Левая политика. Россия, Украина, Новороссия

Поглощение неолиберальным ЕС стало бы катастрофой для экономики всего Днепровско-Донбасского промышленного региона, крупнейшего в Восточной Европе. Костяком его экономики является угольная отрасль. Какова её судьба в странах Западной и Восточной Европы? Печальная. Если Донбасс окажется в зоне влияния европейской неолиберальной политики, где гарантия, что он не разделит судьбу английских и испанских шахт, Рура, Силезии? Конечно, можно сказать, что в современной экономике угольная отрасль не рентабельна. Что свёртывание его добычи — это «веление времени», сиречь рынка. Возможно, но это способно породить такие социальные проблемы, которые означают либо социальный взрыв, либо решение, предполагающее вмешательство сильного, социальноориентированного государства. Но такового на Украине нет. А то, которое есть, даже не желает таковым становиться, будучи неспособно на самостоятельную внутреннюю политику, соответствующую национальным интересам.

Экономическая интеграция Украины с неолиберальным ЕС на фоне постоянных антикапиталистических волнений, прокатывающихся по всей Европе, роста влияния евроскептицизма, выглядит ещё более проблематичным, нежели вхождение в ТС. Первое может произойти только вследствие политического решения с катастрофическими для украинской экономики результатами, которые уже стали проявляться. Россия при всех её проблемах на фоне многих европейских стран (особенно Юга и Востока Европы) выглядит, скажем так, сносно. По крайней мере в данный момент. И жители украинских обочин в виду прозападной ориентации своего правительства просто не хотят разделить судьбу португальцев, болгар, румын, испанцев, греков и прочих.

Поэтому есть смысл эту войну сравнивать не с чеченской (как это постоянно делает либеральная и левацкая общественность), а со штурмом Белого дома в Москве в 1993 году. Сама логика борьбы за влияние на украинские массы, усложнение задач в связи с военными победами будет толкать лидеров Новороссии справа налево, от националистической риторики к социально значимым проблемам. Последний вздох Новороссии будет вздохом Коммуны. Оставаясь в рамках идеологии «Русского мира» она способна только проиграть. Борьба новоросского движения объективно совпадает с потребностями рабочего класса: так или иначе, оно ведёт вооружённую борьбу с западными корпорациями, проводником интересов которых стало правительство Порошенко. Благодаря его борьбе неолиберализму в Восточной Европе поставлен предел. И ЕС и Путин с этим вынуждены считаться.

Таким образом, уже сейчас можно смело утверждать, что то, о чём только увлечённо болтали леваки всех мастей и во что старательно не верили всех мастей либералы, свершилось: массовое восстание против неолиберального, респектабельного и «гуманного» ЕС. Не прямо, так косвенно — против него. Против перспективы поглощения им. Причём это произошло там, где этого никто не ожидал. В «неправильных» идейных формах (в примитивных и самых доступных для широких масс населения аграрно-индустриального региона, копирующих официальную идеологию России). Без правильной партии (точнее, вообще без неё). Без известных вождей (или вообще без них). Просто взяли, и сказали: нет\ Донецкие «ватники», «гопники», «быдло», «проло», «колорады». Шахтёры, домохозяйки, «пенсы», служащие. Не читавшие ни Арендт, ни Рэнд, ни Троцкого, ни Бакунина. И потому способные действовать не по правилам, а так, как надо и как могут.

С точки зрения общественных интересов, суть не в том, с кем Украина или Донбасс — с ЕС или с Россией, а в том, какая Украина и какой Донбасс с каким ЕС и с какой Россией. От союзников, практикующих неолиберализм, ничего хорошего Украине и Донбассу ждать нельзя. Точно так же, как и ничего хорошего их население не может ждать и от своих буржуазных правительств. Следовательно, Украине и её регионам разумно остаться с тем, кто изменится, изменится не только по отношению к себе, но прежде всего по отношению к ним. Но это для них будет иметь смысл лишь постольку, поскольку изменятся они сами.

Однако, как бы ни менялся в своей внутренней и внешней политике ЕС, вековые социокультурные и экономические связи с Россией будут делать восточный выбор для Украины и её регионов объективно более предпочтительным и оптимальным в условиях сохранения её целостности. Когда связи с Россией нарушаются, да ещё под флагом украинского национализма, ничего хорошего с Украиной в целом не может происходить по той простой причине, что на её территории проживает почти двадцатимиллионное русскоязычное население, становящееся в этом случае мощнейшим дестабилизирующим фактором.

Таким образом, конфликт между официальным Киевом и сепаратистами Юго-Востока Украины оказывается многослоен. Он включает в себя не только и не столько этно-национальные, но и социокультурные, социопсихологические и, что нужно особо отметить, экономические моменты. Причём каждый из них совсем не обязательно может быть осознан. Поэтому нельзя преувеличивать значение этно-национальной (так сказать, «фашистской») составляющей этого конфликта, хотя она и сыграла решающую роль на начальной стадии его эскалации.

3

Вместо объединения людей по социальной — гражданской — горизонтали, мы увидели полный распад гражданского общества Украины. Противоречия между регионами и этносами оказались сильнее, чем противоречия «вертикальные», между социальными низами и власть имущими, прежде всего в силу того, что оба восстания с самого начала выступили под лозунгами и программами, по преимуществу, предполагающими лишь взаимное отталкивание — этно-национальными. Началась эпоха взаимного обмана и самообмана. В итоге на Украине раскололись не только социальные низы, но и власть и собственность имущие, раскололась нация в целом. Не разрушенный и не обновлённый революцией, изнутри раскололся и государственный аппарат — часть его

Заблудившаяся революция перешла на сторону федералистов/ сепаратистов. Раскол коснулся даже силовых структур. Если у России, как известно, непредсказуемое прошлое, то у силовиков Украины непредсказуемой оказалась Родина.

Внешне социальный конфликт на Украине потёк по такому руслу:

«— Убери свой бандеровский флаг!

— А ты свой власовский убери!»

Обе стороны стали называть друг друга «фашистами», что исключило возможность малейшего взаимопонимания и компромисса. Шансы на внутреннюю интеграцию украинского общества «по горизонтали» в какой бы то ни было политической и идеологической форме практически исчезли. Сама идеология гражданского протеста — как Майдана, так и Анти-Майдана — такова, что позволяет олигархическим кланам и зарубежным игрокам легко манипулировать ими. Это является препятствием на пути перерастания протестного движения в социальную революцию. Как и в России 90-х, борьба с символами и за символы на Украине заменила социальную борьбу. Очевидно, что памятники Ленину сносили/охраняли не зря.

Но если на Майдане этнический национализм служил выражением сублимативного характера протеста (сложившегося ещё в советское время), то на Анти-Майдане это явилось условием его выживания. Федераты вынуждены с надеждой смотреть на Россию. Донецкая и Луганская Народные республики уже обращались к ней за военной помощью, хотя ясно, что это для них шаг самоубийственный: никаких «народных республик» правительство Путина на подконтрольной территории не потерпит. Однако ждать помощи больше федератам не откуда. В отличие от Майдана, который, победив, так или иначе уже легитимизировался, стал частью официальной политики, его юго-восточный визави противопоставил себя наличному украинскому государству. Это заставило его искать поддержку у самых широких слоёв гражданского населения (другое дело, нашёл ли он её?). Вот почему все самопровозглашённые республики именуют себя «народными» и выдвигают требования национализации и народного контроля, стараясь разрушить сложившийся властный механизм, словно во времена зарождения Советской власти, практикуя референдумы и стихийное избрание должностных лиц.

Их социальная база — промышленный рабочий класс — по крайней мере пока, расколот и идейно дезориентирован. Самостоятельно рабочее движение на Донбассе развиваться не в состоянии, как, впрочем, и во всей остальной Украине. Этот фактор необходимо принимать во внимание, оценивая революционный потенциал новоросского движения. Но каковы причины этого?

Я советую всем левым и либеральным пуристам, высокомерно относящимся к новоросскому движению, сходить на любой завод, чтобы поговорить с рабочими на мировоззренческие и политические темы, на Украине ли, в России или даже во Франции или Германии. Если даже они не встретятся с откровенным конформизмом, то они услышат многое, что отвратит их от эмпирического рабочего класса. То, что они услышат, идёт вразрез с тем, что они прочли в книжках столетней давности о революционном свободомыслящем пролетариате. Многие рабочие окажутся религиозными, авторитарными, патриархальными, чуждыми проблематике ЛГБТ, равнодушными к свободе слова и акциям «Пусси Райот». Единственное, что их волнует — это зарплата и прочие столь же «низменные» блага. Не читают они Жижека и даже не знают, кто такой команданте Маркос. Если такие рабочие даже начнут бороться за свои права, они будут это делать, шарахаясь от самоназначенных пролетарских вождей, с православными хоругвями в руках, с оглядкой на власти, как это происходит в России на акциях, проводимых КПРФ и официальными профсоюзами. «Революционная» партноменклатура или левацкие чистоплюи, варящиеся в собственном соку уже несколько десятилетий, обзывают их «совками», «гопниками», «ватниками» и т. д. И это, если иметь в виду только слышимое и видимое («дискурс»), может выглядеть справедливым.

Но давайте вспомним, что предшествовало этому идейному состоянию рабочих? Этому предшествовал грандиозный коллапс левых движений и теорий конца XX века. Откуда взяться зрелому рабочему движению? Вспомните, с чего оно вообще началось в России и на Западе! Вспомните про хилиазм Мюнцера и прочих вожаков протопролетар-ских движений позднего Возрождения, про то, что рабочее движение и в России вначале было связано с раскольниками, про то, что даже в Парижской Коммуне марксистов было меньшинство (что не мешало К. Марксу приветствовать её как диктатуру пролетариата). Рабочее движение повсюду в нынешнем мире начинает с нуля! Даже с минусовой отметки — если учесть его прошлый неудачный опыт. Оно всюду сейчас выступает либо как элемент гражданского общества, буржуазного по определению, — если оно противостоит государству, либо в союзе с государством — если оно борется с буржуазией под лозунгом «социального государства». В любом случае нет оснований говорить о существовании развитого, специфически пролетарского, освободительного движения пролетариата в индустриально развитых странах мира, а тем более на Юго-Востоке Украины. Это не значит, что оно не появится никогда, это только означает, что оно сейчас только начинает развиваться вновь и делает это стихийно, методом проб и ошибок. Развиваться как-то иначе, например, в результате чтения умных книжек, оно просто не в состоянии. Такое положение дел должно стать стимулом для теоретической и организационной работы левых, для пересмотра их программ и отказа от мировоззренческих штампов, а они только презрительно фыркают про «неправильный» рабочий класс и про то, что борьба с правительствами происходит в «неправильной» форме. Так делайте лучше — вот и всё, что им можно ответить. А не можете — так не мешайте тем, кто хоть что-то делает. Пусть даже не с портретами Че Гевары, а под российским триколором. Крот истории работает тихо, долго и не роет линейных нор.

Этой закономерной незрелостью рабочего движения, а так же социокультурной, военной и экономической зависимостью новоросских республик от восточного соседа объясняется пророссийско-державный и даже пропутинский характер идеологии федератов, смущающий российского оппозиционера. По необходимости Анти-Майдан оказывается включённым в геополитические игры держав не в меньшей степени, чем киевский Майдан. Однако пророссийско-державной внешностью новоросское движение себя не исчерпывает, равно как не исчерпывал своё содержание национализмом дофевральский киевский Майдан. В обоих случаях мы должны иметь в виду несовпадение их идеологического самосознания с тем, что они представляют собой на практике.

Этой амбивалентностью новорос-ского движения объясняется и двойственное отношение к ней восточного соседа.

В последнее время появилось много спекуляций на тему: «сливает Кремль Новороссию» или «не сливает»? Но давайте уточним, о чём речь. Если в той или иной степени гипотетически предположить, что предметом «слива» является «имперский проект Новороссия», то почему он не защищается по-имперски? Кремль боится лобового столкновения с НАТО? Но поводов ввести войска НАТО на территорию Украины уже более чем достаточно, особенно после аннексии Крыма и уничтожения самолёта с американскими гражданами. Помощь со стороны российского государства Новороссии оказывается, но это пока лишь либо дипломатическая, либо пассивная, объясняемая прежде всего давлением общественного мнения России. Это и понятно: зачем Кремлю все эти эксперименты с национализацией, «народными губернаторами», антиолигархической риторикой и наивными мечтаниями о возрождении Советской власти? Бесспорно, геополитические интересы не дают Москве полностью бросить Новороссию на произвол судьбы, но всё же в большей степени её независимость от шибко «свидомого» Киева, кроме её самой, нужна ещё только гражданскому обществу России как прецедент восстания против неолиберализма и компрадорства. С учётом этого обстоятельства большей поддержки Новороссии, чем есть, со стороны Кремля ждать не приходится.

Даже учитывая возможность закулисных игр, которые в принципе мог вести Кремль на Украине, необходимо признать, что его роль во время самого украинского кризиса свелась только к тому, что он аннексией Крыма и пусть неявной поддержкой Новороссии вскрыл внутренний раскол украинского общества, спровоцировал выход наружу противоречий, которые изнутри разрушали последнее. Только и всего. Раскол не был принесён на Украину извне. Он был «встроен» в её развитие, начиная с Беловежской пущи, с распада советских наднациональных федеральных структур и разрыва экономических связей с Россией. Он обусловлен не только многоэтническим составом населения, но и самой неспособностью украинской экономики к самостоятельному развитию и тем, что за все годы «незалежности» ничего не было сделано для того, чтобы изменить эту ситуацию. Если раньше этого не понимали западные аналитики, планировавшие проникновения НАТО и ЕС на Украину — значит, честь и хвала Путину, он сделал тайное для этих тупиц и их «незалежных» союзников очевидным.

Эхомосковские публицисты любят проводить параллель между АТО в Чечне и АТО против украинского Юго-Востока. Как я уже сказал выше, эта аналогия не точна. Однако в ней есть поучительный смысл. Немаловажную роль в замирении Чечни сыграл подкуп: подкуп населения и главным образом чеченской элиты. Для этого Кремлю потребовались огромные средства, они у него были и есть. Если даже Порошенко удастся нанести военное поражение ополченцам Новороссии, то как он будет замирять население без пряников, которых у него просто нет? Вопрос риторический. Штыками экономические и социокультурные проблемы не решаются, а именно они стимулируют конфликт. Не случайно же либерально-эхомосковская публика их старательно игнорирует, сводя дело к унылой конспирологии (к «спецназу ГРУ»), Прозападный неолиберальный режим, да ещё после уничтожения мирного населения, сможет удерживать мятежные регионы только силой, следовательно, военное поражение ДНР и ПНР будет означать только смену форм их борьбы за независимость вплоть до коренного изменения политического курса Киевом.

Итак, значение того, что происходит на Юго-Востоке Украины, значение новоросского движения, значение сопротивления киевскому правительству, под какими бы лозунгами оно не происходило, под левыми, под правыми, под центристскими или какими бы то ни было ещё, лежит за его пределами. Значение этого движения — в

Киеве, в Москве, Вашингтоне, Брюсселе, где угодно, только не в Донецке и Луганске. Это движение не обрело себя, оно противоречит самому себе постоянно (монархист Стрелков сражается за народную республику и т. д.). Измени Киев, Брюссель, Вашингтон, Москва свою политику в отношении Украины — изменится и содержание этого движения. Но пока признаков таких изменений нет. Стало быть, смысл борьбы Новороссии остаётся прежним: это борьба против угрозы поглощения неолиберальным ЕС Донбасса и всей Украины.

По сути, такое же восстание произошло и в Крыму. Только там местной власти удалось протест населения канализировать в форму поддержки интеграции с Россией.

4

После Женевской встречи 17 апреля 2014 года стало ясно: с реальной независимостью Украины всё по-прежнему: её как не было фактически, так и нет. Несмотря на всю «революционную» эпопею Майдана, судьба украинской государственности решается не народом и даже не правительством, а державами. Можно было бы назвать это «новым Мюнхеном», можно было бы обвинять в этом Майдан или Путина, если бы не одно обстоятельство.

Потерпела полный провал не столько украинская государственность как таковая, сколько провалился буржуазно-номенклатурный проект под названием «незалежность Украины», порождённый распадом СССР и иллюзиями позднесоветского общества. Более того, если иметь в виду экономическое положение Прибалтики, всей Восточной Европы и Закавказья, следует признать, что мы ныне наблюдаем кризис всего постсоветского неолиберальнономенклатурного устройства. Экономического чуда, обещанного либералами 90-х годов, не произошло. Вместо него разразился экономический кризис, особенно безжалостно обошедшийся с экономиками Восточной и Южной Европы. Таков общемировой фон украинских событий, который определяет их внутреннюю логику и их внутренние противоречия.

Сторонникам Евромайдана хочется в ЕС, а дёшево туда не пускают. Дёшево можно попасть в ТС, но туда им не хочется: там сидит «страшный» Путин, который запрещает танцевать в церквях и не любит гей-парады.

Катастрофа постсоветского проекта является делом самой обуржуазившейся номенклатуры и происходит при отсутствии реальной оппозиции. Понятно, что первая будет удовлетворять при этом лишь свои интересы. Однако возвращение Украины в зону российского влияния зависит от того, насколько успешно российская власть сможет решать внутренние проблемы своей страны — вне зависимости от того, понимает ли это наше правительство или нет. Втягивая Россию в украинский кризис, вообще увеличивая её активность на международной арене, Путин ставит перед своим режимом такие задачи, решение которых объективно требует коррекции внутренней политики, требует, кроме кнута, ещё и пряник, мотивирующий население как вне, так внутри самой России, на поддержку Кремля.

Речь идёт о коррекции неолиберального курса в сторону социально-ориентированного управления экономикой. То, что помогло Западу разрушить СССР, теперь может послужить России в активном противостоянии с неолиберальным, переживающим экономические трудности Западом. Если путинский режим окажется не способным пойти на это, он неизбежно проиграет. Но в этом случае может проиграть и гражданское общество России, а выиграть тот же, кто бомбил Югославию.

Таким образом, путинская администрация, активно участвуя в украинских делах, объективно оказывается поставленной перед задачами, не-решение которых повлечёт её внешнеполитическое поражение, полное или частичное. Это уже подтверждается: продолжая внутреннюю неолиберальную политику и ужесточая репрессии против оппозиции, путинское правительство битву за Украину в целом проигрывает. Влияние России ощутимо только на Юго-Востоке за счёт социокультурной проблематики, которая накручена националистическими истериями как на Украине, так и в самой России.

Тем не менее, время работает против неолиберальных киевских властей, подписавших договор с ЕС. С учётом кризиса в самом ЕС, роста евроскептических настроений в Европе, откола от Украины Донбасса, уничтожения там инфраструктуры и заводов «украинскими патриотами» вследствие невменяемости украинских политиков в сфере экономики, можно с уверенностью говорить, что ничего хорошего от евроинтеграции Украине не будет. Европейский выбор продиктован не экономическими потребностями страны, он является выражением массовых общественных иллюзий, на поводу которых идёт киевское руководство. Когда правительство воплощает массовые «идолы театра», страна превращается в цирк. Если этой катастрофической политике Кремль противопоставит собственный более успешный экономический проект, то битва не только продолжится, но и будет выиграна самым оптимальным для Украины и России образом. Во всяком случае, сейчас на Украине, после подписания соглашения с ЕС, социальная альтернатива по необходимости, неизбежно будет облекаться в про-российские формы. Социальная проблематика будет выражаться в рамках социокультурной оппозиции: EC-РФ. Хорошо ли это или плохо, но с этим надо считаться и видеть за этой поверхностью конфликт между объективными интересами страны и интересами правящей группировки.

О том, что коррекция внутреннего курса российского правительства возможна, свидетельствует «лёгкое» кейнсианство, последовавшее после массовых выступлений на рубеже 2011–2012 годов. Оно выразилось в увеличении социальных расходов, в повышении зарплат бюджетникам и обеспечило поддержку правительства со стороны последних. В контексте дальнейших событий всё это выглядит своеобразной экономической «арт-подготовкой» наступательной политики России во время украинского кризиса. Успех на Олимпиаде, о котором чаще всего в этой связи упоминают, не имел бы такого значения без недавних экономических и социальных успехов Кремля, как бы ни скромны они ни были.

Если путинский режим покажет способность эволюционировать в этом направлении и дальше, то мы увидим удивительное, но закономерное ослабление национал-демократического «тренда» массового сознания не только на Украине, но и в других странах ближнего зарубежья. Обыватели всех стран хотят просто жить в соответствии со своими представлениями о нормальной жизни, а не соответствовать лозунгам политиков. Если союз с Россией это им обеспечит — значит, они будут с Россией. В большинстве своём «ев-ромайданутые» украинцы не хотят не просто в «путинскую» Россию, а в неолиберально-номенклатурную, где преследуется инакомыслие, где невозможно честно вести бизнес и т. д. В этом заключается рациональный момент идеологии Евромайдана. Имидж российского государства был сильно подпорчен репрессивными мерами против «Пусси Райот» и участников митинга на Болотной. Массовые антироссийские настроения в Киеве объясняются, среди всего прочего, и этим. Перед Кремлём стоит задача исправить этот имидж.

Правда, то, что активная внешняя политика ставит перед российским правительством новые задачи в политике внутренней, само по себе это не означает, что оно их будет решать и сможет решить. Пока оно их решать как раз не собирается. Пока мы видим, как оно посредством втягивания российского государства в украинский кризис добивается эффекта, позволяющего об этих задачах, скорее, забыть: общественное сознание России успешно переориентировано с внутренних проблем на внешние. В итоге, если на волне массовых протестов 2011–2012 гг. в России стало возникать новое гражданское общество, то теперь его настроения почти полностью выражает путинская администрация.

Среди всего прочего, это означает, что несистемная оппозиция путинскому режиму потерпела крах. Её значительная часть — прежде всего прозападное либеральное и лево-радикальное направление — полностью лишилась политических перспектив без всякой надежды на восстановление, по крайней мере в своём нынешнем идейном и организационном виде. Оппозиция так и не смогла объяснить подавляющему большинству населения страны свои цели и задачи — прежде всего потому, вероятно, что сама их не понимала. Она так и осталась не нужной простым гражданам, как, впрочем, и они ей. За все постсоветские десятилетия российское оппозиционное движение как левого, так и либерального крыла, так и не смогло выдвинуть ни программ, способных привлечь на свою сторону рядовое население, ни теорий, в той или иной степени адекватности объясняющих реальность. Украинский же кризис выявил в оппозиционной среде самую настоящую интеллектуальную катастрофу. Можно сказать даже так: вследствие свержения гражданами правительства на Украине произошла ликвидация гражданской оппозиции в России. Вот какие сюрпризы преподносит История.

Представители оппозиционно-либерального направления в большинстве своём продолжают самоуверенно повторять всё то, что они говорили и раньше. Властям, для того чтобы сократить своё влияние, достаточно просто давать им высказаться. Это проще, чем аресты, судебные преследования и прочее. Для этой цели существуют «Эхо Москвы», Латынина, Новодворская (точнее, тексты, сохранившиеся после её смерти), Макаревич, Каспаров, Навальный и т. д. Как оказалось, на либеральную оппозицию не нужен нож. Даже медный грош не нужен. Дайте ей свободу слова, даже такую куцую, как у нас — этого достаточно. Она расскажет о себе так, что никакая контрпропаганда со стороны государства не понадобится для её дискредитации.

Чуть лучше дела с рефлексией обстоят на левом фланге оппозиции. Так, в самом начале украинского кризиса на сайтах «Рабкор» и «Скепсис» появились статьи леворадикальных деятелей (в том числе и с Украины), содержащие более или менее последовательный самокритичный анализ. Но до преодоления кризиса левого движения в России далеко. Его проблемой является отсутствие широкой социальной базы. Не обладая поэтому возможностями для самостоятельной практики, оно идейно вынуждено примыкать то к либеральному, то к националистическому лагерю. Это касается как «системных», так и «несистемных» левых.

Что же касается ещё недавно усиливавшегося в связи с обострением проблем с гастарбайтерами националистического (в том числе «национал-демократического») движения, то оно оказалось нейтрализованным и включилось в фарватер государственной политики. Как о самостоятельной политической силе о нём можно забыть. Впрочем, несмотря на все свои старания, оно никогда и не было таковым. Теперь оно совсем лишилось политических перспектив: пример Украины слишком наглядно показал россиянам, что может быть с многонациональной страной, если в ней победят националисты.

Рейтинги популярности Путина взмыли вверх, и теперь о его победе на грядущих президентских выборах можно говорить с очень большой долей вероятности.

Эти ошеломительные успехи правительства произошли не в результате победы в войне, не в результате репрессий и не потому, что Путин уже справился с экономическими и другими проблемами страны. Его успех объясняется только тем, что он мастерски смог воспользоваться слабостями своих политических противников — как внутренних, так и внешнеполитических. А эти слабости таковы, что наши граждане, выбирая между оппозицией и правительством, справедливо рассуждают так, что выбирать вообще не из кого, а уж если выбирать, то из двух зол — наименьшее (и привычное): Путина. Их можно понять: они слишком часто оказывались обманутыми, чтобы доверять каждому политическому парвеню. С необходимостью следует констатировать, что путинский режим не исчерпал свои ресурсы и прежде всего ресурсы доверия со стороны рядового населения. А взятые им на вооружение идеологические инструменты — консерватизм и традиционализм — способствуют (отчасти и пока) решению внешнеполитических задач (например, стимулируя у недоброжелательных соседей обострение «русского вопроса»).

Из своего политического и идейного поражения российская оппозиция может извлечь только тот вывод, что условием её политического выживания в новой ситуации является самокритика, осознание своих ошибок и работа над их исправлением. Неоценимы в этом деле уроки украинского кризиса. Какие?

Прежде всего оппозиция должна понять: национализм, как и прозападная ориентация, способны консолидировать политическую активную часть общества в борьбе против режима, но в то же время они служат дискредитации протестного движения. Выступающие под этими лозунгами начинают рано или поздно действовать вопреки своим собственным интересам. Всякая социальная повестка забалтывается, протест «сливается» в пользу новой «патриотической» элиты, «идейные революционеры» становятся полицейскими и карателями, нация раскалывается по этническому признаку. Всё это произошло на Украине в результате победы национал-демократического Майдана.

В связи со всем этим интересен такой вопрос: если бы на волне выступлений 2011–2012 годов в России победил союз прозападных либералов и русских «национал-демократов»? Подобная победа на Украине породила раскол нации и войну с восточным соседом. Не трудно себе представить, что в России победа националистов, как бы ни подчёркивали они свой демократизм, вызвала бы взрыв этнических национализмов внутри страны, гражданскую войну и интервенцию под предлогом «принуждения к миру».

Болотная — это неудавшийся Майдан. Майдан — это удавшаяся Болотная.

Я вовсе не хочу сказать, что протесты рубежа 2011–2012 годов в России были не нужны. Я хочу лишь напомнить о слабости их позитивной программы. Оппозиция должна иметь в виду, что она является подлинной оппозицией не тогда, когда только кипит моральным негодованием «против жуликов и воров». Она становится таковой, когда знает, что предложить взамен их власти, когда предлагаемая ею альтернатива основана не на желании, а именно на знании реальных общественных тенденций, таящих в себе возможность этой альтернативы.

Идти на баррикады имеет смысл только с расчётом на победу. А это значит — с полным осознанием того, что конкретно ты будешь делать после того, как победишь. После победной эйфории наступят будни с их бытовыми проблемами, и ты должен ясно знать, как ты будешь их решать. Если не так, как свергнутая власть, то как? В ответе на этот вопрос должна проявиться ответственность оппозиции. Она только тогда и является подлинной оппозицией, что берёт на себя большую ответственность, нежели власть.

Киевский Майдан инфантильно ушёл от этого вопроса, поддавшись эйфории и наивно доверившись старой Раде. Позитивная программа зимних и весенних протестов в России рубежа 2011–2012 годов отличалась не меньшей смутностью и эклектикой. Хотя при этом в том и другом случае сами по себе протесты были не безосновательны и морально оправданы.

Реакция на эпопею Майдана и Анти-Майдана со стороны российской оппозиции стала открытым ящиком Пандоры левацких и либеральных штампов. Часто они сводятся к следующему суждению: в Киеве произошла «буржуазно-демократическая революция» против «деспотической власти», которая совпала со «становлением нации» и которой противостоит «империализм Путина».

Но, позвольте, возражу я им, режим Януковича, каким бы коррумпированным он ни являлся, был признан легитимным всем мировым сообществом, ибо вполне укладывался в каноны рыночной экономики и формальной демократии, равно как соответствует им и путинский режим, кстати. О какой «буржуазно-демократической революции» тут можно говорить? Какие революционные изменения в украинском обществе произошли или хотя бы наметились после свержения Януковича? И разве «становление нации» происходит не в форме её консолидации, а в форме её глубокого раскола — который и произошёл на Украине?

Что касается «империализма Путина», то он действительно имел бы место, если бы российский президент последовал американским внешнеполитическим стандартам и уже после первой пролитой крови «русскоязычных» в Крыму или на Юго-Востоке отдал приказ ввести танки в «захваченные фашистами» Киев и Львов. При этом опять же, по американским стандартам, он мог бы обойтись и без обнаружения в них фашистов.

Леваки, говорящие об «империализме» Путина часто добавляют к этому слова Ленина о том, что революционеры должны желать поражения своему правительству. Но Ленину-то было что противопоставить своему и чужому империализму — революционный пролетариат Российской империи, способный превратить империалистическую войну в гражданскую! Однако у современных левых под рукой такового нет, и вопрос — будет ли он.

Следя за дискуссиями в Интернете, забавно видеть, как оппозиционно-либеральная и отчасти даже левая общественность, дежурно всегда осуждавшая большевиков за «переворот», приветствует Майдан, прогнавший «Яныка», чтобы потом, не переводя дыхание, описывать возникшую ситуацию в категориях формальной демократии. Запутавшись в собственных штампах, она просто игнорирует проблему соотношения позитивного и естественного права. Защищая демократию, наши прозападные демократы оказались неспособными отличить её от не-демократии. Оказалось, что проблема нашей демократии не столько в том, что она управляема, а, скорее, в том, что она не нужна даже многим из тех, кто её защищает.

Украинский кризис способствовал обострению особой интеллектуальной болезни нашей оппозиции (как левой, так и правой), которую можно обозначить как «Анти-Путин головного мозга». Она выражается в суждениях: все беды в России лично от Путина, и даже когда потребности путинского режима совпадают с общественными потребностями, это рассматривается только как повод объявить последние ложными или результатом «телезомбирования» масс. Здесь мы имеем дело с перевёрнутым вариантом известной формулы: «пункт 1: начальник всегда не прав»; 2. если он прав, то смотри пункт 1».

Однако сложность в том, что «начальник» может-таки оказаться прав, даже не желая этого. Преследуя свои интересы, он вынужден защищать интересы и гражданского общества (в случае с Путиным — объективно поддерживать анти-натовские, анти-неолиберальные и антиэсэсовские настроения на Украине или поощрять внутренний спрос в России). При этом он ничуть не становится от этого лучше сам по себе. Так капитан, ненавидящий свою команду (или равнодушный к ней), вынужден спасать её вместе с кораблём, на котором находится сам — что никак не характеризует его личность с хорошей стороны.

Путин может ставить перед собой любые, самые реакционные задачи (или наоборот, прогрессивные), но решаться они будут лишь постольку, поскольку это совпадёт с реальными общественными потребностями. Из этого как минимум вытекает, что то, против чего следует бороться оппозиции, отнюдь не заключается в человеке по фамилии Путин, а представляет собой нечто большее: особую общественную систему, о которой наша лево-радикальная оппозиция знает мало, а либеральная — ещё меньше.

Правда, в оправдание российской оппозиции нужно сказать, что она действительно оказалась в нелёгком интеллектуальном положении, встретившись с совершенно неожиданным фактом. Для неё экономическая и политическая несостоятельность путинского режима была уже вопросом решённым, когда, по видимости, внезапно, население целых регионов соседней страны, причём регионов культурно и промышленно развитых, ринулось в объятия ненавидимого им Путина. Для прозападного оппозиционного сознания (не только либерального, но и левого) дело усугубилось тем, что это бегство в Россию стало реакцией граждан на перспективу оказаться в зоне влияния ЕС. И вот это совсем непонятно: как могут люди, находясь в здравом уме, отказаться от благ цивилизации? Ведь все уже вроде привыкли, что приличные люди бегут из России, а в неё едут только заведомые неудачники — таджики, приднестровцы, молдаване, кавказцы и так далее.

Напомним читателю, что нечто подобное произошло ещё раньше, зимой 2012 года, в виде массовых «путингов» на Урале. Они возникли в самый разгар оппозиционных протестов и так же повергли оппозицию в недоумение своей массовостью.

Дело стало, кажется, совсем не поддающимся объяснению (особенно для левых), когда правительство Путина во время украинских событий выступило в непривычной для себя роли защитника советских символов и ценностей. Официальный антисоветизм и антикоммунизм поутих. По российским телеканалам прошло документальное кино, прославляющее цветущую Советскую Украину. На украинских пророссийских пабликах в социальных сетях причудливо переплелись советская и державно-российская символика. Активизировалось охранительное неосоветистское движение Кургиняна.

Высказанный мной как-то пару лет назад полушутливый тезис о том, что подрастающее поколение снова будет жить при коммунизме (в смысле при коммунистической риторике правящих слоёв), неожиданно быстро начал сбываться…

Объяснить все эти факты оппозиционное сознание оказалось не в состоянии. В подавляющем большинстве случаев они просто игнорируются. Оппозиционеры, как правило, успокаивают себя байками про «голосование под дулами калашей» (о Крыме), о спецназе ГРУ в Донбассе или про то, что рабочих на «путинги» свозили насильно или обманом. Так, ничтоже сумняшеся, оппозиция воспроизводит конспирологический подход официальной пропаганды, над которым сама же смеётся. Так позорно завершилась её идейная эволюция последних десятков лет: от антисоветизма через антикоммунизм к русофобии. В этом сказалась не чья-либо персональная глупость, это крах всей постсоветской картины мира, восходящей к антисоветскому диссидентству и перестроечной публицистике.

Между тем, всё это может представляться непонятным только тому, кто считает, что просоветская риторика и восстановление прежних, советских, экономических связей как-то противоречит социальной природе нынешней российской власти. Да ничуть. Скорее, они соответствуют ей. Буржуазно-бюрократическая корпорация (постсоветская номенклатура) может говорить какие угодно слова, поклоняться каким угодно символам, если это не противоречит её интересам. В отличие от гражданской буржуазии, она меньше зависит от капризов рынка по той простой причине, что её благосостояние зависит не от прибыли, а от собираемых налогов, точнее, от монополии в сфере перераспределения общественного продукта. К её услугам весь государственный аппарат, включая армию, флот, полицию. Это даёт ей возможность более гибко маневрировать в своей экономической, идеологической и социальной политике. Что ей делать, если её экономические и политические интересы приходят в столкновение с западными конкурентами? Как ей поступать, если она наталкивается на более или менее организованную, более или менее массовую оппозицию? Только искать поддержку у собственного народа — той его части, которая ещё не вовлечена в протестное движение, и удовлетворять, хотя бы отчасти, реальные общественные потребности. А они заключаются в восстановлении всего того, что было разрушено за десятилетия капиталистического эксперимента в России: государственного регулирования экономикой, экономических связей между регионами «ближнего зарубежья» в их прежнем объёме, социально-ориентированной перераспределительной системы и, наконец, универсалистской идеологии. Ко всему этому нашему государству придётся возвращаться, хочет оно этого или не хочет, и не потому, что оно стало или станет вдруг хорошим, а единственно подчиняясь давлению объективной необходимости. Другой вопрос — насколько последовательно. Естественно, что последовательности в данном случае неолиберальному правительству Путина хотелось бы избежать. Только внешнее давление — внешнее и внутреннее — способно мотивировать его двигаться в этом направлении.

Нынешние идеологические кульбиты путинской власти непосредственно связаны с ростом её внешнеполитической активности. Собственные национализм и державность, как оказалось, способны только провоцировать чужие. Укрепление ТС, распространение влияния России на новые территории объективно потребует идеологию, ценности и символы, обладающие универсалистским, наднациональным содержанием. Либерализм, традиционализм, вообще правые идеологии эту интегрирующую роль выполнять уже не в состоянии в силу полной смысловой исчерпанности. Отсюда неосоветизм путинской власти, не прямой, так косвенный. Так или иначе он отражает объективный общественный запрос на восстановление советских связей и системы советской социальной защиты.

Над Киевом и Донецком, над Тирасполем и Новосибирском, даже над Будапештом, Хельсинки и Ригой, над всем постсоветским пространством, в последние годы реет призрак советской страны. Одни молятся на него, другие его проклинают, но так или иначе и он, среди всего прочего, определяет мысли и поступки людей. Оказалось, за 20 лет борьбы с советским прошлым его не только не убили, но сделали ещё актуальнее и привлекательнее его смыслы и символы.

Хорошее помним, плохое забываем. Забыли маразм позднесоветских генсеков, очереди за колбасой, штурмовщину в конце месяца. Забыли блатные отношения, советский общепит, стукачей, «правильные» речи идеологов. Забыли.

Помним советские фильмы, советскую музыку, дружбу народов, бесплатные медицину и образование. Помним виниловые пластинки по 1 р. 45 коп., «Радио-няню», «Клуб знаменитых капитанов», книги Стругацких, Ефремова, Крапивина, Окуджавы — вообще книжный бум, пирожки по 5 коп. Помним «Науку и жизнь», кружки авиамоделистов и прочее.

Плохое забылось, потому что прошло. Хорошее помним, потому что осталась потребность в нём. За 20 лет так и не удалось создать ничего лучше, ничего более универсального и пригодного для постсоветского общества: ни либерализм, ни национализм, ни традиционализм в духе какого-нибудь евразийства так и не смогли всё это заменить.

Во время крымских событий по «Евроньюс» показали такой сюжет. Украинские военные, без оружия, со знамёнами, идут на место своей работы, на аэропорт Бельбек. Их встречают вооружённые россияне — человек 5. Стреляют под ноги. Им на встречу выходит украинец с красным знаменем (это, скорее всего, знамя части, сохранённое с советских времён) и идёт прямо на стволы, говоря: «Что, в советское знамя стрелять будешь?!» Россияне смущаются и опускают стволы вниз. Завязывается разговор.

Это не срежиссированная сценка. Это документ. Он свидетельствует, что Советский Союз ещё жив. Несмотря ни на что. Он жив как идея, как ориентир, как психологический фактор, наконец, как идеологическая потребность государства. Кто-то обрадуется этому, кто-то ужаснётся. И первому я задам такой вопрос: как сделать так, чтобы повторить только хорошее? А второму: что ты противопоставишь ему, кроме того, что уже забылось?

Итак, киевский Майдан, его гражданская революция, заблудился в дебрях националистической и либеральной риторики, как когда-то восстание на Болотной площади в Москве. Он обозначил для России крайне нежелательный вариант развития. Каким путём станет развиваться она, это зависит не только от её правительства, но и от того, насколько прилежно освоит уроки украинского кризиса российская оппозиция. Пока последняя вполне удовлетворялась своим маргинальным статусом и практически не боролась за влияние на широкие массы. Но Украина показала, что их участие является решающим фактором успеха протестного движения. В этом случае никакие государственные репрессии не способны его задавить.

Стать понятной самой себе и стать понятной рядовым гражданам — эти задачи для российской оппозиции, наконец, совпали и превратились в основное условие её выживания в новой политической ситуации.

Конец Путина и начало революции?

Александр Рыбин

На всём русском пространстве по-настоящему свободная политика возможна сегодня только в Новороссии. Свобода для нас скукожилась (или, наоборот, расширилась — в зависимости от того, какими историческими масштабами оперировать) до размеров воюющей Новороссии. Несмотря на попытку российского государства создать два бананово-угольных квазиуродца ДНР и ЛНР, ополченцы на передовой, те, с кем мне довелось пообщаться, воюют как минимум за Новороссию, как максимум за освобождение Украины от ультраправого режима Порошенко. То же самое с активистами местных организаций левого толка.

Прошлым летом, когда Луганская и Донецкая народные республики только появились, аббревиатуры ЛНР и ДНР звучали гордо. Символизировали народное восстание и его идеи. Тогда говорили и о Харьковской народной республике, и об Одесской. Они представлялись как мятежные сегменты, вырывающиеся из-под контроля Порошенко. И логика восстания требовала, чтобы они в итоге соединились в единое образование- в Новороссию. Исторические примеры это подтверждали.

Вспомните, к примеру, Гражданскую войну в России: возникали отдельно от Советской России различные советские или просоветские образования (одна Дальневосточная республика чего стоит) и в итоге собрались в Советский Союз.

Когда в августе 2014-го в дело основательно вмешалась Россия (с одной стороны, да, спасла ЛНР и ДНР от военного разгрома, с другой — сместила народных лидеров вроде Игоря Стрелкова и навязала ненужные Минские переговоры), логика восстания была нарушена. Логика кремлёвских чиновников: разделяй и властвуй. В ноябре выборы глав ДНР и ЛНР окончательно остановили процесс восстания.

Далее советники из России занялись формированием отдельных правительств ЛНР и ДНР, отдельных армий, была утверждена отдельная для каждой республики символика. Идеологизированные ополченческие формирования вроде бригады «Призрак» продолжают использовать термин Новороссия, говорить о необходимости создания Новороссии, критикуют навязываемую Москвой политику разделения.

Современная Россия, авторитарная Россия с либеральной экономикой, идеологией и олигархическим правлением, не может создать тот формат власти, ради которого восстали жители Луганска и Донецка.

Путинской России не просто не нужно, ей вредно иметь на своей границе действительно демократические государства, где не будет места олигархам и будет сведена до минимума коррупция. Поэтому московские советники формируют в ЛНР и ДНР ещё более уродливые режимы, чем путинский.

Однако, в отличие от России, в Новороссии у населения есть оружие и очень много. Кроме того, оно очень идеологизировано. Защитники и сторонники Новороссии уже почувствовали, что они как народ действительно являются силой, они способны отстаивать свои интересы и побеждать. Концентрация активного населения достаточно велика, чтобы там возникло действительно массовое и мощное левое движение. Называться оно может социалистическим, демократическим или коммунистическим — суть его, борьба за народовластие. По моему опыту общения, позитивнее всего в Новороссии воспринимается термин «социализм», определения «социалистический», «социалистическое». К счастью, пока авторитарные системы в ДНР и особенно в ЛНР до конца не оформлены, поэтому достаточно свободы для возникновения и укрепления социалистического движения. В России оно сейчас невозможно — по разным причинам.

Одновременно с созданием квазигосударств ЛНР и ДНР режим Путина пытается впихнуть восставшую Новороссию обратно в состав Украины. Уже появились на границах Новороссии, причём на российской стороне, украинские таможенники. Российские спецслужбы усложняют пересечение границы гуманитарным грузам и добровольцам. Недавно имел место прецедент, когда российские пограничники выдали ополченца украинским спецслужбам. Российские чиновники навязывают переговоры по «возвращению в конституционное поле Украины». Проблема для человека с ФИО Владимир Владимирович Путин, имеющего удостоверение президента Российской Федерации, в том, что любое уничтожение Новороссии (мирным путём или военным) стремительно приблизит его личный конец.

Разбитые отряды ополчения неизбежно уйдут в Россию, сотни тысяч мирных жителей не захотят жить под властью Порошенко (слишком велика ненависть, слишком много крови луганских и донецких жителей на Порошенко) и тоже уйдут в Россию.

Их претензии будут лично к Путину. Потому что это он своей патриотической риторикой убеждал, что «Россия русских на Украине не бросит, Россия в беде не оставит, Россия спасёт». Плюс разочаровавшиеся сторонники Новороссии внутри России. «Пехотинец Рамзан» уже не поможет. Он эффективен, чтобы кошмарить либеральные секты, на большее его сил не хватит. И, кстати, разумны объяснения Игоря Стрелкова, почему он, критикуя либеральное окружение Путина, выступает в поддержку самого Путина.

Стрелков в своих интернет-комментариях пишет: президент России, если полностью не утратил инстинкт самосохранения, должен понимать, что конец Новороссии будет и его концом, поэтому должен стремиться к её сохранению.

Как бы там ни было, Новороссия, что бы с ней ни произошло в будущем, обязательно вызовет революционные перемены в России. Будет ли она в любом формате существовать дальше, что даёт возможность для создания нового народного движения и распространения его на российскую территорию, или её выдавят в Россию, процесс пошёл. Восстание весной 2014-го года на Донбассе уже развернуло ход Истории. И оно уже приняло те формы, которые невозможно без остатка уничтожить массовыми арестами, расстрелами или голодом.

ПОСТСОВЕТСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Российский капитализм: “развитие слаборазвитости”

Руслан Дзарасов

На заре рыночных реформ в странах СНГ видный российский журналист Владимир Познер организовал ток-шоу с многоговорящим названием «Нужен ли нам капитализм?». Передача была задумана как триумф либеральных сторонников капитализма над якобы отсталыми и косными противниками буржуазного общественного строя. В ходе обсуждения академик Станислав Шаталин, авторитетный экономист того времени, популярно объяснил телезрителям суть дела: «Представьте себе пирог, порезанный на равные, но малые части. Это социализм. А теперь представьте себе больший пирог, порезанный на неравные части, но так, что даже малая доля второго пирога больше, чем равная — первого. Это и есть капитализм». Другой гость передачи без обиняков предложил простой и понятный путь в обещанный потребительский рай — государство должно уйти из экономики. То есть освободить место для предпринимательской инициативы простых людей.

В это же самое время по телевидению демонстрировали рекламный ролик, доносивший до зрителей «демократические цели» проводившихся преобразований. Сперва на экране возникала карта России, покрытая дымившимися трубами заводов и линиями электропередач. Для туго соображающих голос из-за кадра пояснил: «Это совокупное достояние страны». Затем из этого богатства вырезался кусочек завода: «А это твоя доля совокупного богатства!» Кусочек превращался в ваучер и послушно ложился на ладонь озадаченного россиянина, который начинал энергично чесать затылок, пока закадровый голос вопрошал: «Что делать с ваучером?»

На упоминавшемся ранее ток-шоу Познер с энтузиазмом объяснял, что приватизация открывала пути к быстрому обогащению для каждого россиянина: «Если вас трое, то у вас есть три ваучера, а это уже возможность начать своё собственное дело. Соберитесь всей семьёй на совет и решите, как использовать ваучеры. Помните, что вы сейчас решаете свою судьбу, судьбу своих детей и внуков!» Последние слова оказались единственной крохой истины, высказанной на этой и на бесчисленном множестве других подобных передач, хотя и совсем не в том смысле, в котором имелось в виду. Прошло совсем немного времени, и рядовые россияне, послушно принявшие реформы, стали свидетелями беспрецедентного падения производства и уровня жизни, невиданной криминализации общества, коллапса образования и здравоохранения, превращения России в полузависимое государство. Пирог национального дохода оказался не только поделён на весьма неравные части, но ещё и изрядно уменьшился и почерствел.

Похожий крах иллюзий о капитализме пережили трудящиеся практически всех бывших советских республик. Чтобы понять, почему ожидания общества оказались так грубо растоптаны, необходимо обратиться к вопросу о природе того общества, которое сложилось на постсоветском пространстве.

Периферия мирового капитализма

После краха Советского Союза, его бывшие республики встали на путь перехода к капитализму. Но это не был и не мог быть переход к высокоразвитому, обеспечивающему высокий уровень жизни капитализму центра. Именно в этом и состоял обман телепередач. В рамках мировой капиталистической системы «новообращённые неофиты» могли занять лишь место зависимой и отсталой периферии. Последовало «насаждение отсталости», описанное Андре Гундером Франком[1]. Как и повсюду в мире оно сопровождалось: