршит несильный дождь. Шум трактора временами совсем замирает — значит, ушел в дальний конец загона, — потом снова нарастает, как жужжанье большого жука.

В открытое окно брызнули капли дождя, и лепестки черемухи, словно маленькие белые мотыльки, влетели в комнату, опустились на стол. Ушаков закрыл окно.

Стало совсем тихо, только ходики уютно тикают.

Но вот стукнула калитка, во дворе залаяла собака.

— Никак Олексан идет. — Бабка Одок отложила вязанье и застучала в печи ухватом. — Должно, наголодался. В обед носила ему в поле поесть, а он нос воротит: неохота…

Олексаи зашел в избу прямо в плаще, весь мокрый — вода ручейками стекала на пол.

Разувшись, Олексан долго умывался, докрасна тер лицо и шею грубым полотенцем.

— Давай садись, Олексан. — Бабка поставила на стол миску, нарезала хлеб. — Суп остыл, пораньше бы тебе прийти.

Видно, и правда, сильно проголодался Олексан: большими кусками откусывал мягкий, пахучий хлеб и торопливо хлебал чуть теплый суп.

— Ого, глядя на тебя, сам есть захочешь. Приятного аппетита! — пожелал Ушаков.

— Спасибо! — отозвался с набитым ртом Олексан.

Он полюбил эти часы ужина в кругу товарищей, когда за столом то и дело перекидываются шутками и едят много и аппетитно. И никто не провожает твою ложку долгим, тяжелым взглядом, от которого кусок застревает в горле, никто не надоедает: "Ешь с хлебом, чего зря хлебать, голодный будешь!" "Почему у нас не так? Мать за столом не разговаривает, и отец молчит. Как будто покойник в доме". Теперь Олексану казалось, что дома он никогда не наедался досыта.

— Ну, как дела, Кабышев?

— Сегодня хорошо, Павел Васильич, — охотно заговорил Олексан. — Загон был хороший. А потом, помнишь, был там старый пень? Своротил я его. А загон весь вспахал.

— Хм, своротил! Мог бы стойки поломать, а отвечать кому? Озорник ты, Олексан. Новый загон не начинал?

— Заехал, да только темно уж стало. Параска-апай там была, я ей факел сделал, вот она и светила мне. Ждет, пока я подъеду, потом снова вперед бежит, отмеривает. Устала она.

— Ого, выходит, ты нынче дал! — обрадовался бригадир. — Молодчина, хвалю.

В темном углу заворочался Очей, забормотал:

— Трудодней загребет…

Олексан перестал жевать, с удивлением уставился в угол, потом вопросительно взглянул на Ушакова.

— С зубами мается. Целый день стонет.

— А я-то гадал: почему нет смены? — проговорил Олексан. — Ну и что теперь?

— Да что? Может, к утру отпустит. В больницу не идет, хоть на веревке тащи.

Очей пробормотал:

— Из-за этого… зуба без трудодней останусь… м-м…

Олексан положил ложку на стол, встал, подошел к Очею, зло проговорил:

— Ну и что? Чего ты раскуковался: "Трудодень, трудодень!" Я твои трудодни не беру, не нужны они мне. Своих хватит. Иди сам да работай!

— Иди-и, — проворчал Очей. — Как я пойду… с зубом?

— Тогда сиди да молчи. Эх, ты…

Олексан постоял минуту, затем решительно сдернул фуфайку с гвоздя.

— Олексан, ты в сарай? Возьми мой зипун, ночь-то холодная, — посоветовала бабка. — Замерзнешь совсем.

Олексан остановился у порога, взглянул на бригадира.

— Я, Павел Васильич, в поле иду. Трактор в борозде оставил.

И вышел, хлопнув дверью. Бригадир хотел остановить Олексана, но потом раздумал: "Пусть идет. Успеет выспаться, ночь длинная. Черт бы побрал этого Очея, нашел время болеть".

Спустя некоторое время Ушаков открыл окно. Дождь перестал. Слышен был гул мотора — где-то работал трактор. "Это Дарья или "СХТЗ", что ли? Да нет, Дарья на другом поле. Значит, это Олексан".

В углу опять заворочался Очей. Встал, подошел к лампе, развязал платок. Щека у него раздулась, словно положил в рот целое яблоко. Осторожно погладил щеку, лаская больное место.

Попросив у бабушки Одок ее старый зипун, Ушаков отравился спать в сарай. Очей стоял посередине комнаты, поглаживая больную щеку и вздыхая. Ему явно не везло. Другим все само в руки лезет, хотя бы тому же Олексану. А Очею не везет. Хотел нынче подработать, получить побольше хлеба, — продать десяток-другой пудов на базаре, а там купить кое-что, отстроить дом. Тогда бы он уж стал жить спокойно. Так нет, не везет ему. С этими горестными думами Очей снова отправился в свой угол.

Глава XVII

Эта неделя была для Олексана тяжелая: приходилось работать за Очея. Бригада держала первое место по МТС, а если трактор простоит хоть одну смену — значит, первого места уже не видать. Олексан работал в две смены.

Сегодня Очей его сменит: зуб все-таки пришлось вырвать…

Под непрерывный рокот мотора невыносимо хочется спать. Вечером, до самой полуночи, еще ничего, а под утро одолевает усталость, слипаются глаза. На рассвете Олексан уже еле сидит за рулем, еле удерживается, чтобы не выключить мотор и лечь прямо на землю, в теплую борозду. Но — нельзя! И Олексан щиплет себя за колени, руки, трет лицо. На минуту становится легче, но скоро веки снова тяжелеют, слипаются. Убаюкивает шум мотора, укачивает, мягко переваливаясь, трактор. Вжи-вжи-вжи… Что это? A-а, бегает Лусьтро, гремит проволокой. Вон и отец под навесом что-то обтесывает топором. Увидев Олексана, втыкает топор в дубовую колоду, сердито взглядывает на сына: "Ты где ходить? Почему так долго, ну?" Олексан хочет сказать, что был у товарищей, в бригаде, но не может выговорить ни слова, — язык словно распух во рту. Отец берет обтесанную рейку и идет навстречу Олексану: "Где был? Отвечай!" Олексан силится вымолвить что-то — и не может. Макар кричит и больно ударяет Олексана по лбу. А-а-а!.. Олексан проснулся, ударившись головой о руль. Крепко задремал! И, кажется, долго… Оглянулся — нет, всего на минуту, не больше. А трактор у него послушный — словно понимает, сам идет по борозде.

Доехав до конца загона, Олексан умылся водой из бочки, оглядел трактор; к утру он тоже похож на усталого труженика: на капоте выступили капельки росы, сбегали струйками вниз, словно пот с лица.

Небо постепенно светлеет над Глейбамалом. В деревне верхушки тополей уже видят первые лучи солнца. А здесь, по низине, еще бродят ночные тени, вдоль рощи стелется легкий дымок тумана. По солнце поднимается все выше, тени исчезают, воздух становится прозрачным. Солнечные лучи, пробившись сквозь ветви тополей, устремились в поле… Разбуженный ими, откуда-то вылетел жаворонок, штопором взвился в небо — вверх, навстречу солнцу! И над полем разливается трель, рассыпаются тысячи бубенчиков — кажется, что звенит сам воздух. В траве, на листьях вспыхивают разноцветные огоньки — роса переливается всеми цветами радуги.

Олексан любил эти минуты — минуты, когда рождается новый день. Дремота проходит, в грудь вливается свежесть, бодрость и сила. Никого нет, только в небе жаворонок, а внизу он, Олексан, один на тракторе в этом огромном поле. Кажется, и трактор ощущает прилив бодрости и гудит сильнее. "Эге-ге-э!" — кричит Олексан. Наверно, роща отвечает ему, но Олексан не слышит: "Эге-ге-э-э-э!.." Олексан сейчас один хозяин здесь, он может делать все, что захочет! И ему уже жалко, что скоро придет смена и место его за рулем займет Очей. А этого барана разве чем проймешь?

Вскоре действительно приплелся Очей, лениво стал шприцевать солидолом трущиеся части трактора. Олексан почти с ненавистью глядел на него.

— Смотри, Очей, трактор мне не угробь! — погрозил он. — Он сейчас как часики отрегулирован.

Очей пробурчал что-то вроде: "Не твой он… Хватит уж, нагнал трудодней…" Но Олексан только махнул рукой и пошел: не хотел портить себе хорошее настроение. Зашел в рощу, отыскав ключ, умылся ледяной водой. Закинув фуфайку на плечо, вышел на дорогу. Пыль за ночь осела, следы на ней оставались как нарисованные.

Немного погодя Олексан заметил на дороге чьи-то свежие следы. Кто-то наискось перешел через дорогу, направился в сторону озимого поля — следы темнели в росистой траве. Очей, что ли, здесь прошел? Но он был в сапогах, а эти следы — маленькие, похожи на детские. Наверное, у хозяйки вчера не вернулась с пастбища овца или корова, вот и ходит теперь, ищет.

Из рощи на дорогу вышла девушка. A-а, вот это кто ходит рано утром в поле! Галя-агроном. Олексан сделал вид, что не заметил девушки, не стал ждать ее. Он все еще сторонился Гали, настороженно отвечал на ее вопросы. Да и о чем ему с ней говорить? Она ему совершенно чужая — приехала откуда-то из города, приехала и уедет, не век же ей здесь жить. Да ее, наверное, Олексан и его жизнь ничуть не интересуют. А что касается работы, то Олексан все агротехнические требования соблюдает. Агроном тут ничем не могла упрекнуть его.

— Кабышев, подожди!

"Ну вот! Шла бы своей дорогой. Сейчас начнется: сколько выработал, на какую глубину пахал, заделал ли концы загона…"

— Здравствуй, Олексан! Почему мимо проходишь? А еще молодой человек!

Олексан слегка покраснел. С чего это она вдруг? Правда, Галя всегда приветливая, веселая, любит пошутить и посмеяться, особенно когда встретит Андрея. Они спорят и ругаются, а потом снова мирятся. Но Андрей — это Андрей, а Олексан — совсем другое дело. Он так не может.

— Мы с тобой соседи, Саша, — Галя искоса взглянула на молча шагавшего рядом Олексана. — А отношения вроде будто дипломатические: здрасте и до свиданья! Я, в конце концов, обижусь!

Олексан смешался. Что это она, смеется? Быстро взглянул на Галю: она не смеялась и как будто не собиралась.

— Почему же… Я как все…

— Нет, нет, Кабышев, на других не спаливай. Давно живем рядом, соседи, а как будто чужие. Может, ты сердишься на меня?

Олексан еще рал покосился на девушку, не в силах разгадать: всерьез что она или шутих?

— Не за что сердиться мне на нас. А насчет соседей — что уж дело прошлое… Не живу я дома. Ушел… — глухо проговорил он.

— Ах, вот как! Галя сделала вид, что удивилась. — Что-то говорили об этом, а я не поверила, прост не поняла: как что можно так — взять и уйти от родителей? Я была у вас… у ваших роди гелей, понравилось: очень чисто, уютно, тишина такая…

— Вот-вот, тихо у нас, как в гробу каком! — зло подхватил Олексан. — Мать с отцом живут, будто в долг кому дают. Все как-то не по-людски, потихоньку да с оглядкой. Попрекают да поправляют на каждом шагу, а я им что, маленький? Мать все хочет из меня хозяина сделать, а какой я им хозяин? И в трактористы нарочно послали, чтоб побольше зарабатывал. Мне-то не говорят, только сам вижу…

Минуту-другую шли молча. Озлобленное выражение постепенно сошло с лица Олексана. Галя, как бы думая вслух, медленно заговорила:

— Да, конечно, и такой семье… трудно ужиться. Я бы, например, тоже не смогла. Я где-то читала, что если человек слишком любит свои вещи, он забывает о людях. Нет, не так, ну, в общем… своя собственность целиком захватила их. Ты, Саша, не обижайся, что и так говорю о твоих родных. Они у тебя уже немолодые, и все это впиталось в них давно, надолго… Может, на всю жизнь. Их переделывать, наверное, уже поздно. А вот ты молодой…

Галя остановилась, испытующе посмотрела на Олексана и вдруг сказала:

— Твой отец просил передать, чтобы ты вернулся домой. Ждут они там.

Олексан отвернулся, глухо, но твердо, как о раз и навсегда решенном, сказал:

— Не пойду я обратно. Один проживу. И они тоже… проживут.

— Все-таки жаль их, они же твои родители. Как можно так легко решить: не пойду, и все?

Олексан по-прежнему твердо ответил:

— Почему легко? Не оставлю, помогать буду. А жить туда — не пойду! Чего меня уговаривать?