Помоги проекту - поделись книгой:
Да, женские роли сохранились, и женщина поэтому ещё сохраняет жизнь русского мира. Но женское начало – локально. Почва. Гея. Поддерживать жизнь – значит заботиться о том, что здесь и сейчас. К тому, что происходит за пределами видимого мира, хотя бы в соседнем районе – интереса нет. И рвутся связи, мелеют реки России, и выросло у нас какое-то равнодушие – не то что к чужим – к своим же собратьям, живущим за соседней межой. Потому что, лишённый самодеятельного мужского начала, русский мир способен лишь выживать поодиночке и не думает ни о чём большем.
Нынешнее время – время новой раздробленности. Сколько бы мы ни спорили о политике, о судьбах России, о её прошлом и будущем – это уже произошло: Россия раздробилась. Каждый её атом норовит быть самодостаточным, и это лучшее, что может быть; лучше, чем свинцовый обруч тоталитаризма. Линии раздробления доходят до Саратова, до Чебоксар, до села Покровского, которому не нужны ни Москва, ни Питер, ни Чебоксары, ни Саратов. На худой конец, наладят покровские крестьяне под руководством бабы-большухи контакт с десятком близлежащих деревень, срубят церковь, со временем восстановят и разрушенный сельский мир. Позовут, наконец, кого-нибудь богатого и с оружием володеть и княжить в районном центре… И будет удельное княжество в границах района, и будут сотни таких удельных княжеств по всей стране. И слава Богу, ибо их жизнь – это жизнь на уровне природы; и местная, землёй рождённая власть, какая бы она ни была, всегда естественнее, чем московская. И земля отдохнёт от разорения, и залечит ожоги пожара, и восстановит себя, и всё будет так, как было восемьсот лет назад.
Правда, вот два обстоятельства. Первое: раздробленная на уделы, лишённая державной мощи и державных денег, эта земля не в состоянии будет прокормить те десятки миллионов, что живут на ней сейчас. Вымрут большие города, вымрет половина деревни, и восстановится опять же природное равновесие: лесная дебрь и редкое население на уровне двенадцатого века. И второе: раздробленность непременно влечёт за собой иноземное иго. Ибо государство и власть сейчас в России – по инерции – ещё есть, а вот реальной опоры у этой власти нет. И будет иго – немецкое, турецкое, китайское… Какое?
Мир Волги
«Дождь идёт!» – Что такое делается в мире? «Дождь идёт». – Для чего мир создан? – «Для того, чтобы дождь шёл» <…> – Будет ли когда-нибудь лучше? – «Нет, будут идти дожди». – На что надеяться? – «Не на что». <…> «Течёт небо на землю, течёт и всё мочит. И не остановить его, и не будет этому конца».
Первые три недели моего пути – от тверских и рыбинских мест до широты Чебоксар – прожил я под дождём. Не было ни дня без мокрой смены дождя и жары, без крутящихся туч и тяжкой, банно-тропической влажности в воздухе. Ночью на пристани в Чебоксарах я замёрз, как поздней осенью. А в Казани наступил перелом, дожди исчезли, оставив о себе ностальгическое воспоминание, и осталась одна жара, с каждым днём всё более жаркая, сухая, огненная. В Саратове она казалась невыносимой, в Волгограде от неё плавился и мутился разум, в Астрахани стало понятно, что спасения от неё нет. Астрахань – конец пути. Вся Волга.
Есть ли Волга и есть ли Поволжье как единое целое? И раньше-то её подвижная плоть была перетёрта цепями отмелей; теперь она нарезана на куски ножницами плотин. И раньше-то на ней не было сплошного судоходства, теперь его снова нет, несмотря на то что строились плотины и водохранилища как раз для того, чтобы Волга стала сплошь судоходной. Природу не обманешь: огромные разливы волжских морей размыли берега, и наносы размытой почвы образовали новые отмели. Фарватер Волги труден: теплоход всё время крутится по, казалось бы, бескрайнему простору, как щенок, пытающийся поймать свой хвост. Всюду работают землечерпалки, а точнее, теперь, в условиях постоянного перепрыгивания из кризиса в кризис, – не работают; и оттого судно ежечасно рискует сесть на мель. Вообще, движение судов по Волге явно замирает. Пассажирские и туристские суда ещё ходят, а грузовые стали почти что редкостью. Речной флот не может конкурировать с автотранспортом из-за многочисленности шлюзов и дороговизны перевалок. Впрочем, и пассажирское судоходство переживает не лучшие времена: ещё пару лет назад всю Волгу насквозь можно было пролететь на скоростных метеорах; теперь их рейсов стало втрое меньше, потому что, опять же, дорого. А это значит, что Волга стремительно утрачивает роль великой и незаменимой транспортной коммуникации. Свою главную, вековечную историческую роль. Чем же тогда соединяются между собой города и области Поволжья, если из Ульяновска и Волгограда проще добраться до Москвы, чем до Волгограда или Ульяновска?
Ещё мрачнее другое. Как только ниже Казани началась жара, на просторах волжских водохранилищ стал разноситься смрад смерти. Этот гнилостный запах шёл от воды и преследовал он нас до самой Астрахани. Как будто величайшее сражение разыгралось на этих просторах и все воины погибли, и некому убрать их тлеющие тела. Смерть воды.
Вода эта чудовищна даже своим видом, и особенно там, где разлив водохранилищ достигает максимальной ширины. С борта теплохода она видится ярко-переливчатым месивом с разводами ядовитого зелёного цвета. Вся её поверхность покрыта сплошным ковром тинно-водоросляной зелени, в разрывах которого то и дело проблёскивает брюхо дохлой рыбы. Волга мелеет, тяжкая нижневолжская жара прогревает воду до дна, замедленное разливами течение не успевает сносить вниз органику; в отравленной гниением воде задыхается жизнь.
Я не буду даже и пытаться всерьёз поднимать волжскую экологическую тему: об этом написаны книги. Но как-то это прискорбно-символично: расчленённая и гниющая Волга, дно которой устлано ядовитыми промышленными отложениями. Становой хребет, опорный ствол страны. Волга как зеркало России.
Нет, я не апокалиптик и не пессимист. Странствия по Волге не способствуют формированию апокалиптических настроений. Жизнь земли, укоренённость полутораэтажной России, неуничтожимость каких-то основных составляющих её бытия говорят об одном: пустое это – ожидать грядущих катастроф. Не бывает конца света в одной отдельно взятой стране. Как, впрочем, и какого-то невиданного счастливого социализма. Во всё время пути постоянным и господствующим настроением было: жизнь идёт, жизнь продолжается! Всё как-то гораздо спокойнее в нашем государстве, чем мы привыкли думать. Как-то устойчивее. И люди всюду нормальные, а не бандиты из телепередач на уголовную тему. «Люди как люди… В общем, напоминают прежних…» Может быть, всё даже как-то слишком спокойно и устойчиво.
В частности, в поволжских пределах куда спокойнее текут мысли и о распаде России. Всё в мире закономерно, как течение Волги. «Центр», сердцевина древа, гниёт и разрушается на наших глазах. Лишённые необходимых связей, отделятся друг от друга княжества-«регионы», чтобы, в свою очередь, распасться на районные уделы. Плотины, нарушившие естественную жизнь, размоются когда-нибудь, как разрушается всё на земле. Сойдёт вода с затопленных пойм. Через тысячелетия растворятся в окружающем мире отложения тяжёлых металлов и радиоактивных веществ, нанесённые великой державной индустриализацией. Мир Волги есть и сохранится, ибо жизнь продолжается, жизнь идёт всегда, как идут дожди, вечные родоначальники тысяч ручьёв и рек, стекающихся в единение Волги. Простая, земляная, растительно-биологическая жизнь. Надстройка – всё сложное и тонкое, культура, красота, духовность – исчезнут. И новая цивилизация вырастет когда-нибудь на этом единении небес, земли и воды. Спокойно думается об этом над спокойной волжской горизонталью. Мир Волги – выше нас.
Безумно красивые закаты сопутствовали мне на моём пути, и всюду они были разные. Залитый оранжевым горизонт между тёмной зеленью костромских лесов и тёмной синевой северорусских туч. Пунцовое солнце, круглое и чёткое, как вбитый в фиолетовое небо гвоздь над чёрно-белыми утёсами Жигулей. Ярко-алый шар, бросающий разводы и отражения по безграничной ширине воды, небес и ровных сочных берегов низовий. Чем так прекрасен закат? Тем, что он открывает двери в вечность. Так же – и устье реки, впадающей в великое море. Нечто неисчерпаемое.
Сказал автор «Слова о полку Игореве» великому князю Всеволоду, предку московских царей: «Ты бо можеши Волгу веслы раскропити». Но и тридцати поколениям потомков Всеволода за восемьсот лет не удалось вычерпать воду Волги вёслами российского державного корабля. И до сих пор приволжские края живы, и живее многих других углов и центров России. И потом, есть такая вещь: благословение. Господь с небес на землю призрел и благословил её водою, и стала земля плодоносна. Правы покровские мужики: надо Церковь строить. Недаром по всем берегам Волги, как вдоль царской дороги, строятся и строятся церкви. Надеюсь, построятся. Всё будет хорошо.
Царство третье. Каменное сердце Азии. Через Алтай, Туву и Саяны
Центральная Азия – обширная страна, сердцевина которой сложена горными массивами Алтая и Саян. В современной России это шесть регионов: предгорные углы Кемеровской области и Алтайского края, Горный Алтай, юг Красноярского края, Хакасия и Тува. Мир тут совершенно особый, не похожий ни на Европейскую Россию, ни на «классическую» Сибирь, ни на Монголию, ни на Китай – ни на что. В этих местах я вот уже двадцать лет бываю регулярно. Главным образом – по делам археологическим. Геродот, рассказывая о скифах и о родственных им неведомых народах, упоминает о каких-то «стерегущих золото грифах», живущих в горах далеко на востоке. Грифы в данном случае – не птицы, а люди, племя или группа племён. По-видимому, речь идёт о древних кочевниках Саяно-Алтая, оставивших множество замечательных археологических памятников. В 2001 году в Туве экспедиция Константина Чугунова совершила сенсационное открытие: богатейшее царское погребение в кургане Аржаан-2. В раскопках «золотого» кургана я принимал участие и надеюсь об этом рассказать – в отдельной книге.
В этой стране не только пространство устроено по-особому, не так, как у нас, но и время течёт по-особому. Прошлое и настоящее соединены неслиянно и нераздельно. От загадочных скифов к современным обитателям центральноазиатских гор, степей, городов и селений протянуты незримые, но неуничтожимые нити. Здесь даже когда просто дышишь, то кажется, что пьёшь из источника, в котором наше общее прошлое, вода живая и мёртвая. Недаром название кургана Аржаан переводится с тувинского как «священный источник».
Горы на горизонте. 2005 год
Тяжёлая, еле выносимая жара сгущалась в воздухе, когда мы подъезжали к Бийску. Жара стояла уже вторую неделю и с каждым днём делалась всё гуще. Грозу бы! Но тучи никак не могли собраться, расплываясь по небу туманной и влажной дымкой. От этого становилось вовсе тяжко. Позавчера – сорок три градуса, вчера – сорок пять… Вчера ещё спасало одно: пока едешь – ветерок обдувает; остановились – машина накаляется на солнце, как жестянка. Сегодня и ветерком не спастись: во все щели врывается горячий влажный воздух, как из бани. Одна надежда – Бийск, гостиница, холодный душ. Да ещё мечта о магазине с минералкой из холодильника…
Мы носимся по Алтаю три недели – осуществляем «археологический мониторинг». Дом наш на колёсах – героический уазик-«буханка». Тувинские номера уазика неизменно удивляют всех инспекторов алтайского ГИБДД.
– Это что за регион такой – семнадцатый?
– Тува.
– Вы что же, из самой Тувы едете?
– Из самой.
– Вот на этом?
И инспектор с недоверчивым изумлением тычет жезлом в серое тельце машины. В его глазах – многоточие.
Да, на этом. Уже три с лишним тысячи километров, если считать от Кызыла, столицы Тувы. Объездили Степной Алтай, Рудный Алтай, забирались в предгорья и горы.
Для читателя, не искушённого в географии, поясню. Есть два субъекта Российской Федерации, совершенно несхожих между собой: Алтайский край и Республика Алтай. Алтайский край – это степная, сельскохозяйственная Предалтайская равнина, пронизанная реками – притоками Оби, и рудные предгорья. Республика Алтай – страна горных красот, ущелий, долин и нагорий. Туда мы поедем, но позже.
Знакомство с Алтайским краем начинается с Барнаула. Город динамичный, шумный, растущий и молодой. Хотя он моложе Петербурга лишь на двадцать лет, но по сравнению с Северной столицей, у которой на лбу написано «Всё в прошлом!», выглядит совершенно юношески. Конечно, многолюдством, супермаркетами, транспортными потоками и пробками на главных улицах нас не удивишь. Только водитель наш Юрий Семёныч Пищиков, житель Кызыла, напрягается на каждом перекрёстке. Совершая рискованный разворот, бормочет над рулём:
– Эт-такую мать, расступись все, видишь – деревня едет! (Чувствуется, как его верный друг уазик тоже напрягается при этом.)
Нас, питерских, удивляет Барнаул какой-то непривычно деловитой бодростью жизни. Не суетой, не коловращением вокруг столичных пустот, не светским праздношатайством, не нагло лезущим в глаза неправедным богатством. А именно деловитой бодростью.
В чём секрет позитивной динамики Барнаула? Его нельзя назвать промышленным гигантом, и подавно – столицей нефтедолларов. Конечно, свою роль играет культурная традиция. Город возник как центр металлургии, рудного дела. Здесь даже монету свою чеканили в XVIII веке из местных серебра и меди. Два имелось монетных двора на всю Россию: один в Петербурге, другой в Барнауле. В Барнаульском обществе тон задавали горные инженеры, а это – сливки технической интеллигенции тех времён. Здесь работал Иван Ползунов, создатель отечественной паровой машины. Сотворённый им котёл начал двигать пресс на Барнаульском сереброплавильном заводе за двадцать лет до того, как аналогичную штуковину в Англии запустил Джеймс Уатт. Как всегда у нас бывает, ползуновское создание в России оказалось невостребованным, а изобретатель умер в молодых годах. Но дети алтайских механиков и рудознатцев образовали круг любознательной и подвижной Барнаульской интеллигенции. Свидетельство тому, в частности, появление здесь краеведческого музея, самого старого к востоку от Урала.
Кстати говоря, в этом музее, вообще-то небольшом, наиболее интересная и неповторимая экспозиция – подлинные заводские машины XVIII–XIX веков. Правда, от значительной коллекции осталась малая часть: все эти железяки кому-то показались неинтересными и их выкинули ещё до революции. Теперь мы стоим в зале и с благоговением смотрим, как сотрудник музея поворачивает в уцелевшем ветеране ползуновской эпохи какие-то блестящие ручки и вентили. Всё в рабочем состоянии, хоть сейчас запускай. Помещается музей в здании дирекции завода, того самого, где когда-то чеканили монету. Два века на его двор свозили серебро и золото со всей Сибири – на апробацию. Говорят, в почве этого двора драгоценной металлической пыли столько, что несколько лет назад какие-то новые русские приценивались: купить весь участок, а потом из земли добывать драгметаллы.
Архитектура городского центра по преимуществу советская и даже сталинская, но старинные, характерные для Сибири двухэтажные домики, кирпичные и деревянные, попадаются часто. Примечательно тоже: здесь никто ничего целенаправленно не разрушал. В 1917 году, роковом для России, стихия обрушилась на Барнаул: в пламени случайно возникшего пожара сгорела половина города. Поэтому старина сохранилась малыми островками. Уцелевшее, однако, в большинстве своём ухожено. Деревянные строения украшены замысловатой резьбой. По всему чувствуется, что линия жизни здесь не прерывалась ни революциями, ни великими войнами.
И всё же взглядом в прошлое никак не охватить причин уверенного стиля Барнаула в настоящем. Кое-что, однако, прояснилось, когда, загрузив машину продуктами на долгий путь, мы выехали из шумного города и помчались по широким просторам степного Алтая.
Ругать российские дороги – настолько общепринятое дело, что эта тема как бы выносится за скобки. Однако, проехав пять тысяч километров по шести регионам юга Сибири, я должен внести уточнения. В Туве действительно с дорогами трудно. В Горном Алтае есть одна главная трасса – Чуйский тракт, и ехать по нему комфортно, да и ответвляющиеся от него грунтовки для горных условий вполне приличны. В четырёх остальных регионах дорог много, хороших и разных. Особенно поражает разветвлённостью и качеством дорожной сети Алтайский край. Юра наш ругается:
– Ну что, – говорит, – за дороги: всё ровно, всё прямо, всё асфальт… В сон клонит. Скорей бы Тува: там уж за рулём не заснёшь.
Мы мчимся на предельной для уаза скорости по бесконечному асфальту, узкой стрелкой втыкающемуся в далёкий горизонт. Кругом – поля, земли под паром, пастбища. Отъехав сотню вёрст от Барнаула, начинаю понимать: здесь нет свободной земли. Всё возделано, всё используется. Вдоль трассы – посёлки. Всюду – гостиницы и кафе для проезжающих. А ведь едем мы вовсе не по какому-то автобану: дорога местного значения Барнаул – Рубцовск. С неё сворачиваем вовсе на просёлок. Картина та же: возделанная земля. И деревни. Не то что в средней полосе России. Обширные деревни, дворов по двести. Избы сибирские, лиственничные, с четырёхскатными крышами; небольшие, но прочные, плотные, ухоженные. Высокие сплошные заборы, тоже типичные для Сибири. Ворота крашеные, на многих окнах резные наличники. И спутниковые антенны огромными грибами там и сям вырастают из домов.
Что всего удивительнее в этих деревнях: с раннего утра до позднего вечера не видно никакого праздного народу. Разве что старушка ветхая попадётся или школьники из городских. Где народ? В поле. Ближе к ночи, почти в сумерках, видим: комбайны, косилки и прочая техника катит с полей. Рано утром те же машины будят нас, громыхая и скрипя мимо наших палаток. Отсутствие людей на деревенских улицах компенсируется обилием гусей, уток и кур. А по пастбищам там и сям бродят стада коров. И табуны лошадей. Деревня настоящая, трудовая, не дачный посёлок и не скопище полусгнивших развалюх.
Тут, конечно, жизнь не сахар. И пожаловаться есть на что. Но и жалобы специфичны. Останавливаемся в деревне у колонки, воды набрать. Ковыляет местный житель, пожилой и скукоженный, в заплатанных брюках и потёртой кепчонке. Наш уазик он сослепу принял за автолавку. Разговорились. Жалуется:
– Бедно живём, пенсия у нас с жинкой маленка, нема ничого. – (Он из украинских переселенцев, каковых на Алтае много.) – Ничого нема. Тилько курки, да гуси. Поросёнок е. Да корова з тёлкой. Так мы молоко продаём, да с огорода живём. А пенсию внукам виддаём.
Сельский мир Алтая вызывает ощущение устойчивости. Глядишь на тучные стада, на поля пшеницы и гречихи – и как-то перестаёшь думать об упадке аграрного сектора в России. Потому и Барнаул, хозяйственный и культурный узел края, крепится на земле твёрдо, без пошатки.
Вдоль реки Алея, притока Оби, с юго-запада на северо-восток тянутся цепочки озёр и полосы так называемых ленточных боров. Это – следы времён древних. Ледник, отступая, продавил в равнине узкие углубления – как когтями процарапал. В них сохранились пресные озёра ледникового происхождения, а по берегам – реликтовый лес, светлый и красивый. Вдоль ленточных боров люди селились издавна. Место удобное: и степь рядом, и вода, и птица, и зверь, и ягода. Вообще Алтай – земля благодатная. Почва его плодородна, степные травы густы и высоки. Немудрено, что древние кочевники чувствовали себя здесь так же уверенно, как современные земледельцы. Следы их пребывания – курганы, или, по-местному, «бугры».
«Бугры» – непременная часть алтайского ландшафта. Они высятся на слегка всхолмленной равнине степного Алтая и в долинах рек, сбегающих с Алтайских гор. Пересекаем ленточный бор у села Костин Лог (как нарочно, нашего археолога, начальника экспедиции, зовут Костя). Чуть дальше, за деревней Крестьянка – цепочка огромных курганов, высотой метров по пятнадцать-двадцать. Один из них прорезан насквозь грунтовой дорогой. Курганы изрыты со всех сторон давними грабительскими прокопами. В некоторых из них какие-то звери (должно быть, лисы) оборудовали свои норы. Карабкаюсь по крутому склону, заросшему колючим шиповником и высоченной, почти в мой рост, травой. Забрался на вершину – и увидел страшных размеров воронку, проникающую до самого сердца кургана. Воронка тоже вся заросла кустами и травой густо-прегусто; даже несколько берёз из неё тянут ветки к небесам. Все эти ямки, ямы и ямищи – следы трудов бугровщиков.
Русские люди пришли на Алтай в середине XVII века. Первыми были вездесущие казаки да староверы, называемые здесь кержаками. До них кочевали по степям и предгорьям разные племена тюркоязычных алтайцев, которых русские собирательно именовали телеутами. Кочевники не трогали курганы, ибо боялись обитающих в них мертвецов. Русские постепенно обжились, телеутов оттеснили в горы, переженились на телеутках, обзавелись хозяйством. Их дети и внуки – русские алтайцы – вскоре заинтересовались «буграми». Набожные православные люди, закалённые суровым сибирским житьём, они не боялись духов мёртвых, а выстроенные в их честь могильники считали языческими капищами, которые разорить не только не грех, а даже и благое дело. Тем более что сделать это можно с прибылью для себя. Издавна ходили слухи о «чудских кладах», о золоте, спрятанном в этих рукотворных холмах. По завершении полевых работ, осенью, целые деревни отправлялись на рытьё курганов. Это называлось «бугровать». Скоро появились квалифицированные специалисты – «бугровщики». Надо признаться: работали они умело, это и сейчас видно. Археолог Костя Чугунов ходил-ходил кругами около древних грабительских раскопов и в итоге сокрушённо заметил: не знай он точно, что научные раскопки здесь не велись, подумал бы, что работали профессиональные археологи.
Золотом из «чудских кладов» местные жители, по-видимому, откупались от государевых чиновников-мздоимцев. Во всяком случае, сибирский губернатор князь Матвей Гагарин собрал немалую коллекцию занятных штуковин из драгоценного металла. И когда над ним нависла угроза опалы, тоже попытался откупиться: поднёс коллекцию царю Петру. Опалы и казни ему избежать не удалось, но Пётр Великий заинтересовался подношением и отправил в Сибирь учёного немца Даниэля Готлиба Мессершмидта собирать всякие диковины для Кунсткамеры. Мессершмидт побывал и на Алтае. То и дело местные жители приносили ему необычные золотые штуки, якобы случайно найденные при распашке. Ныне так называемая Петровская коллекция сибирского золота, начало которой было положено корыстолюбием Гагарина и учёностью Мессершмидта, хранится в Золотой кладовой Эрмитажа.
Конечно, Мессершмидт понимал: драгоценности взяты из разорённых могил, сокрытых в глубине курганов. После его поездки самовольные раскопки были запрещены. Запрет, однако, остался на бумаге. Бугровщики продолжали работать вовсю. Лишь в конце XIX века раскопками курганов занялись учёные. К тому времени неразграбленных погребений здесь практически не осталось. Что скрывали в себе древние могилы – мы можем теперь только догадываться. Несомненно одно: большая их часть принадлежит к эпохе ранних кочевников – скифов, саков, массагетов. Середина – вторая половина I тысячелетия до Рождества Христова.
В большинстве случаев курганы тянутся цепочками среди полей. На их склонах и у подножий полно земляники. Тут всё растёт густо. Юра загоняет уазик на верх «бугра», мы выскакиваем – и видим, что колёса покрылись красным. Шаг ступить невозможно: ягода всюду под ногами. На вершине самого высокого кургана, расположенного у деревни Бугры (говорящее название) возвышается геодезический знак – тригопункт. Высоченный курганище, настоящая гора, стоит на гребне холмистой гряды. Надо полагать, похоронен в нём был великий вождь, славный степной воин. Отсюда видно далеко-далеко: аж до самых гор. Вон виднеется тёмно-синяя гряда с белыми пятнами наверху. Горный Алтай.
В глубокой древности Алтай был не только землёй кочевников-скотоводов, но и центром архаической металлургии. Степная равнина в южной части перемежается холмистыми грядами; на поверхность, распарывая покровы почв, вылезают каменные кряжи и скалы. Эти камни несут в себе пласты металлических руд. Юго-восточную, предгорную зону Алтайского края именуют – Рудный Алтай. Здесь давным-давно ведётся добыча и выплавка серебра, меди и олова. Так давно, как человечество научилось их использовать.
Город Змеиногорск расположен на скатах невысокой горы Змеиной. Гора вся изрыта карьерами и шахтами. Они давно выработаны и в большинстве своём засыпаны. Лишь возле городского рынка оставлена огромная – метров триста диаметром – воронка. По её крутым откосам вертятся узкие тропки; каждая заканчивается чёрной дырой – входом в шахту. Туда боятся лазать даже мальчишки. Ходят слухи о скелетах, прикованных на цепях к стенам подземных галерей. Заложены эти рудники были ещё при Акинфии Демидове, первом хозяине медных гор. При нём же был построен острог: кусочек вала с двумя пушками виден рядом с дорогой, ведущей наверх, к центру города. Последние горнорудные работы велись здесь более сорока лет назад. С тех пор Змеиногорск постепенно мельчает, скукоживается, превращается в деревню. Лишь три-четыре кирпичных здания елизаветинской постройки напоминают о промышленном прошлом. Местный музей закрыт на неопределённый срок по причине отсутствия посетителей.
Отсюда едем в деревню Карамышевку. За ней пруд, образованный путём перегораживания крохотной речушки; в пруду купается местная молодёжь. По обе стороны речушки – откосы каменистых холмов. На их склонах, сплошь заросших земляникой, попадаются странные заплывшие ямы: как будто солдаты начали долбить в камне окопы, недодолбили и бросили. Это «чудские копи» – древние рудники, возраст которых – две с половиной – три тысячи лет. Некоторые из них недавно были исследованы барнаульскими археологами – это сразу заметно по расчистке и набросанным вокруг отвалам из мелких камушков. Камушки разноцветные. На их поверхности – голубая, синяя, зелёная, жёлтая и бурая окалина – химическое свидетельство присутствия металлов. Бродим по отвалам, глядим под ноги. Костя наклоняется, роется в горке минералов, поднимает один.
– Малахит, между прочим.
Действительно, маленький кусочек прекрасного тёмно-зелёного малахита. Рядом – камушки ярко-лазоревого цвета – азурит. Если поискать хорошенько, то можно найти то, ради чего древние рудознатцы трудились, как гномы, не покладая рук. Камень с желтовато-металлическим отливом, на вес – потяжелее других. Медная руда, колчедан. Вокруг валяются куски породы, наоборот, лёгкой, похожей на застывшую каменную пену. Это шлаки, образовавшиеся при выплавке металла из руды. Значит, и древние плавильные печи должны быть рядом. Возможно, вот те крупные булыжники, слегка оплавленные с одной стороны, – как раз и есть фрагменты разрушенной печи. Сооружения эти были просты: кладка из булыжника вокруг площадки, куда на угли складывали кусочки свежедобытой руды, да поддувало – вот и вся печь. Здесь, очевидно, добывали медь. Есть неподалёку оловянистые породы. Из меди и олова делали прекрасную бронзу, главный материал для ранних кочевников. Из бронзы – оружие, священные кинжалы-акинаки, удила и псалии, зеркала, пряжки, котлы, украшения…
Благополучие древних кочевников, обитателей степей Казахстана, Алтайских долин, Саянских нагорий и Монгольских равнин, покоилось на двух основаниях: на обилии полевых трав, обеспечивавших силу лошадей, поголовье овец, и на близости месторождений хороших медных и оловянных руд, пригодных для изготовления прочной бронзы.
Как это странно – своими руками касаться той механики, которая позволила скифам, сакам и массагетам с победами дойти до границ Геродотова мира! Так и ползал бы по этим склонам, собирая цветные камни и сладкую, подсушенную солнцем землянику, если бы не жара, всё плотнее сжимающая воздух. Надо ехать. Тут неподалёку есть ещё одно местечко, вызывающее историко-культурные ассоциации: Горная Колывань.
Дорога становится веселее: теперь уже не по равнине, а по пригоркам и спускам. Маячат впереди лесистые горы, из сине-зелёного меха которых там и сям вытарчивают причудливые гребни разноцветных останцов. В ложбине между этими цветными горами лежит посёлок Колывань, знаменитый на весь мир своей камнегранильной фабрикой. Всем, кто бывал в Эрмитаже, показывают эту диковину: огромную, совершенно бесполезную ванну на ножке – Колыванскую вазу. Вот она-то здесь и сделана. Из цельного куска камня, такого здоровенного, что пришлось разбирать стену Нового Эрмитажа, дабы втащить изделие алтайских мастеров внутрь императорского музея. Везли, кстати, эту штуковину из Колывани в Питер, кажется, год. На деревянных полозьях.
Вокруг, в выветрившихся скалах, множество месторождений всевозможных поделочных камней. В самой Колывани есть музей, где про них всё рассказано. Но я, честно говоря, так и не смог запомнить десятки многосложных названий. Ну, яшма, мрамор, горный хрусталь, порфир… Такая яшма, сякой мрамор… В обломках этого многоцветья мы получили возможность через пару дней покопаться сами. Есть небольшая заброшенная каменоломня на берегу Колыванского озера.
Это озеро необыкновенно, и путь к нему похож на путь в сказку. Хорошая асфальтовая дорога бежит от Колывани вниз, и по её сторонам появляются вблизи и вдали странные чудовища: ящеры, драконы, богатырские головы. Это всё – скальные останцы, плоды многотысячелетнего выветривания гор. За селом с лирическим названием Саввушка замерли у самой дороги привратники: два причудливых останца, один как жаба, и другой, похожий на танк. Проехали меж ними – и увидели внизу озёрное зеркало, сжатое со всех сторон причудливыми скалами. На дальнем плане – покрытые тайгой сумрачные горы.
Озеро окружено странными произведениями геологического искусства. Такое впечатление, что на его бережках сидели дети великанов и лепили замки, зверей и всяких персонажей своих великанских сказок. Только лепили не из песка, а из огромных валунов. Мяли их, как пластилин, складывали в фантастические фигуры. В этой природной скульптуре, как в облаках, можно угадывать слонов, верблюдов, красавиц и злых колдунов.
Вечер. Жара малость отступила. Мы сидим на каменистом берегу Колыванского озера. Вода его прозрачна. По ней, как скорлупки, в которых прячутся эльфы, проплывают на длинных нитях остроконечные плоды чилима – водяного ореха. Маленькая змейка-ужик проскользнула через тропинку и скрылась в прибрежных кустах. В умягчённом небе и на прокалённых отвесах разноцветных скал поселилась безмятежность. И мы отдыхаем после недели езды. Над костром бормочет чайник. На завтра великие планы: бросок по неведомой, еле обозначенной на карте дороге вверх, в горы. В места с загадочными названиями: Чинета, Чарыш, Сентелек.
Записывать дорожные впечатления трудно: едем, трясёт, а когда не едем, то бродим по курганным полям, лазаем по скалам, выискивая петроглифы, а вечером разводим костёр, ставим палатки, заряжаем электронику от переносной электростанции, именуемой за надоедливый звук «бурбулятором», скачиваем фотоматериалы с цифровых аппаратов на компьютер… Потом становится темно, писать невозможно. А включить свет – вызвать на себя эскадрильи комаров. Поэтому записи в тетрадке отрывочные.
Запись в тетради:
Реки, сбегающие с северных отрогов Алтая, образуют в предгорной части Алтайского края узкие долины, тянущиеся почти параллельно. Между ними пролегают водораздельные хребты, невысокие, но труднопроходимые, поросшие густой тайгой, пронизанные заболоченными ущельями. Наша следующая цель – долина реки Сентелек, притока Чарыша. Чтобы попасть туда, надо сделать немалый крюк, спуститься на равнину и снова подняться. В степи – невыносимый, палящий зной. В воздухе марево. Дороги тонут в пыли.
Несколько часов изнурительной езды по равнине. И вот снова трасса взбегает на холмы, всё выше. Спуски короче, подъёмы длиннее и круче. Появляются живописные ручейки, заросшие кустами. Вот уже и небольшие горки, дорога огибает скалы. У райцентра Чарышское выезжаем к Чарышу: быстрый, игручий, сверкает на солнце. Под вечер, по спуску такому крутому, что горелым запахло от тормозных колодок, скатились к деревне Сентелек. Деревня добротная, благообразная, в такой пожить хочется. Чисто, устойчиво, прозрачно. Белобрысые дети играют на деревенской улице. Дома и ворота срублены из крепких и светлых лиственничных брёвен.
Выше деревни долина сужается, а потом расширяется снова, образуя на левом берегу покатую террасу. Здесь, как страж вечности, стоит необыкновенный курганный комплекс.
Запись в тетради:
Какой магический воздух вокруг этого алтайского Стоунхенджа! Чем был Сентелекский курган для его создателей? Всем. Он – и каменный календарь, и хронометр, и компас, и место погребения грозного вождя, место, на котором совершались тризны, приносились жертвы, куда съезжались соплеменники из ближних и дальних кочевий. И, главное, – святилище, служащее входом в обитель духов, в миры посмертных странствий. На зелёном пологом склоне курганный комплекс выгравирован так уверенно и точно, что без него немыслим весь этот пейзаж, эти горы, эта река, это солнце. Он – центр и хозяин долины.
Выехав утром со светозарного Сентелека, искусанные комарами и мошкой (в Сибири эту мелкую пакость называют мокрецом), мы добрались до Бийска в предвечернее время. Жара сгустилась до невозможности, превратившись в тяжкую белёсую тучу, гасящую всякое дыхание.
Бийск – ровесник Петербурга, стало быть, старше Барнаула на пару десятилетий. Сейчас его исторический центр, Старый Бийск, тих и потёрт, но своеобразен. Кирпичная архитектура с фигурами, иногда замысловатыми, много буйного и диковатого сибирско-уездного модерна. Что интересно – так это краеведческий музей имени В. Бианки, его исторический отдел. Особняк в стиле того же сибирско-уездного модерна. Мозаичные полы лестничных площадок, двери со старинной резьбой, правда, закрашенные толстым по-советски слоем больничной краски. Археологическая экспозиция и эстампажи петроглифов подготовляют нас к открытию того исчезнувшего мира, тени и духи которого ждут нас в долинах Горного Алтая.
Ночью прошла гроза и стало легче: не сорок пять градусов жары, а хотя бы тридцать. Выехали на Чуйский тракт.
К разноцветным вершинам Алтая. 2005–2007
Справка.
Издревле дорогами, пронизывавшими горный массив Алтая, были реки. Прежде всего – великая Катунь и главный из её верхних притоков, Чуя. Вниз можно сплавляться – хоть и с риском для жизни, но быстро. Вверх – подниматься по долинам, преодолевая скалистые хребты и теснины. Путь трудный, опасный, но осуществимый. Он и сейчас манит любителей сильных ощущений: байдарочников, плотовиков, конных туристов. С XVIII века действовала вьючная тропа вдоль Катуни и Чуи из Сибири в Монголию. В сталинские времена трудами комсомольцев-энтузиастов, местных жителей и подневольных зэков построена была автодорога. Сегодня Чуйский тракт – главная жизненная артерия Горного Алтая.
От Бийска дорога идёт по Предалтайской равнине, по дороге мчатся тысячи машин. Езда монотонна, а потому опасна. Так хочется обогнать тихоходный автобус или тяжёлую фуру! Обгон с выездом на встречку – главная причина трагедий. Именно здесь в лобовом столкновении погиб любимец российской публики, актёр и губернатор Алтайского края Михаил Евдокимов.
В тридцати километрах от Бийска – большое село Сростки, родина Василия Шукшина. На сельских улицах, как в кадрах фильмов «Печки-лавочки» или «Калина красная», Василий Макарович живёт и властвует. О нём, о сюжетах и образах его творений напоминает всё: кривые колеи и дощатые заборы, четырёхскатные крыши сибирских изб, крашеные ставни на окнах, музей его имени и, конечно, памятник на возвышающемся над Сростками холме Пикет: босой бронзовый Шукшин сидит на массивном камне, по-мужицки обхватив колени, упрямо глядя в Катунскую даль… Перед памятником – ряды скамей. Здесь проводится ежегодный фестиваль – Шукшинские чтения.
Дорога плавно поднимается по предгорью. Справа то приближается, то удаляется Катунь.
Республика Алтай начинается с появления гор, поста ГАИ и поворота на Горно-Алтайск.
Горно-Алтайск красиво расположен в распадке меж горами. Это единственный, кроме Бийска, город на Чуйском тракте и единственный город в Республике Алтай.
Справка
Республика Алтай разительно отличается от соседнего Алтайского края. Здесь нет промышленных предприятий и железных дорог, да и автомобильных дорог немного. Вся республика, как на верёвочку, нанизана на Чуйский тракт. По мере продвижения вглубь и вверх всё меньше становится примет городской цивилизации, а также и русского населения. Уже километрах в ста от Горно-Алтайска встречаются деревни, населённые в основном алтайцами. Внешнее отличие поселений алтайцев от русских сёл в том, что рядом с избами-пятистенками на участках стоят юрты. Правда, юрты у большинства алтайских племён деревянные, шести-восьмиугольные, крытые корой, рубероидом, а то и металлочерепицей. Живут в них летом, зимуют в избах.
Кстати, о племенах. Прежде русские называли местных коренных жителей «телеутами». Нынешнее самоназвание алтайцев имеет условно-собирательное значение: «алтай-кижи», т. е. «люди Алтая». В обиходе же распространены наименования племен. Меркиты, теленгиты, найманы, куманы… Между прочим, половцы, знакомые нам по древнерусским летописям, – западная ветвь куманов. Меркиты и найманы воевали ещё с Чингисханом. А теперь на тракте, километрах в пятидесяти от Горно-Алтайска, манит проезжающих ресторан алтайской кухни «Меркит». Времена меняются…
Поделиться книгой: