Помоги проекту - поделись книгой:
Справка
Вначале от благоустроенного Чуйского тракта до ближних юрт нас вела нормальная грунтовка; потом – подъём, дорога сменяется колеями, которые веером разбегаются по степи. А потом со всех сторон подступают горы, путь уходит в долину речки Бугузун, местами сужающуюся в ущелье. Дорога то прогрызает чёрно-бурый скальник, то спускается в самое русло, теряясь среди крупного галечника, то выползает на покатый берег. Сейчас, в середине лета, Бугузун – ручеёк, сверкающий посередине широкого каменистого русла. Пройдут дожди – и он превратится в бурный поток, а колея, ползущая по его берегу, станет вязкой и скользкой.
Юрт всё меньше. Там, внизу, они стояли густо, в пределах видимости друг от друга, и группами по две-три; вокруг них бродили тучные отары и многочисленные табуны. Здесь войлочные жилища кочевников расставлены поодиночке, как-то неуверенно жмутся они к зелёным извивам берега. Вот и последняя юрта исчезла за поворотом. Единственный признак присутствия человека – эта перекрученная, как лента Мёбиуса, колея, прорытая могучими колёсами «шестьдесят шестых» и «Уралов». Проезжает здесь машина, наверно, раз в неделю. Наши спутники – суслики, вскакивающие по-солдатски, любопытно бегущие за тенью. Невысокая тайга редеет, сменяется тундрой. Русло делает поворот и уходит в узкое ущелье. По его краю колея круто поднимается вверх – у шофёров это называется «тягун». Уазик рычит и ноет на предельных нотах, раскачивается, кренится; оглянешься – страх берёт: верхушки елей и лиственниц где-то внизу, мы ползём по краешку над ними…
Взобрались, остановились на перевале. Мотор умолк, оглушило безмолвие. Кругом невысокие травы, украшенные синими и жёлтыми цветочками-крапинками. Альпийские луга. Снежники лежат на северных склонах гор; один из них сползает к седловине перевала, к самой колее. Воздух спокойный, чистый, отрешённый, какой бывает только на высокогорье. На перевале стоит оваа – сооружение из жердей и камней, возле которого совершают приношения духам. Разлили водку по стаканчикам, побрызгали духам, выпили. Таков обычай. Ещё надо оставить что-нибудь в дар: хлеба кусок, монетку или ленточку привязать. Чтобы приняла нас великая Монгун-Тайга.
Справка.
Через перевал пролегает невидимая граница миров. На смену грандиозной тесноте Алтая, где высь господствует над ширью, пришла невероятная свобода размаха. Горы раздвинулись. Нет острых, высоких вершин. Буро-зелёные хребты идут волнами в разные стороны. Над ними небо, которого, кажется, больше, чем в любой другой точке земного шара. Смещаются все представления о расстоянии. Вон тот кряж вроде бы близко – а едешь к нему чуть ли не полдня. До озера, сверкающего на дне маленькой уютной котловины – рукой подать, а начнёшь спускаться – так еле ноги дотащишь. И поразительное безлюдье. Аалы – группы по две-три юрты, принадлежащие одной семье – редко-редко попадаются. Маленькие игрушечные овечки вон там, далеко-далеко, спускаются по склонам гор. Их пасут пацанята-подростки. Уверенно сидя на спинах низеньких мохнатых лошадок, мальчишки неторопливо перемещаются параллельным курсом. Рядом трусят кажущиеся совсем уже крохотными собаки.
Колея, по которой мы спустились с перевала, обогнув яркую линзу облюбованного утками озера Ак-Холь, растворилась в подъёмах и спусках. Дальше – только направления. У кого бы спросить путь? Завидели юрту издалека, подъехали к ней. Вышли нам навстречу две женщины и парень лет двадцати; дети любопытно высунулись из-за войлочной стенки. Вид у всех тревожный, настороженный: что за чужаки приехали, зачем? Чужаки здесь бывают, надо думать, не каждый год. Насилу мы с ними объяснились при помощи мимики, жестов и минимального набора русских и тувинских слов. Оказалось, обитатели юрты ждут своих родственников, уехавших пару дней назад в Кош-Агач по этой самой дороге через Бугузун. И волнуются: не случилось ли чего? Дорога-то опасная. Не видали мы их машину? Нет, не встречали никого, не видели, не знаем. Поделились сигаретами и поехали дальше – по луговой целине, определяя направление по компасу.
Подъёмы, спуски… Въехали на очередной кряж, с него спустились к зелени Моген-Бурена, реки, живописно петляющей по широкой котловине между хребтами. Жаркий день быстро сменился ледяной ночью. На рассвете выбрался я из тёплого спальника, отогнул задубевший полог палатки – и увидел совершенно белый мир. Заиндевело решительно всё: трава, тальник по берегу, машина, палатки. А также одежда, повешенная кем-то с вечера сушиться после стирки. Всё бело. Даже камни покрылись как бы влажным белым лишайником. Только горы чёрно-синие, и ослепительный краешек солнца высовывается из-за них.
Веками меняя своё русло, Моген-Бурен образовал террасы. Верх этих террас – ровная степь, поросшая низенькой полынью и распластанным по земле кустарничком. По степи раскиданы курганы. Невысокие, с каменной насыпью. В скифские времена или чуть раньше, почти три тысячелетия назад, здесь поселились скотоводы-кочевники, создатели удивительной горно-степной цивилизации. В Туве и на Алтае раскопаны богатейшие, так называемые царские, курганы, вещи из которых украсили экспозиции Эрмитажа. Монгун-Тайга и в этом сохранила свою особость: археологи выделяют «курганы монгун-тайгинского типа», аскетичные, со скудным набором вещей и оружия. Жизнь тут строга, и погребальный обряд строг. Встречаются погребения в мерзлоте: вода, когда-то давно попавшая в погребальную камеру, замёрзла, и на глубине четыре-пять метров не растаяла; в ледяной глыбе могут хорошо сохраняться органические материалы: дерево, кожа, войлок, тела усопших. Бывают курганы вовсе без погребения. Вчера, проезжая мимо озера Ак-Холь, видели мы на земле огромный каменный круг с расходящимися от центра лучами. Это херексур, древнее, ещё доскифское сооружение, выполнявшее, надо полагать, функции ритуально-поминального комплекса. Таких херексуров много в Монголии, скрытой вон за теми, как будто бы непроходимыми, горами. По-видимому, для древних обитателей этих мест непроходимых гор не существовало.
Мимо чёрных курганов едем, выверяя путь по компасу. Вверх, на кряж, вниз, в долину… уазик, в очередной раз напрягая все силы, вползает по целине, по крутому склону, на гребень… И вот оно открылось – озеро Хиндиктиг-Холь.
Справка.
Здесь как бы незримой пуповиной небо соединяется с землёй. Озеро очень велико, но лежит в протяжённой котловине, внизу, и от этого кажется маленьким. Смещение представлений о пространстве: кажется, что можно протянуть руки и, как чашу, взять эту воду, вбирающую в себя всё небо.
Ничто не движется: низенькая тундровая растительность не шелестит, не шевелится, окутывает каменистые берега озера зеленовато-бурым покрывалом. И над всем этим, где-то далеко и рядом, за плечом, – чёрно-синяя громада, увенчанная ослепительно-белой сферической тиарой. Это вот и есть вершина Монгун-Тайги.
Справка.
Про купол Святой Софии Константинопольской говорят, что он на цепях подвешен к небу. То же можно сказать про Монгун-Тайгу. Её белый купол окружён вздыбленными скалами, как минаретами. Он парит в космосе, опираясь и не опираясь на чёрные спины гигантских каменных стен, спускающихся к нам, к озеру. Тут становится понятно, почему и древние, и нынешние жители этих мест поклонялись горам как божествам. Эта вершина – живая и смотрит прямо в душу. Её безглазый взгляд физически ощущается каждой клеткой тела – аж мурашки по спине. Она соединяет миры: преисподний, из которого вырастают её камни, средний, где суетимся мы, небесный, в котором теряется её белая голова. Три мира шаманских странствий.
Внизу, у озера, крохотные люди копошатся: это рыбаки ловят хариуса. Здешний хариус особый: крупный, округлый, жирный. И невероятно вкусный. Никакая рыба на свете с ним не сравнится, ежели его, только что вынутого из озера, выпотрошить, слегка посолить и тут же съесть. Можно и поджарить – получится лучше форели. Спустившись по заросшим карликовой берёзой и ольхой камням к берегу, мы вступили во взаимовыгодный контакт с рыбаками: выменяли ведро хариуса на пять буханок хлеба и две банки тушёнки. Самое время и место для перекуса.
Но медлить нечего: с запада наползает чёрная туча, а после ливня несколько дней будет не выехать. Путь лежит по краешку берега, по скользким камням, между коими – заболоченная тундра. Уазик прыгает по заросшим камням, как тушканчик. Нас водитель предусмотрительно высадил, и мы, ковыляя по влажной почве и цепкому кустарнику, со страхом наблюдаем прыжки машины. Если, чего доброго, грохнется мостом об камень, засядем мы тут на неведомый срок. Но, слава Богу, опасное место преодолели и машина выносит нас вниз, в долину реки Каргы, где пасутся косматые яки сарлыки. Вершина Монгун-Тайги провожает нас, медленно скрываясь в чёрном мраке, из которого спадают вниз чёрные космы ливня. Через пару часов на том хребте, откуда мы созерцали просторы Хиндиктиг-Холя, закрутятся снежные вихри.
В Туве времени нет. 2005–2008
Дорога от посёлка Мугур-Аксы, разъедаемая мерзлотой и погодными перепадами (летом – плюс сорок, зимой минус пятьдесят), превратилась в сплошную стиральную доску длиной в сто сорок километров. Езда по ней – непрерывная мелкая тряска на скорости, равной скорости телеги. Эта вот трасса, приведя нас к самой монгольской границе, вдруг резко повернула к северу, вверх, в горы. Граница тут, кстати говоря, весьма условная. До недавнего времени обозначалась она деревянными столбами, которые местные жители с той и с другой стороны регулярно спиливали на дрова. И сейчас тувинские и монгольские чабаны со своими стадами частенько пересекают черту, разделяющую суверенные державы.
Справка.
Подъём по крутому серпантину на перевал Коге-Дава. Отсюда начинается спуск в долину реки Барлык. Долина узкая, настоящее ущелье. В самой верхней его части на травяных откосах пасутся стада сарлыков. Для нашего глаза они так же необычны, как мамонты или шерстистые носороги: большущие звери, обросшие шерстью, подобно старым хиппи. Как только ущелье сузилось, стремительно стемнело. Заночевали, кое-как поставив палатки на камнях.
…Утром еле-еле развели костёр: всё кругом белело инеем, а стоило солнцу высунуться из-за лиственниц, растущих по скалам, как всё стало мокрым – хоть выжимай. Едва согревшись, двинулись вперёд. Вот Барлык свернул влево, дорога ушла вправо. Холод и мрак ущелья как-то враз сменился жизнерадостным светом речки Арзайты; вдоль неё спустились в широкую Саглынскую долину. Там, за той горкой – Монголия. Кругом – курганы. Изредка юрты светлеют на серо-зелёном фоне степи. Когда-то, в конце 1960-х годов, здесь работала Саяно-Тувинская археологическая экспедиция Академии наук СССР под руководством ленинградского учёного Александра Даниловича Грача. В долине реки Саглы Грач раскопал несколько курганов скифского времени. И оставил по себе долгую память. Человек подвижный и открытый, он сумел установить с местным населением отношения дружбы и взаимопонимания, что нечасто удаётся учёным. Многие школьники работали в его отрядах (среди них, кстати говоря, был кызыльский школьник Серёжа Шойгу, ныне министр обороны РФ). Знакомством с Грачом местные тувинцы гордятся до сих пор. В этом мы вскоре убедились.
Справка
Пора было подумать об отдыхе. С грунтовой дороги, пронзающей насквозь Саглынскую степь, свернули по ухабам вдоль маленькой речки. Если верить карте, называется она Кюзленги. Её узенькая долинка, ограниченная зелёными грядами, поросшими лиственничной тайгой, манила нас вперёд и вверх. Через десять минут наш уазик под неумолчный собачий лай затормозил возле стойбища. Две юрты, загон для телят, отара, мирно лежащая возле, пасущиеся лошади. И, конечно же, многочисленные дети разных возрастов.
Дождались, пока парнишка унял собак. Вышли из машины. Ритуал приветствий и знакомства. Первыми подбегают дети. В авангарде, конечно, девчонки: черноглазые, энергичные. Подростки – те уже степеннее подтягиваются, становятся поодаль. Характерная поза: ноги пошире, руки за спину, голову чуть набычат – смотрят. Бойцы, араты. Девушки – те вообще в стороне, делают вид, что им все эти приезжие ни чуточки не интересны. Потом уж дверь юрты отворяется, выходит хозяйка, пожилая женщина.
– Здравствуйте, хозяйка, эки!
Пояснение.
Пожилая хозяйка по-русски не говорит совсем – ситуация, типичная для этих отдалённых, труднодоступных районов Тувы. На первых порах наш разговор ограничивается широкими улыбками и дружественными жестами.
Но вот дверь юрты отворяется снова и появляется хозяин, старик. У кочевых тувинцев нет лет, а есть только возрастные степени: мальчишка, юноша, молодой арат, степенный муж, старик. То же можно сказать и про женщин: девчонка, девушка-красавица, молодая мать, зрелая хозяйка, старуха. Каков возраст нашего хозяина? Любой – от пятидесяти до ста лет. По лицу, осанке, повадкам уточнить эти данные невозможно. Худощавая, чуть сутулая фигура, кривые кавалерийские ноги, узловатые ладони, коричневое, обветренное, опалённое солнцем лицо. Широкие скулы, глубокие морщины, узкие глаза. Нос чуть-чуть с горбинкой. Единственная необычная для тувинца деталь: усы и борода. Это, видимо, родовая, наследственная особенность. Ибо зовут его Кара-Сал, в переводе на русский – Чёрный Ус.
Имя это или фамилия? Как посмотреть. У каждого тувинца есть личное имя, а есть прозвание, обозначающее принадлежность к роду. И они могут меняться местами. Есть, скажем, разветвлённые роды-кланы Монгушей, Оюнов, Ондаров, Салчаков и т. д. Но мальчишке вполне могут дать личное имя Монгуш или Салчак. А фамилией станет прозвище или имя родителя: допустим, Кызыл-оол (рыжий мальчик). Любая фамилия может стать именем, но не наоборот. Принесённые русскими имена – Владимир, Валерий, Сергей, – а также тувинские Темир (железо), Буян (благо) и им подобные – в фамилии не превращаются. Что касается женских имён, то тут очень часты имена-прозвища, чаще приятные, и весьма разнообразные: Кара-кыс (чёрная девочка, чернушка), Чечена (разговорчивая), Анай (козочка) – и так до бесконечности, наряду, конечно, со всероссийскими Еленами, Маринами, Ольгами.
Первым делом налаживаем контакт. Старик чуть-чуть говорит по-русски, а наш водитель и мы – чуть-чуть по-тувински. Присутствует и ритуальный момент: беседа – дело мужское. С подростками и женщинами нам лясы точить не пристало. Стоим в кружок по стойке «вольно» между машиной и юртой, объясняемся, помимо мимики и жестов сплетая в замысловатую нить русские и тувинские слова.
– Здравствуйте, эки!
– Эки, здарова!
– Мы вот археологи, ездим, курганы смотрим. Курган, хорум, да?
– Археологи, но! Я знай.
Происходит называние по именам, непременное угощение сигаретами и закуривание. В прежние времена тувинцы, встречаясь, обменивались трубками и, если не спешили (а куда в степи спешить?), то тут же и выкуривали по трубочке. Трубка-данза маленькая, минут на пять-десять.
– Мы из Петербурга, ну, из Ленинграда.
– Ленинград знай, да.
– Тут у вас курганы есть? Хорум?
– Хорум, да, есь, многа хорум.
– Тут ведь недалеко Грач копал. Грач, знаете?
– А! Грач, да! – старик оживляется, улыбка разглаживает его чёрные морщины. – Грач там копал, – машет рукой за гору. – Я у Грача копал. Грач, да!
Вежливая беседа продолжается ещё некоторое время, в течение которого мы узнаём, что у старика Кара-Сала девять сыновей и пропасть внуков. (Дочерей и внучек считать не принято; во всяком случае, хвалиться их количеством.) Старшие сыновья живут далеко: кто в ближайшем посёлке Саглы, кто в райцентре Мугур-Аксы, а кто и в городе. Младший здесь – вот он. А это кто? Это внуки. Следует заметить: старший из имеющихся в наличии внуков лет на пять старше младшего сына. А овец много? Много, да. А лошадей? Тоже много. А коровы? И коровы есть. Оглядываюсь вокруг: парень гонит с гор одну отару, голов двести-триста; другая лежит, пользуясь нежаркой погодой, возле стойбища. Лошади, несколько десятков, бродят вокруг. Стадо коров, тоже немаленькое, пасётся возле речки. Да, скота довольно.
Во всё время разговора старуха и подростки стоят вокруг. Кара-Сал быстро отдаёт какой-то приказ – и двое подростков бегут в сторону отары, девчонки – к соседней юрте. И хозяйка хлопотливо уходит – руководить хозяйственным процессом.
Пока идёт этот самый процесс, наши фотографы успевают, кажется, в полной мере удовлетворить свою страсть к этнофотографии, а Кара-Саловы внуки и внучки – своё любопытство. Одна девчонка тащит маленького чёрного козлёночка – знакомить с приезжими. Другая тянет гостя-фотографа за загородку, где в густом тёплом навозе барахтается телёнок. Надо сказать: детям в тувинских юртах не запрещается ничего. Их никак видимым образом не воспитывают и как будто не замечают. Приезжие им вдвойне интересны потому, что, в отличие от своих взрослых, обращают на них внимание, общаются с ними.
Сижу в машине, делаю записи в дневник, сверяясь с генштабовской картой-километровкой. У приоткрытой дверцы появляется черноволосая и черноглазая любопытная голова: девочка лет шести, типичная Кара-кыс, робко и осторожно заглядывает – чем это бородатый дядька занят. Минут через десять, в течение которых девчушка стоит, не переменив позиции, появляется парнишка чуть постарше. Этот присматривается недолго, потом по-деловому и даже малость с вызовом забирается в салон – мол, смотри, какой я храбрый. С живым интересом ощупывает мою гимнастёрку образца 1946 года. Потом берёт мои карты и вдумчиво их разглядывает, хотя вряд ли умеет читать. Всё это – не говоря ни слова.
Двое подростков приволокли барана, уготованного на заклание. Аккуратно положили на спину. Старик принёс нож, а сам стал рядом. Все дальнейшие операции с хирургической точностью и спринтерской скоростью осуществляли два парнишки лет тринадцати-четырнадцати; старик стоял рядом, контролировал и инструктировал.
Барашка успокаивают; лежит он на спине тихо, даже как будто улыбается. На горле очень острым ножом делают стремительный и длинный продольный разрез, по-видимому, безболезненный. Задача: не пролить на землю ни капли крови. Кровь содержит в себе душу живого существа. Если она прольётся на землю, то душа погибнет; если останется в теле или будет выпита и съедена другим существом – то душа возродится в новом воплощении. Из любви к живому нужно умертвить его без пролития крови. Именно поэтому у древних монголов страшной казнью было отсечение головы, а гуманнее всего считалось переломать приговорённому позвоночник и оставить в степи. Так, к примеру, был умерщвлён старший сын Чингисхана Джучи – скорее всего, по приказу любящего отца.
Один из мастеров держит барана за ноги, а другой запускает руку в разрез, нащупывает там аорту и быстрым и решительным движением обрывает её там, внутри. Баран раза два дёргается, раскрывает пасть, закатывает глаза – и отлетает в лучший мир, даже не успев сказать «бе!». Убедившись, что барашек мёртв (приподняв веко, как это делает врач скорой помощи), отрубают нижние со членения ног и бросают собакам. Копыта да шкура только не идут в пищу, всё остальное будет употреблено. Шкуру снимают без ножа, ловкими и сильными движениями ладоней вперёд, под кожу, от брюха в сторону конечностей. Разрезают брюхо, кровь аккуратно выливают в таз, быстро, чтобы не успела свернуться. Тут к делу подключаются женщины. Хозяйка и её невестка, обитающая, как оказалось, в соседней юрте, разбалтывают кровь с мелко нарезанным луком и чуть-чуть солят: это заготовка для блюда, именуемого «хан». Парни тем временем разделывают тушу; старуха с девчонками принимается за внутренности. Кишки и желудок промывают очень тщательно. Часть кишок готовят для хана: завязывают с одной стороны так, что получается своего рода чулок; туда осторожно наливают кровь с луком и зашпиливают деревянными шпильками. В юрте на очаге уже кипит котёл. Туда бросают голову, рёбра, курдюк, почки, лёгкие, потом – хан. Часть кишок нарезают ленточками, сплетают с салом в косички; это называется чореме, его тоже кидают в котёл.
Кулинарная справка.
Пока в котле бурлит и клокочет, нас приглашают в юрту пить чай. Юрта – особое пространство. Входя в неё, следует знать, что правая сторона женская и гостям там делать нечего. Рассаживаемся на левой стороне, на ковриках. Прямо напротив входа сидит, поджав ноги, хозяин. В прежние времена строго регламентировалось и место, где сидеть, и поза, как сидеть. Чем дальше от входа, тем почётнее. Скрестив ноги, согнутые в коленях, – прилично для солидных людей; молодым и беднякам следует одну ногу, согнув, поставить, а другую положить, поджав. Сейчас всё это уже большого значения не имеет. Но лучше быть внимательным, чтобы не обидеть хозяев.
Сели. Перед нами – банка со сметаной и лепёшки. Тувинская сметана – особая, густая, её режут ножом. Невестка наливает чай в пиалы. Чай непременно с молоком и солью. Он и насыщает, и жажду утоляет. Но прежде чем мы успеваем взяться за пиалы, хозяин достаёт откуда-то большую пластиковую бутыль, полную прозрачной жидкости. Наливает в чашку. Ясное дело: арака. Напиток сей делается путём перегонки из перебродившего молока – хойтпака. И содержит в себе градусы – от семи-восьми до сорока-пятидесяти в зависимости от кратности перегонки. Кара-Сал окунает безымянный палец в чашку, брызгает аракой на четыре стороны – духам. Потом подаёт гостям. Араку положено пить из одной посуды, по кругу. Надо сказать: отличная арака, средней крепости и очень чистая. За аракой идёт уже другой разговор, обстоятельный и неторопливый. Тем более что невестка, сама городская, прилично говорит по-русски и вполне годится в переводчики.
Тем временем хан, рёбра, почки и чореме готовы. Хозяйка вылавливает их и выкладывает на два блюда. Одно, металлическое, подаёт хозяину и нам, другое, деревянное, ставит на женской половине. Из него едят женщины и дети. Подростки в трапезе, кстати говоря, не участвуют. Едим всё руками при помощи ножа. Хозяйка наливает в пиалы и подаёт густую жирную похлёбку из котла, заправив её пшеном. Есть и пить надобно не спеша. Да быстро и не получается: еда уж больно сытная, плотная. Потом и трубки появляются. Курим, разговариваем, понемногу разомлеваем.
Чашка с аракой совершает последний круг, хозяин выливает в неё остаток из бутыли, пьёт сам, а последние капли с размаху выплёскивает назад, через плечо. Пора ехать.
Выходим. Неподалёку от юрты прямо на земле лежит что-то, накрытое овечьими шкурами. Приподнимаем – там целый склад утвари, коей место в экспозиции хорошего этнографического музея.
Деревянная ступа-согааш и к ней пест-бала, тоже выточенный из дерева. Можно не сомневаться, что и сто, и тысячу лет назад кочевники пользовались точно такими же. Выдолбленное из цельного дерева корытце-деспи. А вот вовсе древность: ручная мельница из двух плоских камней-жерновов. Точно такие же находят археологи в комплексах скифского и предскифского времени. Тут же – седельная сумка из кожи, как две капли воды похожая на те, что известны по древнекочевническим памятникам. И кожаные ремешки-тесёмки, узелки на которых сплетены точно таким манером, как это делали древние скифы две с половиной тысячи лет назад. Вещи из той эпохи. Взять их в руки почти так же удивительно, как увидеть живого мамонта.
Прощаемся.
– Четырдым! Ча!
Снова вся молодая поросль сбегается, стоит вокруг. Рукопожатия, улыбки. Садимся в машину, отъезжаем. Метрах в трёхстах от юрты отчётливо видна каменная кладка кургана. Поодаль ещё один. Более двадцати столетий здесь жили кочевники, и жили в общем-то так же, как наш Кара-Сал и его семейство. И сама юрта Кара-Сала стоит прямо на кургане. Если через очаг его жилища провести вертикаль, соединяющую мир живых, мир мёртвых и мир божественных духов, то она пройдёт и через погребение воина-скотовода, умершего две с половиной тысячи лет назад.
Тувинская тетрадь. 1995–2010
Поделиться книгой: