Тридевятые царства России

У села Усть-Сема Чуйский тракт уходит от Катуни в сторону, чтобы снова с ней встретиться через сотню километров. За селом Шебалино начинается подъём на Семинский перевал, подъём долгий, прямой и однообразный. И такой же прямой и долгий – одиннадцать километров – спуск. Высота перевала – около 1900 м: это почти у верхней границы тайги. На этой высоте растут сибирские кедры, сменяя лиственнично-пихтово-берёзовые леса. Поэтому воздух здесь по-особому чист и целебен. На плавной, ровно-покатой вершине перевала – достопримечательность: обелиск в память двухсотлетия вхождения Горного Алтая в состав Российской империи. Впереди и внизу – просторная долина реки Урсул.

Однако в долину Урсула можно попасть и другим путём: от Усть-Семы свернуть с главной трассы и поехать вдоль Катуни в направлении посёлка Чемал. Этот путь сложнее, но интереснее.

Чемальский тракт вьётся над берегом Катуни. Места сказочно живописные. Ниже трассы лежат изумрудно-зелёные ковры пойменных лужаек, обрамлённые кряжистыми берёзами и стройными лиственницами. За берёзами в почётном окружении тёмно-зелёных гор течёт спокойная, сверкающая на солнце вода Катуни. Обычно синяя, прозрачная, она становится зеленовато-жёлтой и мутной после дождей. Эти берега – излюбленные места отдыха тысяч туристов. В выходные дни да в хорошую погоду бывает трудно найти место для стоянки. Всюду палатки, всюду автомобили с алтайскими, новосибирскими, кемеровскими, томскими, а бывает – и московскими номерами.

За Чемалом в одной из скал виднеются недавно пробитые дыры, а рядом – железобетонные конструкции. Здесь в 1980-х годах было начато строительство Катунской ГЭС. Под давлением общественности проект, грозящий гибелью бирюзовой Катуни, был остановлен. Но не отменён. Призрак техногенного уничтожения и сейчас нависает над долиной.

Асфальтовую трассу сменяет грейдерная дорога, чем дальше, тем более узкая, иногда так тесно прижимающаяся к отвесным скалам над обрывистым берегом, что становится страшновато.

Долина сужается. В сорока километрах выше Чемала Катунь пробивает узенький путь сквозь отроги Куминского хребта. В чёрно-красном каменном массиве – узкая и глубокая щель. Русло сжимается в десять раз. Тысячетонные воды гремят. Близ деревни Эдиган над прекрасной и страшной стремниной переброшен подвесной мост; едешь по нему, а он раскачивается. Невозможно не залюбоваться жутковатой, буйной гармонией воды и камня. Это – Тельдекпенские пороги, самое узкое место Катуни.

Справка. Тельдекпенские пороги – узкий и длинный коридор между чёрными скалами. Ширина – 20–40 м (выше и ниже порогов ширина русла Катуни достигает 400–500 м). Максимальная глубина – до 70 м. Высота скальных стен – около 10 м. Огромная масса воды создаёт сильные водовороты и очень быстрое течение. После дождей и таянья снегов преодоление порогов весьма опасно. Возможно, поэтому они пользуются большой популярностью у спортсменов-сплавщиков. Тельдекпенским порогам присвоена III категория сложности.

От Эдиганского моста грунтовка стелется, кружась, в направлении села Ороктой. Отсюда начинается подъём на перевал. Проехать здесь можно только на внедорожнике, да и то не всегда: после дождей грунт раскисает. Кругом тайга. Дорога петляет между прекрасными кедрами. Летом можно собирать молодые кедровые шишки: приятно грызть их мягкую смолистую сердцевину. Неподалёку от перевала попадаются каменные карьеры: здесь раньше добывали разноцветный мрамор. Ороктойским мрамором, кстати говоря, облицован подземный вестибюль станции метро «Таганская» в Москве.

Преодолеваем перевал. Он порос кедрачом. Меж стволами деревьев виднеются безлюдные, покрытые тёмной тайгой горы. За Ороктойским перевалом необозримо-обширный участок тайги обнесён оградой из длинных жердей. Это – маральник. Проехав несколько километров, на склоне горы видим крупную маралуху. При нашем приближении она скрывается в таёжной дебри.

Справка. Марал, или изюбрь, – подвид благородного оленя (некоторые зоологи выделяют маралов в отдельный вид). Один из самых крупных представителей копытных. Обитает в тайге на Алтае, на Тянь-Шане, в Саянах, в Забайкалье. Маралов разводят с целью получения молодых весенних рогов – пантов, из которых изготовляют ценное стимулирующее средство пантокрин.

Дорога спускается вниз. Тайга редеет, отступает. Впереди – широкая степная долина, по которой бежит серая асфальтовая полоса. Мы снова выезжаем на Чуйский тракт.

Вечность за той горой

Вдоль Чуйского тракта и по сторонам от него – великое множество археологических памятников древнекочевнических культур.

Почти на самой трассе возле посёлка Туэкта – поле гигантских курганов, раскопанных полвека назад археологической экспедицией под руководством академика С. И. Руденко. После раскопок они выглядят как фантастических размеров кротовины из камня. В западинах растут деревья и дикий крыжовник. Тут, на широких просторах, образованных рекой Урсулом, – мир совсем иной, чем возле Бийска или Горно-Алтайска. Сёла Шиба, Ело, Каракол, Боочи, преимущественно алтайские по населению, окружены высокотравными степями, где пасутся неисчислимые стада коров, отары овец, табуны прекрасных лошадей. Повсеместно – курганные поля. Духи курганов имеют власть над душами современных жителей этих мест.

Когда мы рассматривали и фотографировали огромные курганы раннескифского времени у деревни Шиба, к нам подошла девушка-алтайка по имени Сынару (что значит «чистая душа»), поинтересовалась, что это мы тут делаем, а в заключение беседы сказала нежно, но твёрдо, с характерным акцентом сибирских инородцев:

– Вы только камни отсюда с собой не берите! – И добавила: – Алтай ведь – святая земля. Тут центр мира. И как вы не боитесь на курганах работать? Страшно! Духи рассердятся!

Как Катунь, сливаясь с Чуей, образует мощный и бурный поток, прорывающий насквозь горные породы, так и Горный Алтай с древних времён был тем местом, где ручейки повседневности сливались, рождая грандиозные потоки исторических событий.

Тому были три причины.

Первая: узловое положение на стыке водных и горных коммуникаций, соединяющих Средний Восток с Сибирью, бессточную область Центральной Азии с просторами Великой Евразийской степи.

Вторая: плодородие и влажность речных долин, где обилие трав даёт летом и зимой пищу табунам лошадей и отарам овец.

Третья: наличие удобных для разработки месторождений металлов, прежде всего меди и олова.

К середине I тысячелетия до н. э. на Алтае, в Саянах и в прилегающих районах Казахстана, Монголии и Джунгарии сложился единый в своей основе горно-степной скотоводческий мир. Его своеобразная и высокоразвитая культура близко родственна культуре причерноморских скифов. С лёгкой руки Геродота этот исчезнувший мир стали называть скифским. Скифы, саки, массагеты, савроматы, загадочные юечжи, а в более поздние времена сарматы, хунны, тюрки распространили традиции кочевой культуры от Китая до Балкан.

Памятники скифо-сакской эпохи – курганные могильники – во множестве разбросаны по долинам и плоскогорьям Саяно-Алтая.

Может, здесь и была родина скифов?

За посёлком Онгудай – подъём из долины Урсула на перевал Чике-Таман. Серпантин, изобилующий крутыми поворотами, вьётся по боку горы. С перевала открывается опьяняющий вид на огромную долину, на уходящие вдаль горные хребты. Спустившись с высоты, тракт снова после долгой разлуки встречается с Катунью.

Горы обрываются в бездну, Катунь гремит внизу по скальному ложу; дорога вьётся узенькой лентой между отвесными кручами; по горам дремучая тайга взбирается… Речка Яломан, горная, холодная, чистая, сбегает откуда-то с заповедных высей к помутневшей от дождей Катуни…

За Яломаном дорога ещё красивее и страшнее. Сверху и снизу отвесные скалы. Меняются цвета: до Яломана – всё зелёное, от него – золотисто-бурое. В тех местах, где горы отходят в стороны, давая место террасам, попадаются скифские курганы.

(Кстати о скифах. В деревне Иня нам долго объясняли всем миром, где купить картошку. «У тёти Вали, в беленьком домике возле больницы, вон там, сворачивать за синим крыльцом, у Скифа». Действительно у «Скифа»: так магазин называется; правда, закрыт.)

И вот подъехали к тому месту, где фотомодельно-красивая Катунь сливается с провинциалкой Чуей. Над их слиянием – высокий скалистый мыс. Огромные пространства видны отсюда, огромен масштаб всего – гор, неба, воды, скал. Прямо напротив нас, на том берегу, по низу гигантской пятисотметровой горы вьётся узенькая ленточка – дорога. Вниз от неё обрыв метров сорок, над ней – отвес метров четыреста. Вверх по Катуни пошла, туда, где возвышается над всем Алтаем белая пирамида Белухи.

Справка. Белуха – гора, венчающая Катунский хребет, самая высокая вершина Алтая. Высота 4506 м. Алтайские названия – Кадын-Бажи («вершина Катуни») и Уч-Сумер («трёхглавая»). Место паломничества альпинистов и туристов-экстремалов. Впервые на её вершину поднялись братья Троновы в 1914 году.

Тракт же наш уходит налево, по Чуе.

Из узкого ущелья выскочили на относительный простор. На том берегу лиственничная тайга поднимается по склону; этот берег – обрыв, высокотравные луга на каменистой террасе. По краю террасы идёт дорога, а над дорогой красновато-ржавые скалы дыбятся, закрывая край неба. Урочище Калбак-Таш.

Тут есть скала, ровная поверхность которой испещрена древними образами-символами – петроглифами. Изображения зверей, лучников, геометризованные женские фигуры разбросаны повсюду. Время от времени кричим друг другу: «Смотри! По петроглифам идешь!» Изображения не всегда удаётся заметить сразу. Техника их выбивки – поверхностная, неглубокая; за тысячелетия они заплыли, поросли лишайником, покрылись пустынным загаром. Некоторые становятся заметны только под определённым углом, при определённом освещении.

Вот неожиданно, когда, рискуя свернуть шею, карабкаешься по склону, – на отвесном участке скалы взору является лучник. Странная голова, как шляпка гриба, подогнутые в коленях ноги, огромный лук со стрелой, нацеленной в сторону тех каменных отвесов, на которых пять минут назад мы созерцали быков с круглыми рогами и забавного волкообразного зверя с длинной выразительной мордой. Вот, поднявшись почти на самый верх, мы застываем перед целым панно, кусок которого давно отвалился и рассыпался, но и уцелевшая часть поражает буйством, причудливостью творческой фантазии древних художников. Разнообразные звери разбросаны по бурой гранитной поверхности в кажущемся беспорядке, а посередине – фигура человека, тоже носителя грибообразной головы. На груди его – непонятный прямоугольник, придающий фигуре сходство со старым телевизором на длинных ножках. Сверху на человека падает зверь, загадочный и огромный; то ли медведь, то ли бегемот с разинутой пастью. Фигура зверя изгибается, повинуясь закруглению камня; задние лапы и хвост лежат на горизонтальной, отполированной временем поверхности.

Если залезть туда, то можно найти других зверушек. Иные фигуры даны в ракурсах, придающих им жизненную динамичность. Вот барс готовится прыгнуть, весь собрался, хвостом бьёт; изображён он в три четверти со спины. А вот хищник с огромными острыми когтями, напоминающий кота-манула…

Калбак-Таш – как привратник у входа в Тридевятое царство.

Горы становятся выше, пространство сжимается. Мы уже на высоте 1100–1300 метров. Заметно меньше стало людей и примет цивилизации. За теми хребтами, что справа, по ту сторону Чуи, где-то далеко угадываются снежные вершины Куркурека.

Справка. Куркурек – гора Северо-Чуйского хребта. Высота – около 3950 м. Эта вершина хорошо видна с Чуйского тракта, особенно из Курайской котловины. Название переводится с алтайского как «гремящий». Действительно, по склонам горы часто сходят лавины и камнепады. А над её вершиной любят собираться грозовые тучи, несущие непогоду вниз, в долины.

Стражи Алтая

На берегу Чуи, недалеко от трассы, над обрывом танцевали журавли. Пара, он и она. Неспешно, безбоязненно. Попеременно подпрыгивали – взмах широченных крыльев, – зависали в воздухе, плавно опускались, подгибая длинные ноги, пружиня и снова устремляясь вверх. Людей не боялись, как будто и не ведали таковых. Можно было подойти близко, на несколько десятков шагов. И от этого танец волшебных птиц казался вовсе нереальным. Заметив, наконец, наше приближение, скользнули с обрыва, взмыли вверх… И, дружно махая крыльями (он вверх, она вниз; он вниз, она вверх), улетели за реку. Тени их протрассировали по каменисто-песчаной террасе и растворились в серо-синем сумраке спускающейся по скалам тайги.

Мы вернулись к машине. Мы думали о том, что – не иначе, силы природы, духи здешних мест послали нам птиц как знамение. Открыли путь туда, где за хребтами и перевалами затаилась прозрачная долина, пронизанная цепочками курганов, прибежище давным-давно умерших царей и цариц. Мы едем туда – от Чуйского тракта навстречу солнцу. От посёлка Акташ на Улаганское плато.

Взбираемся по уклону вдоль речки Чибит. Лог сужается в ущелье, по ущелью, внизу, слева от дороги, речка по камням бежит. Вот водопадик, выше – ещё один, другой, третий – целый каскад. Вода по-горному прозрачна, её брызги явно веселятся на утреннем солнце.

Ущелье всё уже, уже, уклон круче, круче. А горы, сжимающие пространство вокруг, – всё выше, выше. И всё меньше на них таёжной густой зелени; вперёд выступает камень, красные, почти отвесные, утёсы. Скалы совсем теснят дорогу; поворот, другой, третий – и дорога как будто упирается в высоченную красную стену. Тупик?! Но машина проползает по узенькой полочке вдоль нижней кромки скальной стены – и перед нами, как вход в иной мир, открываются Красные ворота. Прорублено в горе узкое лоно, только-только двум машинам разъехаться. По сторонам – два отвесных каменных стража, настолько вертикальных, что даже нависают над нашими крохотными головами. В соответствии с правилами фортификационного искусства, ворота выстроены коленом – делают небольшой изгиб. Кто их такими выстроил? Природа? Человек? Древние греки сказали бы, что сие сотворили титаны. Лишённая растительности скальная кладка красна по-марсиански. Ручей, дающий начало той обильной водопадами речке, вдоль коей мы поднимались, вырывается из-под камней: вода здесь пробила себе собственную дорогу под скалой.

И – совершенно неожиданно, как вторжение исторического грохота во вневременное безмолвие, надпись на камне: «С. Д. Куюков. 16 мая 1946 г. С Богом возвращаюсь на Родину!!!».

Прошли Красные ворота – и открылся расширяющийся простор долины. А у самой дороги – озеро, гладкое, недвижное, кажущееся чёрным. Это озеро называют мёртвым, говорят, в нём не водится рыба. Я бы назвал его не мёртвым, а бездыханным. Совершенно особая тишина стоит над его зеркальной поверхностью. Ясно: мы попали в особенный мир, строгий, величественный и загадочный. А тайга кругом – густая, темнохвойная, лиственница и кедр, меж коими вьётся душистый и цепкий подлесок. Там и сям – заросли рододендрона, именуемого в Сибири багульником. И кусты жимолости, увешанные сине-матовыми крупными терпкими ягодами. В траве у подножий мощных кедров – лилии-саранки и орхидеи-ятрышники.

Постепенно тайга уступает место альпийской растительности. Это значит, мы уже на высоте под две тысячи метров. Широкая равнина, по которой разбросаны озёра, такие тёмные и блестящие, как будто им впрыснули белладонну. Меж озёрами – кочковатые заросли низкого кустарника, жёлтые цветы. А по краю этого пространства – цепи тёмных гор. Они особенно высоки в юго-восточной части горизонта; там белеют, как бы паря в синем небе, снежные хребты и вершины. Ещё подъём в узком ущелье, ещё участок тундры с озёрами. От последнего из них, именуемого Узун-Коль, вновь дорога уходит на перевал. Редкорастущие широкие лиственницы на перевале увешаны ленточками. Отсюда вид во все стороны. Сияют снежные вершины. Вниз спуск – не то что бы крутой, а крутейший, едва хватает тормозов. Через пронизанную солнцем лиственнично-кедровую тайгу подъезжаем к райцентру, столице алтайского племени теленгитов, посёлку Улаган. Отсюда до Балыктуюля ещё километров двадцать.

Среди теленгитов, кстати говоря, много православных. В Улагане и в Балыктуюле живут в основном крещёные теленгиты. В Балыктуюле – большая нарядная церковь; в Улагане новая строится. Это не мешает местным жителям почитать духов – обитателей таинственных курганов. Тем более что курганы эти – не простые.

В Улагане есть музей. Его кирпичное двухэтажное здание красуется на главной улице, обстроенной одноэтажными деревянными домами. Перед музеем – место парадов, шествий и народных гуляний. Вот и сегодня, по случаю субботы, вдоль этого Бродвея фланируют туда-сюда нарядные теленгитки.

Мы же, проехав посёлок насквозь, по широкой всхолмленной равнине, покрытой свежайшей альпийской зеленью, мчимся туда, где таится загадочное и прекрасное урочище Пазырык. Там – пять больших курганов; в них когда-то нашли упокоение вожди племён, господствовавших в высокогорном междуречье Чуи и Чулышмана. Покой их оказался не вечным. Покрытые сакральными татуировками мумии усопших и многочисленные вещи, сопровождавшие их в загробных странствиях, теперь таинственно молчат в приглушённом освещении залов Эрмитажа.

Вход в царство мёртвых

Экспозицию «Древности Сибири» Государственного Эрмитажа нечасто посещают экскурсии. А между тем именно здесь находится одна из главных сокровищниц великого музея. Посетитель, случайно забредший сюда, наверняка остановится перед большой витриной, в которой выставлен хорошо сохранившийся остов лошади, развешаны многосложные украшения сбруи. Выполнены они из дерева, войлока и кожи и выглядят почти как новые, а ведь им две с половиной тысячи лет. В другой витрине – мумифицированная человеческая голова, у которой со страхом и любопытством замирает рассеянный посетитель. Рядом – фрагмент человеческой кожи, сплошь покрытый татуировкой, коей позавидует любой фанатик современного тату.

В отдельном зале, лишённом окон, и оттого сумрачном и таинственном, стоит сруб из могучих лиственничных брёвен – жилище мертвеца. В противоположном углу – высокая колесница, сделанная из узких жердей, на мощных и в то же время кажущихся хрупкими деревянных колёсах. Украшения конского головного убора в виде раскидистых оленьих рогов из дерева, войлока и кожи. Ещё украшения: изящные и в то же время немножко карикатурные войлочные лебеди. Ковры с замысловатым орнаментом. И главное: огромный, во всю стену, ковёр из разноцветного войлока, на котором по углам изображены странные птицы-сфинксы со львиными лапами и человеческими головами, а в середине – несколько раз повторённая композиция: всадник, бравый воин в епанче, с закрученными усами, едет на коне, а перед ним на высоком престоле восседает величественная фигура, то ли мужчина, то ли женщина; в руке она держит сказочное растение с цветами и протягивает его всаднику. Мёртвый владелец всего этого богатства пребывает тут же: его почерневшая мумия лежит в витрине напротив.

Всё это – сокровища Пазырыка. Ещё в 1924 году, обследуя долины Горного Алтая, археологи обратили внимание на группу больших каменных курганов, расположенных в высокогорном урочище Пазырык. Раскопки первого же из них, осуществлённые под руководством М. П. Грязнова в 1929 году, выявили одну особенность пазырыкских погребений: они оказались заключены в мерзлотных линзах, то есть попросту в глыбах льда.

Раскопками следующих четырёх больших пазырыкских курганов в 1947–1949 годах руководил С. И. Руденко. Удалось выяснить механизм образования мерзлоты. Всё дело в том, что очень скоро после совершения погребального обряда, буквально через несколько лет, курганы были ограблены. Грабители нарушили покой мёртвых (что, по-видимому, имело важное ритуальное значение), похитили золото, бронзу и всё то, что им казалось наиболее ценным, а прочее оставили. Через образовавшиеся грабительские ходы в могилы попала вода, замёрзла – и не смогла растаять в условиях высокогорья на почти пятиметровой глубине, под теплоизолирующей каменной насыпью. Это сочетание факторов обусловило не только прекрасную сохранность дерева, изделий из кожи, тканей и войлока, но и состояние конских и человеческих останков. Изучение последних показало, что древние пазырыкцы старались сохранить своих мертвецов от тления: черепные коробки трепанированы, полости тела вскрыты, мозг и внутренние органы и даже часть мышц вынуты, а на их место помещены какие-то травы и смолы, обладающие консервирующим действием. Однако если бы не мерзлота, мумии бы вряд ли сохранились в течение двадцати двух – двадцати пяти столетий.

О специфике работы на раскопках Пазырыкских курганов вот что пишет С. И. Руденко: «…Приходилось использовать сначала горячую, а потом тёплую воду для протаивания могил. Сотни вёдер нагретой воды в течение дня надо было вливать в промёрзлую могилу, а по её охлаждении вычерпывать. <…> Постепенно оттаивающий грунт, насыщенный водой, непрерывно оползал, наполняя могильную яму грязью… Процесс разложения различных органических веществ, в частности, трупов лошадей… при оттаивании возобновлялся, что вместе с температурой в могильной яме, близкой к 0˚, создавало особенно трудную для работы обстановку» (С. И. Руденко. Горноалтайские находки и скифы. М., 1952, с.12–13).

Пожалуй, открытие Пазырыка стало исходной точкой для переосмысления роли Центральной Азии в истории загадочного Скифского мира. В пазырыкских тканях, резных деревянных украшениях, войлочных коврах, в татуировках, коими покрыты мумии, поражает художественная утончённость, отработанность и цельность стиля. Вне всякого сомнения, эти изображения зверей, рыб, грифонов и (великая редкость для скифского искусства) людей – являют собой одну из вершин творчества древних кочевников. Они не уступают ни в чём произведениям из курганов Причерноморья, но, с одной стороны, свидетельствуют о широчайшей географии культурных связей (от Ближнего Востока до Китая), а с другой – явно ближе к истокам древнескифской культурной традиции.

Погребальный обряд пазырыкцев в целом многосложен и тоже по-своему утончён. Глубокие пятиметровые ямы, в них – мощные срубы, настоящие подземные избы; гробы-колоды, покрытые резными изображениями кошачьих хищников; высокие каменные насыпи; сложный обряд бальзамирования. Потом эта колесница: она была обнаружена в могильной яме в разобранном виде. По её конструкции и состоянию видно, что она использовалась очень недолго, по-видимому, только в ходе погребального обряда. Есть предположение, что на ней восседал усопший вождь, совершая последний объезд подвластных ему кочевий. Во всём видна вековая выверенность обряда; на его совершение во всех деталях не жалели времени, сил и затрат. Подсчитано, что на строительство любого из пяти больших пазырыкских курганов было затрачено 3000 – 3500 человеко-дней. Это не считая работ по изготовлению одежды и утвари: по крайней мере часть вещей, помещённых в гробницу, была изготовлена специально для погребения.

Вслед за открытием Пазырыка последовали другие центрально-азиатские сюрпризы. Были исследованы могучие курганы Чиликтинской долины в Восточном Казахстане, курганы Шибе и Башадара на Алтае, курган Аржан-1 в Туве, самый древний из ныне известных крупных памятников скифской культуры (его датируют концом IX века до н. э.), множество других памятников Тувы, Хакасии и Горного Алтая. И наконец, не потревоженный грабителями «царский» курган Аржан-2, потрясший археологов неслыханным количеством и высочайшим качеством золотых изделий. Стало очевидно, что в Сибири состоялось открытие исчезнувшей и забытой цивилизации, древне-кочевнической Атлантиды. Ещё несколько поворотов – и вот за теми холмами откроется нам вход в это царство мёртвых.

Средоточие миров

Он прячется, сей царственный лог, среди поросших роскошными лиственницами сопок и распадков. Проехав Балыктуюль, большое и, судя по всему, зажиточное село, мы сбились с пути и долго бы колесили по увалам, если бы не повстречали женщин, возвращавшихся из тайги с лукошками ягод; они наставили нас на путь истинный:

– Вернуться вам надо в деревню, доедете до развилки, где кафе «Магнолия». А там налево, через речку.

Вот уж чего не чаяли здесь встретить, так это кафе, да ещё с таким названием. А развилку нашли. На развилке красуется указатель: «Улаган. Акташ», и другой – «Балыкча». Это – к устью Чулышмана, к Телецкому озеру. В двадцатые годы, в те времена, когда здесь вёл разведку Руденко и копал первый курган Грязнов, никакой автодороги от Акташа на Улаган не существовало и в помине. Добирались сюда вьючными тропами, на лошадях. И деревни никакой тут не было. Свои первые бесценные находки Грязнов вёз на подводах до Чулышмана, а затем – сплавом к Телецкому озеру, по реке Бие до Бийска.

Вот как раз свернув в этом направлении, поднявшись на укрытый пресветлыми лиственницами пригорок, мы вдруг увидели то, ради чего ехали сюда. Внизу, на пёстрой зелени темнел отвалом камней первый курган. Вышли из машины и спустились вниз пешком. Вот он, Пазырык.

Особенное какое-то место. Небольшой лог, закрытый с трёх сторон круглоголовыми, поросшими лиственничным лесом холмами, открывается и спускается уступами на юго-запад, в ту сторону, куда ввечеру уходит, прячась за далёкие снежные горы Курайского хребта, солнце. Там – бесконечные прозрачные дали. Сочетание огромного пространства и камерной, задумчивой уютности. На сочной зелени альпийского луга темнеют каменные курганы. Четыре больших и несколько малых двумя цепочками возлежат на верхнем лоне долины. Один – отшельник и изгой – в стороне, ниже, там, где луга скатываются к затаёженным распадкам. Он сверху почти не виден, разве что с высоты насыпи самого большого из верхних курганов. И они снизу не видны, кроме как с вершины нижнего собрата. Вот этот, пятый курган хранил в себе, в оледеневшем сердце, сказочное великолепие исчезнувшего Скифского мира.

Курганы сильно повреждены раскопками, проведёнными полстолетия назад. Тогда археологи ещё мало думали о сохранении и реконструкции исследуемых памятников. И всё же, странное чувство охватывает здесь: как будто сходит с неба столп света, пронзающий и землю, и душу человеческую, соединяющий небесный мир с земным, нашим, и с подземным миром мёртвых. Время исчезает. Великая и странная древняя цивилизация возникает из небытия.

В траве вокруг курганов – россыпи земляники. Уже на ущербе июль, но здесь, высоко в горах, природа не торопится, и ягоды созревают на полмесяца позже, чем там, внизу. По чёрным и пурпурным камням карабкаюсь вверх, на курганную насыпь. Вскарабкался. Вниз уходит воронка раскопа. Вот отсюда видно, что за грандиозные сооружения эти курганы. Яма кажется бездонной. Спускаюсь вниз, внутрь. Вокруг, меж камней, разбросаны куски брёвен. Да, это те самые брёвна, извлечённые Руденко из раскопа и не вывезенные по тем или иным причинам. Серая, сухая лиственница. Широкие комли. Одно из брёвен уходит в чёрную дыру там, в камнях и в земле. Дыра заплыла зелёной мутноватой водой. Это похоже на люк затонувшего корабля. Вход в иной мир. Вход, которым теперь уже никто никуда не пройдёт…

Запись в тетради. Курайская степь – Кош-Агач – река Бугузун – перевал Бугузун.

Разбудил дождь. Вчера после Пазырыка всё время что-то чёрное надвигалось из-за горы. Ветер был зверский. А дождь пошёл только под утро, около пяти. Проснулся, думал уснуть, но едва кончился дождь, раздалось топанье по земле и фырканье: стадо коров да табун лошадей, которые здесь ночью бродят без всяких пастухов. Пришлось их гнать, а то потоптали бы палатки. В общем, встали в полшестого. И увидели грандиозное дело. Снежные вершины и ледники Куркурека; они плыли в облаках, белых, серых и чёрных, прямо над сине-зелёными ближними хребтами. Да ещё и солнце принялось по-всякому освещать их сквозь дырки в бесконечных тучах.

Собрались и выехали рано, спасаясь от поднявшегося из травы гнуса. Курайская степь сузилась до новой теснины, белизна Куркурека отошла назад и накрылась чернющей тучей. Стало видно, что на хребтах к северу от тракта за ночь выпал снег. Дорога здесь идёт близко к берегу Чуи и низко, петляет, огибая оранжево-жёлтые и ржаво-красные скалы. После этого сужения начинается Чуйская степь. Вчера Курайская степь казалась сухой, но по сравнению с Чуйской она – оазис. Чуйская – почти пустыня. Нет даже кустов караганника, да и травы почти нет. Коровы ходят, невесть чего щиплют вдоль ручьёв и речек, из коих большинство – пересохшие.

Впереди и справа по трассе видны горы. Это уже Монголия. Монгольский Алтай.

В посёлке Кош-Агач, последнем перед границей, половина населения алтайцы, половина казахи. Русских и вообще европеоидных людей нет. Исключение – пограничники. Вдоль дороги попадаются казахские кладбища. Вот бывают «города мёртвых», а это – деревни мёртвых. Добротные сооружения в виде юрт, башенок, иногда с призрачными стенками из железных прутьев, а иногда из настоящих кирпичей. Иногда же – шест, а на нём полумесяц. В Кош-Агаче и прочих маленьких селениях – всюду совсем новые дома; они отстроены после землетрясения, которое несколько лет назад сотворило здесь большие разрушения.

В Кош-Агаче – праздник. В центре посёлка, на поле стадиона, при огромном стечении народа идут состязания по борьбе – то ли монгольской, то ли тувинской. Шашлыки, палатки. Через улицу – парад юрт. Монгольская юрта, тувинская, две или три казахских, несколько алтайских, характерных для разных племён. И рядом – пазырыкская колесница, да, та самая, очень точно выполненная модель, да ещё с пёстрыми войлочными украшениями. Наверно, и те древние жители этих мест, что похоронили своих мёртвых в здешних курганах, так же съезжались на праздники, жарили мясо на углях, устраивали скачки, состязания по стрельбе из лука и борьбе.

Свернув с Чуйского тракта невдалеке за Кош-Агачем, мы пробираемся в сторону горного массива Монгун-Тайга. Дорога вьётся подле русла речки Бугузун, перебегает с одного берега на другой. И становится всё более условной. Машина с риском для жизни и с нечеловеческим воем проползает по сумасшедшим укосам. Колея уходит в ущелье, местами скатывается на каменистое речное русло. Кое-где на ровных местах видны невысокие каменные насыпи курганов. Суслики перебегают вдоль нашего пути, как будто сдают норматив по эстафете. И жирные рыжие сурки-тарбаганы изредка выныривают из травы и делают стойку на наш УАЗ.

Вот и наступило безлюдье.

Перевал

Под кожицей лягушачьейцаревна-тайга болит.Как в кружевах, в лишайникахзапястья её белы.Мы поднимаемся медленно,выласкивая каждый вдох.Край неба закатной медьювытаивает из-подо льдов.Мы поднимаем головы —и взлетаем в озоновый слой, расколотыйна бездну и горизонт.Глаза – пустые отверстия.Дыхание прерыва…Из воздуха и твердирождается перевал.Стоишь на перевале —чувствуешь Бога.Даже видишь Его.Не потому что близко (хотя и поэтому тоже),а потому. Шёл, шёл, упирался,еле дышал,цеплялся руками за травку,скользил ботинками по камням, видел дно,чем выше – тем больше страхув воздухе растворено.Как подружка в лапах перрона,уменьшаясь, растёт в ничто,менялась перед тобой природа,как возраст меняет лицо.Там, внизу, в луговую юностьвлит черёмуховый кумыс.Выше – тайги угрюмость,трагических скал космизм.Выше – мудрость, скупая тундра.Выше – воздух. Над ним – мертво.Все – туда, и никто – оттуда.Перевал – граница миров.Помню двух велосипедистовпо дороге из Акташа на Улаган.Как они шли вверх! По крутому подъёму!Как Сизифы, как Прометеи!Упираясь ногами в педали,раскачиваясь колёсами,напрягая лица до черноты,вдыхая – «Анх!» – выдыхая – «Дух…» —шли, потому что так надо.Думаю, дошли.Им – открылось.Перевал открывается так.Вокруг просторнеет, редеет.Пихты, кедры, облака, скалы.Выходит свобода из ниоткуда.Невидимое становится видимым.Страннеет дышать.Двери, двери, премудростию вонмем.Деревенеет шаг.Твердь раздвигается без предела.Всходят миры из бездн.Дороги обугленное деревоврастает в шкуры небес.Руки мои – дирижабли.Глаза – пиалы небесного спирта.Яко да под Твоей державоювсегда хранимы – спите.Камушки как мальчишкииз-под колёс разбегаются.Херувими многоочитии(…серафимы шестокрылатии,возвышающиеся, пернатии…)протягивают и забирают.Перевал – неупиваемая воздухо-чаша.Зрение растворяется в никуда.Окаменелые змеи-волны внизу.Оледенелый взмах-дух вверху.Два велосипедиста, еле дыша,втащили свои огненные колёсана перевал —и уставились, замерев,дураки,в вечность.

Белый купол Монгун-Тайги. 2005–2008

Серебряная гора

Эти плавные, как бы пульсирующие, горы можно назвать сердцем великого континента. Монгун-Тайга – особое царство, в которое, как в небесный-подземный мир шаманов, не всякому дано попасть, а вошедший возвращается оттуда другим человеком. Монгун-Тайга изменяет сознание пришельца.

Справка. Монгун-Тайга (в переводе с тувинского – «серебряная гора») – горный массив на юго-западе Тувы, у границы с Монголией, на стыке хребтов Западного Саяна, Алтая и Цаган-Шибэту, почти в самом центре Азии. Главная вершина, тоже именуемая Монгун-Тайга, покрыта обширным ледником. Высота (3970–4000 м) колеблется в зависимости от таяния или намерзания ледовой шапки. Эта вершина – самая высокая точка Восточной Сибири и вообще России к востоку от Алтая. На Монгун-Тайгинском нагорье водятся алтайские горные бараны (аргали), дикие коты манулы и снежные барсы (ирбисы).

Монгун-Тайга – одно из самых труднодоступных мест России. Отправляясь туда, нельзя ничего планировать. Когда доберёшься, и доберёшься ли вообще. Самый надёжный транспорт – вертолёт, но и он частенько отказывается летать из-за погоды. Монгун-Тайга собирает на себя тучи с окрестных долин, они сгущаются, разражаясь устрашающими грозами, ливнями и снегопадами, во время которых видимость исчезает, а альпийские луга и каменистые тундры пропитываются влагой, как губка.

Дорога в этих местах – понятие условное. Сегодня могут пройти колёса «Урала» или уазика, а завтра, может быть, не пройдут. Прольются дожди, колея раскиснет, и будешь сидеть, ждать погоды. Бывает, два дня, а бывает – две недели.

Поэтому здесь не встретишь случайных людей, туристов и прочих праздных. Людей здесь вообще так мало, что их и не видно. Изредка заезжают обитатели нижележащих посёлков порыбачить в горных озёрах. Посёлков в огромном по площади Монгун-Тайгинском кожууне (районе) всего два: Кызыл-Хая с населением в две тысячи человек и райцентр Мугур-Аксы, чуть побольше. Остальное население кожууна обитает в юртах, пасёт овец и яков (по-тувински – сарлыков). Да и эти юрты в большинстве своём раскиданы по рекам, сбегающим с массива Монгун-Тайги вниз. На высокогорье жителей очень мало, может быть, сотня семей на пространствах в десятки тысяч квадратных километров. Поэтому здесь кругом царит первозданность, как в первые дни творения.

…Не было ни черта.Тьма и холод.Тогдаиз Божьего черновикавздулась Монгун-Тайга.Так – Оршэ Хайыркан[7]! —повелел, и сбылось.Черно у неё в руках,по волосам бело.Не было ни земли,ни неба.Единый Лик.Сверху льдами залит,снизу лавой залит.Космос затянут в лимб,портупея туга.Небо —Монгун-Тайга,бездна —Монгун-Тайга.Звёзды снуют – тик-так,пьют глотки телеграмм.Время —Монгун-Тайга,вечность —Монгун-Тайга.Звери вышли из нор,в вихре кружат из горл —выдохом, белизной,волей, Монгун-Тайгой.Травы, что сотворил,кланяются: «Эки[8]!»Все мы капли твои,камень Монгун-Тайги.Маленький я человек,спотыкаюсь, бегу,падаю – вверх да вверх.Возвращаюсь в Монгун-Тайгу.

Туда, где земля граничит с небом

Когда мы пробирались замысловатым путём вдоль монгольской границы, наш уазик засекли с вертолёта пограничники. Потом, в городе Кызыле, командир погранцов по знакомству рассказал об этом нашему шофёру Пищикову. Заодно и поинтересовался: куда ездил, откуда?

– С экспедицией, с археологами. В Монгун-Тайгу через Бугузун.

– Иди ты! – не поверил пограничник. – Там вы на УАЗе никогда бы не проехали!

Мы проехали.